double arrow

Операция «Уран»



Никто не ожидал от Чуйкова стойкости больше, чем крестные отцы плана «Уран». От собственно планирования они перешли к стадии дислокации, размещения сил. Определились направления ударов. С севера – в направлении к юго-западу от Серафимовича. С юга – в район к юго-западу от рек Кривой и Чира. Цель северян (Юго-Западный фронт) – уничтожить третью румынскую армию и вырваться к Калачу. Главное: на третий день наступления сомкнуться с войсками Сталинградского фронта у поселка Советский. Задача Сталинградского фронта – атаковать со стороны озера Сарпа, уничтожить 6-й румынский корпус и повернуть на северо-запад (Советский), где сомкнуться с братьями по оружию (Юго-Западный фронт). А затем, наконец, поспешить на спасение Сталинграда. Донскому фронту предназначалось двинуться вперед из станиц Клетская и Калашинская в общем направлении на хутор Вертячий, чтобы окружить и уничтожить противника в излучине Дона. Затем найти взаимодействие с Юго-Западным фронтом для окончательного окружения всей сталинградской группировки. Юго-Западному фронту предписывалось пройти в течение трех дней более 100 километров; Сталинградскому фронту – более 80 километров за два дня; в тылу противника следовало блокировать его линии снабжения по реке Чир и др. Согласно плану «Уран», основная тяжесть падала на Юго-Западный фронт, именно он должен был, в основном, окружить вражескую группировку между Волгой и Доном.




Вермахт становится слабеющей стороной, трезвое восприятие событий требовало этого признания. Германская армия еще отдает дань привычке методических усилий, но их смысл становится все более туманным. Возможно, при господстве здравого смысла стоило бы подумать об уходе из негостеприимных краев. Зима на Чире или даже Миусе, возможно, сохранила бы динамику сил вторжения. В этот момент германский военный талант должен был бы признать, что Советский Союз не показывает ощутимых и растущих признаков слабости по мере хода Сталинградской битвы и, если уж очень хотелось верить, что «дело решит последний батальон», то этот батальон – как становилось все яснее, не обязательно будет немецким. Но нацистский режим держался не на национальном здравом смысле, а на пафосе всемогущества. Отказаться от доктрины расового превосходства вожди Третьего рейха не могли, это было бы их политическим самоубийством. Но еще более самоубийственным было славословить и надеяться на победу там, где потеря контроля и перенапряжение создавали вакуум, который обороняющаяся сторона не преминула заполнить.



Самая притягательная германская иллюзия – «русские теряют еще больше». Возможно, на конкретных участках это было и так. Но на большом полотне истории огромный народ, обладающий жертвенной природой, только начинал входить в состояние раскрытия внутренней динамики, извлечения невиданной энергии из растущей ненависти к самоуверенному врагу. Этот народ начал с кристальной отчетливостью проявлять свое чувство национального самосохранения. Разочарованное отчаяние первого года войны уступает место убийственной и необратимой решимости отдать все и выстоять. Наверное Гитлер в принципе был неспособен трезво оценить другие народы и владеющий этими народами пафос. А стоявшие рядом были либо индоктринированы, либо корыстны, либо малодушны.

Как пишет английский историк А. Кларк, «в Сталинграде на кону была не только сила воли русских, но всемирная оценка германской мощи. Уйти с поля битвы было бы признанием поражения, которое, может быть, и было приемлемым для отстраненно калькулирующего военного профессионала, но было абсолютно немыслимым для «космической ориентации мировых политических сил». Невозможно для грубого национализма нацистских властителей.

Паулюс способствовал своему краху бодрым изложением цифр и фактов, которые не были адекватной оценкой сложившейся ситуации. Требовалось нечто большее, чем римское спокойствие Сципиона Африканского, сжегшего свои корабли. Вермахт еще обладал колоссальной силой, но он уже начал терять спасительную связь с реальностью. Паулюс хотел выглядеть невозмутимым полубогом на краю пропасти, но он поступал так, рискуя полумиллионом солдат. Паулюс постоянно переоценивал численность массы войск, управляемых Чуйковым. Это создавало у вождей рейха чувство, что 6-я армия осуществляет грандиозную миссию, привязывая к себе столь большие русские формирования. Паулюс постоянно подчеркивал, что его военная машина перемалывает огромную массу советских войск. Это давало дополнительное обоснование сторонникам концепции «держаться на Волге до конца», так как, если 6-я армия поглощает все живые силы Красной Армии, то вопрос о наступательных действиях последней отпадает. Одного этого аргумента было достаточно для «сидения на Волге» как лучшего метода исключить советское контрнаступление.

Расовая кичливость исключила тесное взаимодействие Паулюса с балканскими и итальянскими союзниками. Прикрывавшие фланги 6-й армии румыны были организованы по модели французской дивизии периода Первой мировой войны и вооружены оружием, захваченным немцами у французов в 1940 году. Немногочисленные противотанковые пушки были безнадежно устаревшими. Только в октябре 1942 года румыны получили 75-мм орудия (по шесть на дивизию). Все немецкие наблюдатели отмечали, что румыны строят хорошие блиндажи офицерам, но плохие оборонительные сооружения для основной массы войск.

Что говорила битва интеллектов? Справедливости ради следует сказать, что уже в конце августа Гелен представил высшему германскому командованию анализ возможных инициатив русских. По мнению руководителя военной разведки, таковых было пять:

– получение контроля над городом Сталинградом;

– удар во фланг шестой немецкой армии с дальнейшим продвижением на Ростов;

– наступление на германский фланг в районе Серафимовича и Коротояка;

– наступление на Воронеж;

– атака в западном направлении со стороны Астрахани.

13 октября Гелен изложил ту точку зрения, что ни одна из потенциально возможных наступательных операций русских не начнется раньше осенней распутицы. Однако отметил скопление советских войск, «возможно для операций против фронта Дон». Германская воздушная разведка подтвердила факт скопления советских войск к северу от Дона.

Постепенно волнения стали проявлять фронтовые разведчики. 27 октября лейтенант разведки Карл Остархильд обратился к двум ведущим фигурам 6-й армии – генералам Паулюсу и Шмидту со своими предупреждениями об опасностях со стороны собирающего силы противника. Лейтенант в течение нескольких недель собирал разведданные разного рода, он опрашивал военнопленных, смотрел фотографии авиаразведки, слушал радиоперехват, наблюдал за линией фронта. В результате он пришел к выводу, что «большая численность войск и вооружения концентрируется в районе Клетской… Это ударная армия, вооруженная до зубов, имеющая впечатляющую численность… Ее наступательные планы простираются вплоть до Черного моря». Паулюс, внешне никак не отреагировавший, попросил о дополнительной информации. И спросил, известно ли все это его армейской разведке. Шмидт, предупредил молодого офицера, что на подобный вопрос лучше ответить утвердительно. Остархильд сказал, что известно, но в меньших деталях. Тогда Паулюс сказал своим обеспокоенным собеседникам, что будет просить о дополнительных резервах. После отъезда Паулюса разочарованный Остархильд возвратился к своим картам. Ему не было ясно, восприняло ли руководство 6-й армии смысл его предупреждений.

Перебежчики сообщали о прибытии крупных подкреплений Красной Армии не только на Дон – на севере, но и южнее Сталинграда, напротив германской 4-й армии – в Бекетовке и близ озера Цаца. Обеспокоенность проявила и румынская разведка. Румынские части примерно в десятых числах октября окончательно закрепились на позициях, прикрывающих фланги 6-й армии. Почти сразу же румынская разведка обнаружила скопления сил Красной Армии. Румынский командующий дошел со своими опасениями до Винницы, до «Вервольфа», до Гитлера. Параллельно 27 октября командующий румын, генерал Думитреску, направил Вайхсу доклад, в котором отмечалось возросшее число переходов Дона со стороны советского фронта, постоянные атаки с советской стороны, которые легко можно было интерпретировать как поиск слабого места в румынских позициях, слова военнопленных о прибывающих пополнениях. Паулюс послал в небо разведывательные самолеты, они не сообщили ничего сенсационного, и прилетевший к Вайхсу Паулюс не выразил особой тревоги. При этом нужно учесть, что румыны, взявшие на себя и прежний итальянский сектор, «курировали» по двадцать километров глухой степи каждой дивизией – весьма неплотная стена. И тем не менее немцы не выразили обеспокоенности и постарались успокоить румынского союзника.

Из своего штаба в Голубинке Паулюс обратился к своим войскам, стремясь подвести итоги и обозначить перспективы. «1. Летнее и осеннее наступление успешно завершилось взятием Сталинграда… Шестая армия сыграла значительную роль в контролировании русских войск. Действия руководства и войск во время наступления войдут в историю как преисполненная славы страница. 2. Приближается зима, и русские постараются воспользоваться ее наступлением. 3. Маловероятно, чтобы русские сражались с той же силой, как это было в прошлую зиму». Штаб Паулюса «позитивно идентифицировал» наличие в Клетской «трех новых пехотных дивизий с танками; одна новая бронетанковая, одна новая моторизованная и два новых пехотных формирования». Поблизости от Блинова «два новых пехотных формирования с несколькими танками». Но советское наступление будет не сильнее тех многочисленных попыток наступать, которые вермахт без особого труда отбивал в прошлом.

Почему генерал Паулюс, опытный штабной работник и полководец, пренебрег серьезными предупреждениями? Прежде всего, следует учесть психологический груз, довлевший над ним. Он потерял огромное число солдат, так и не выполнив до конца поставленной перед ним задачи. Возможно, задним числом он думал о необходимости всеми силами захватить Сталинград еще в сентябре. Он, безусловно, излишне надеялся на ОКХ и штаб армий «Б» как на всеведающее руководство, думающее о его флангах. Он не мог заранее представить себе степени слабости союзных румынских и итальянских войск. Не зная будущего, он придал слишком большое значение «Германии, которая смотрит на нас». Германия же не могла поверить в беззаботность одного из лучших своих генералов.

Паулюса раздражала критика, подобная жестким высказываниям генералов люфтваффе. 1 ноября Фрайхерр фон Рихтгофен приступил к нему с прежними высокомерными критическими замечаниями, действовавшими на самолюбие Паулюса. «Подлинным объяснением (отсутствия успеха. – А.У.) является усталость как войск, так и командования, а также жесткий армейский консерватизм, который приемлет в качестве нормы наличие одной тысячи солдат на фронте там, где полагается быть двенадцати тысячам, который ведет генералов лишь к самодовольному оглашению своих приказов». Паулюс не очень легко воспринимал эти косвенные и прямые упреки от воздушных сил, которые теряли контроль в воздухе, не подвозили достаточно припасов и в то же время сурово судили солдат, державшихся в сталинградских катакомбах из последних сил.

В отличие от многих германских военачальников, командующий воздушным флотом генерал Рихтгофен делал все возможное, чтобы затормозить концентрацию советских войск. Его самолеты бомбили Серафимович и Клетскую, он всячески стремился нарушить движение поездов по единственной железнодорожной ветке, служащей снабжению русских армий. Его летчики видели, что русские на понтонах пересекают только начинающий замерзать Дон. В его дневнике мы читаем о снедавшем его беспокойстве. «12 ноября. Русские решительно осуществляют свои приготовления к наступательным действиям против румын… Их резервы уже сконцентрированы. Интересно, когда же начнется наступление?… Орудия уже занимают боевые позиции. Я могу надеяться только на то, что русские пробьют не слишком много отверстий в нашей обороне!»

Интуиция не подводила и злого гения германской пропаганды – Геббельса. 15 ноября официоз – газета «Дас Райх» – поместила его статью, весьма отличающуюся от царящей бравады. Складывается впечатление, что Геббельс исподволь начал готовить немцев к не всегда триумфальным новостям. Впервые министр пропаганды говорит, что «на кону стоит национальное существование. И дороги назад нет». Даже начальник штаба сухопутных сил Цайцлер позволил себе пессимистическую ноту: «Если мы не сможем найти решение сейчас, когда русские испытывают реальные трудности из-за блокирования Волги льдом, тогда мы не сможем найти его никогда».

А приготовления советской стороны уже шли полным ходом. Со стороны Москвы и Урала гремели тяжело груженные составы с техникой и людьми. Прибыло более двухсот тысяч человек. Пришла 5-я танковая армия, на юг сдвинулись десять стрелковых дивизий, один танковый и два кавалерийских корпуса, двадцать артиллерийских полков, шесть полков «Катюш». По одноколейному пути прибыли десять тысяч лошадей кавалерии, сотни танков – 900 новых Т-34, тяжелая артиллерия. Прибыли 115 дивизионов «Катюш», 110 авиаполков – 1100 самолетов, половина артиллерийского резерва страны. Собиралась огромная сила. Разгрузочными пунктами были Серафимович и Клетская – в 200 и 160 километрах к северо-западу от Сталинграда. Солдаты принимали присягу у полковых знамен, новобранцы получали оружие. В свободное время они много пели. Деморализованные войска не поют.

Проблема подготовки осложнялась тем обстоятельством, что и Юго-Западный и Донской фронты имели, как уже говорилось, всего лишь по одной железнодорожной линии и вся подготовка к сражению висела на волоске: любой удачливый немецкий летчик мог сбросить бомбы на подлинную линию жизни огромного фронта. Юго-Восточное и Рязань-Уральское направление железной дороги взяли на себя основной груз перевозок. В начинающую подмерзать землю вонзились топоры и лопаты, началось строительство дополнительных веток. В районе вокруг Сталинграда теперь крутили баранку водители 27 тысяч грузовиков, проклинающих податливый чернозем. Именно в это время Сталин просит Черчилля о грузовиках.

В конечном счете войска были сведены в четыре танковых корпуса, три механизированных корпуса и четырнадцать независимых танковых бригад. И все это на фронте в семьдесят километров, что представляет собой самую большую плотность войск во всех имевших до сих пор место кампаниях на советско-германском фронте.

Жуков подводил войска к городу, а город застыл в смутном ожидании. «Иногда тишина обескураживала больше, чем грохот разрывов над городом, который казался вымершим. Но город продолжал наблюдать, хотя никто уже не мог отличить ночь ото дня. Даже в эти короткие периоды тишины каждый завод, каждый разрушенный дом пристально рассматривали все окружающее. Всевидящие глаза снайперов следили за малейшим мановением, за любым маневром противника. Группы снабжения, нагруженные минами и снарядами, спешили вдоль окопов, зигзагообразно расположенных между руин. С высоты верхних этажей следили за местностью артиллерийские наблюдатели. В подвалах командиры склонились над картами, помощники печатали на машинках, передавали сообщения, давали солдатам указания. Минёры, занятые своей опасной работой, копали подземные ходы, стараясь найти ходы противника».

За пределами города Рокоссовский и Еременко строили три линии обороны. Третьим их партнером – командующим Юго-Западным фронтом (63-я, 21-я, 5-я танковая, 17-я авиационная армия) стал генерал-лейтенант Ватутин. В его фронт вошли лучшие, проверенные части из Донского и Воронежского фронтов. Начальником штаба у Ватутина стал генерал Стельмах – один из лучших артиллерийских офицеров. Командующим танковой армией – генерал Романенко, который еще в далеком 1940-м году выступал перед командованием Красной Армии об операциях прорыва, который весь 1941 год грудью встречал немецкие танки. По просьбе Ватутина командующим его авиацией стал генерал Красовский.

Генерал Батов принял командование 4-й танковой армией. Естественно, первым же вопросом начальнику штаба армии был вопрос о численности его армии. Тот ответил, что его армия по праву может называться «четырехтанковой», так как в ней ровно четыре танка. Но недолго. Ночью по полустанкам гремели эшелоны с уральской броней, родина на этот раз бросила в бой все свои силы. И молодые танкисты с любопытством смотрели на неистребимое зарево на горизонте. То горел и стоял на смерть Сталинград. Батов занял место на крайнем правом фланге Рокоссовского, его задача была едва ли не самой важной во всем раскладе сил. Рядом стояла 24-я армия Галанина и 66-я армия Жадова.

Но продержится ли город? Чуйков перешел в четвертый (за семь недель) командный пункт. На этот раз построенный капитально в форме буквы Т в глубине большого утеса, позади 284-й дивизии, с выходами к Волге, прикрытый десятиметровой толщей земли. Но армия его таяла. Шли жестокие рукопашные бои. Единицы оставшихся в живых людей Жолудева влились в 118-й полк полковника Ивана Людникова, как и остатки 308-й дивизии Гуртьева. В Сталинград в эти тяжелые дни пришли всего семь тысяч защитников. А Чуйков знал, что Паулюс готовит новое наступление, направленное на промышленную зону. К нему прибыла известная австрийская дивизия «Хох унд Дойчмайстер», перед которой была поставлена задача прорваться на «Баррикады». Чуйков переформировал свои силы, но заволжская артиллерийская поддержка начала слабеть. Она начала перемещаться в неизвестном направлении. Что-то происходило поблизости. В воздухе повисло ожидание.

Полковник Людников открытым текстом, без всякого кода говорил о своих неимоверных трудностях Чуйкову (не называя того по имени). Тот обещал помощь, но как-то не твердо. И Людников мог понять командарма – по Волге плыли нарождающиеся льдины, суда в этой ледовой обстановке не могли осуществлять обычные рейсы. Левый берег терял свою спасительную значимость. Нашествие «пионеров», выжигавших подвалы, ослабило героический гарнизон. Появились и свои герои. Среди них «Ролик» – группа из четырех отчаянных бойцов, о чьих подвигах передавали из уст в уста. Но все это мало утешало. 14 ноября Чуйков докладывает командованию фронта: «Не прибыло ни одно судно. Поставки припасов сокращаются три дня подряд. Подкрепления не прибывают, и наши войска ощущают острую нехватку в боеприпасах и продовольствии… Дрейфующий лед полностью перерезал связи с левым берегом».

Переправа из-за германской авиации занимала вместо мирных 50 минут – 5 часов. По Волге поплыли нарождающиеся льдины, это, как уже говорилось, грозило полностью парализовать проход через Волгу. Но инженеры-путейцы уже наладили выше и ниже битвы пятьдесят понтонных мостов. Нужно было спешить, северный ветер уже обещал ледостав. До 15 ноября эксплуатация переправ осуществлялась только ночью, но затем – ввиду поджимающего времени – поток пошел во все время суток. И все же ночью автомашины и танки шли без огней, а днем они тщательно камуфлировали себя от воздушных неожиданностей. Решено было, что за танками Батова, решающими основную задачу быстрого прорыва и окружения в пятикилометровой полосе наступления, последуют войска на грузовиках – новая черта этой механизированной войны. Толбухин пробивал фронт на 25-километровой полосе наступления. 16-я авиационная армия Руденко прикроет танки Батова сверху. Пожалуй, впервые в этой войне мы серьезно учились решающему взаимодействию брони и дюралюминия. Танки и кавалерия получили название «эшелон развития успеха». Их скорость и точность решали все.

Канун

Начиная с 25 октября подготовка вступает в решающую стадию. Жуков, Василевский и Воронов покинули войсковые порядки, их задачей отныне было следить за общей картиной, фиксировать стратегические изменения, осуществлять главную схему. Они уже знали состояние дел у Рокоссовского, Еременко и Толбухина и верили в русское счастье. В конце октября Ставка называет днем «Х» 9-е ноября. Танки и ударные части выдвигаются на ударные позиции. Но подвели редкие русские коммуникации, не все танки получили дизельное горючее, не все ударные группы – боекомплект.

Москва собирает силы страны в пружину. Частью этого процесса стало введение 9 октября единоначалия, ликвидация комиссарских должностей на всех уровнях – от взводов и рот вплоть до армий и фронтов. Теперь виза комиссаров на оперативных приказах отменялась. 122 тысячи политработников просто влились в армию. Офицерское положение было теперь укреплено, их инициатива теперь поощрялась. Общий дух армии и народа в целом был таков, что рассусоливание передовиц, оглядка командиров, невольный разброд среди подчиненных стали мешать святому делу. Новый замполит уже не претендовал на часть командирских функций. Офицеры надели новые мундиры – традиционные кители русских офицеров. А скоро золото погон напомнит старые добрые традиции. Не следует, разумеется, думать, что золотой погон немедленно раскрепостил командира, над которым долгие годы довлела лютая дисциплина, субординация до пределов атрофии воли. Но постепенно новые руководители войск мобилизовали лучшие качества просвещенного народа, их волю теперь скрепило самоуважение, вера в собственные силы. Стал рассеиваться туман ужаса перед врагом, часто бывшим гораздо быстрее, энергичнее, инициативнее. Гордое чувство самодостаточности, веры в свои силы сменило окрашенное фатализмом молчание.

Здесь, пожалуй, есть смысл сказать о наконец-то найденных самородках – начальнике Генерального штаба и начальнике оперативного отдела Генерального штаба. Впервые за многие годы характер стал критерием выхода в руководство. В июле 1942 года генерал Александр Василевский становится во главе главного планирующего органа армии. За его плечами опыт Первой мировой войны и сражений гражданской войны. Его быстрый ум позволял молниеносно оценивать обстановку, позволял подняться над второстепенными обстоятельствами и определить главное, определяющее. То был прирожденный стратег, его взгляд видел следующий шаг противника. В то же время колоссальная память фиксировала все необходимые детали, все обстоятельства будущего боя.

Семерых генералов – одного за другим сменил Сталин, прежде чем нашел нужного начальника оперативного отдела генерального штаба. 11 декабря 1941 года им стал сорокашестилетний Алексей Антонов. Калибр человека определился сразу – приехав в Москву, молодой генерал не бросился к вседержителю, а провел неделю в тщательном изучении карт и данных. Только во всеоружии знания он пришел к Верховному главнокомандующему, и трудный Сталин нашел с ним общий язык, не гнетущий раскрепощенное воображение и волю стратега новой армии. Спокойный и разумный главный штабист ценил спасительные и действенные идеи, его работоспособность и уравновешенность смягчали порывы Верховного. И заместитель Антонова генерал Штеменко был цельной и уравновешенной натурой. Руководство вооруженными силами обрело цельные личности, в которых здравый патриотизм при всех обстоятельствах свято стоял над жгучим авторитетом власти. И хотя новые руководители Генштаба были предельно требовательными людьми, им чужда была паранойя, суровая сдержанность их только мобилизовывала. Общий коллективный разум поглощал периодические вспышки Сталина, молчаливо (несвойственно для себя) уступившего важные командные высоты. Только эта трансформация военной власти смогла искоренить истерию и чувство ущербности у многострадального командного состава, прошедшего страшное горнило 30-х годов.

В этом порыве самосохранения Жуков, Василевский и Антонов стали олицетворять то лучшее, что породила оказавшаяся над бездной страна. Светлый ум, твердая воля, широта кругозора, смелость в принятии решений, отрешенное безразличие к интригам, фатализм личного мужества – таковы черты этой спасительной для России плеяды, принявшей тяжкий груз командования не под литавры побед, а под бессмертно торжественную «Священную войну», гениальный гимн-молитву целого поколения, клятвенное обещание этого поколения выиграть смертный бой – или погибнуть на этой русской Голгофе. Но не сдать страну, не прервать национальную историю.

А рядом Новиков формирует новую авиацию, а адмирал Кузнецов – флот, которому предстоит стать океанским. Ротмистров, Катуков, Лелюшенко – герои на фоне Гудериана, Роммеля или Паттона. Документы рисуют нам образы Цайцлера, Кейтеля, Йодля – и любой непредвзятый человек увидит разницу в людях, в калибре, в самостоятельности, достоинстве лиц, противопоставивших друг другу две самые большие военные машины своего времени. Нам не стыдно никакое сравнение, оно выдерживает любые сопоставления. Мелочные характеры уступили место на исторической сцене подлинным героям.

Теперь Москва хотела, чтобы вся армия подумала над характером ведомой войны и увидела свои слабые места. Приказ Верховного главнокомандующего за номером 325 (16 октября), при всех оговорках и длиннотах, прямо призывал всех – до уровня роты – проанализировать причины прежних неудач, найти пути ликвидации слабых мест, оптимизации управления войсками, взаимодействия между отдельными родами войск, обеспечения наступательного порыва. Предлагалось осмыслить новую роль танков и механизированных частей. Да, воистину претерпевшие хорошо учатся. Напрашиваются и слова о воздействии на неготового до Божьего грома перекреститься мужика. Страшный опыт 1941-го и 1942-го годов наконец начали давать плоды.

России приходилось рассчитывать на себя, западные союзники не открыли в 1942 году обещанный «второй фронт» и надежда на отвлечение 40 германских дивизий не оправдалась. Из общего числа в 333 дивизий и 16 бригад 258 дивизий сражались на Восточном фронте Германии против СССР (из них 66 дивизий союзников). Пятимиллионная германская армия стояла в наших пределах, владея едва ли не половиной европейской территории страны.

Но противостоящая ей Красная Армия вышла из нижайшей точки и начала набирать естественную силу. В ее рядах насчитывалось уже 6124 тысяч человек, ее артиллерия насчитывала 77734 орудия и миномета, ее танковая мощь – 6956 танков, ее авиация – 3254 самолета. На своем германском фронте Москва выставила 391 дивизию (из них 247 стрелковых), 15 танковых и механизированных корпусов. В резерве Ставки, прямо обращенном к Сталинграду, стояли 25 дивизий. К участию в операции «Уран» было привлечено 60 процентов всей танковой мощи Красной Армии. Каждый день по железнодорожному полотну новой железной дороги Саратов – Астрахань проходило полторы тысячи вагонов. Нацию лучших в мире железнодорожников обошли в их собственном ремесле.

Особенностью подготавливаемой операции была ее исключительная засекреченность. По оценкам германской разведки, Красная Армия за летний период 1942 года сформировала пять новых танковых армий (армия примерно равна германскому танковому корпусу) и пятнадцать танковых корпусов (каждый равен германской дивизии). Это была огромная недооценка бронетанковой мощи Красной Армии. И Москва тщательно берегла подлинные цифры. Даже немцы признавали искусство советских войск в маскировке. Переговоры танкистов по рациям были сведены к абсолютному минимуму. Приказания отдавались в устной форме и непосредственному лицу. Имитация активности на центральном фронте была более чем правдоподобной. Участники операции совершали свои марши по ночам, а днем тщательно прятались в убежищах. Только для того, чтобы обмануть пилотов люфтваффе, через Дон были построены семнадцать мостов, из которых лишь пять были подлинными – по ним-то и переправлялись к своим боевым позициям 5-я танковая армия и 4-й танковый корпус, не говоря уже о стрелковых и кавалерийских дивизиях. На боевые позиции южнее Сталинграда через Волгу были переброшены 160 тысяч солдат, 430 танков, 550 орудий, 14 тысяч автомобилей, более 10 тысяч лошадей.

7 ноября 1942 года Сталин выступил в Москве на собрании, посвященном годовщине Октябрьской революции. Прошло семнадцать месяцев страшной войны на уничтожение, обе стороны потеряли миллионы солдат. Сталин говорил о восьми миллионах убитых немцев. Но присутствующим более всего запомнились его слова о том, что «будет и на нашей улице праздник». До этого праздника было еще очень далеко. Страна жила в страшном напряжении, она ковала оружие, учила военному делу вчерашних детей, бросила лучших своих защитников к волжской твердыне.

Немцы достаточно внимательно изучали речь Сталина, посвященную годовщине Октябрьской революции. Обратили внимание на горькие сетования в адрес изменивших решения западных союзников, отказавшихся от обещания открыть второй фронт в 1942 году. Британская армия «воюет только с четырьмя – да, четырьмя германскими и одиннадцатью итальянскими дивизиями» в Ливии. Главной целью немцев в 1942 году была Москва, для этого – для отвлечения войск от Москвы они стремились оттянуть советские силы на юг. Попытка поймать двух зайцев сразу – и Москву и нефть – привела к тому, что немцы сконцентрированы у Орла и Сталинграда. Успехи немцев на юге связаны с отсутствием второго фронта. Это был жесткий язык, но разве западные союзники не нарушили данного слова?

Между тем западные партнеры начинают сомневаться в жизнестойкости своего восточного союзника. 6 ноября 1942 года в докладе разведывательной службы президенту США за номером 48 констатируется: «Красная Армия оказалась неспособной выбить захватчиков из города (Сталинграда. – А.У.), и нацисты получают выигрыш, упорно продвигаясь к грозненским нефтяными месторождениям». Напрасны ли жертвы России? Газета «Нью-Йорк таймс» писала в эти дни: «Американцы могут бросить взгляд на спокойные улочки своих городов и попытаться представить их в условиях страшных разрушений, которые обрушились на Сталинград. Они могут взглянуть на своих соседей и представить себе мужчин и женщин Сталинграда, сражающихся за каждую пядь земли пригородных улиц… Сталин убивает тех, кто убивал бы американцев». Вице-президент Уоллес: «Сталинград – это первая линия обороны Чикаго».

А сами союзники, как они воспользовались тем, что ношу 1942 года нес прежде всего Советский Союз?

В начале ноября 1942 года, после трех лет поражений и отступлений, английская армия наконец добилась успеха в решающей битве в египетской пустыне у Эль-Аламейна. Впервые с того времени как Черчилль стал премьер-министром, он получил поздравления по поводу победы. Генерал Александер телеграфировал из Западной пустыни: «Пусть звонят колокола, число захваченных военнопленных превышает 20 тысяч, танков 350, орудий 400, несколько тысяч грузовиков». Разумеется, это были значительные успехи, хотя при любом сопоставлении этих цифр с теми гигантскими массами войск и техники, которые были введены в боевые действия на восточном фронте, – это была просто незначительная операция и этого не мог отрицать никто, в том числе и Черчилль.

По приказу Черчилля в Англии действительно ударили во все колокола. Но премьер-министр призвал трезво оценить ситуацию: «Война будет длиться еще долго, пока мы не разобьем Германию. Нам потребуется затем еще два года, чтобы разбить Японию. Мы будем держаться вместе в Америкой до тех пор, пока не установим мир в Европе и, если я все еще буду жив, я поведу всех на битву в Тихом океане». Отметим «держаться с Америкой». А ведь не Америка крушила 6-ю армию Паулюса, которая в свое время предназначалась быть авангардом высадки вермахта на Британских островах. Да и Японию поразить можно было только лишив ее континентального плацдарма, а это значит, что только Советский Союз мог нейтрализовать огромную армию японцев в Китае.

Успешная высадка англо-американцев в Северной Африке позволила Черчиллю уже 9 ноября 1942 г. заявить, что возникает «в целом новая ситуация, целый ряд новых возможностей для наступления против Гитлера в 1943 году». Он предполагал подготовку к вторжению в Западной Европе и нанесение ударов по Италии. Эти операции он хотел провести в сочетании с «различными формами давления» на Турцию, чтобы заставить ее вступить в войну, а также «взаимодействовать в наземных операциях с русскими на Балканах».

Именно в эти дни Черчилль провозгласил главную цель своей дипломатии. Выступая 10 ноября в Мэншн-хаузе, Черчилль сказал: «Британия начала войну не для территориальной экспансии, но мы удержим все то, что принадлежит нам. И я стал первым министром не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи». Намеком на то, как он реализует это свое обещание сохранить империю, было упоминание в речи о «новых связующих звеньях англоговорящих народов». Тогда же Черчилль сказал, что «это еще не конец, даже не начало конца, но это определенно конец начала». В определенном смысле это был и конец героического периода, блестяще сыгранного мастером. В серых буднях грядущего от него уже зависело все меньше и меньше. Старые доблести мужества и веры уступали место потоку индустрии, массе войск, тем макровеличинам, в которых Британия уступала с каждым годом.

Тем временем «Энигма» давала Черчиллю бесценную возможность следить за стратегическим планированием германского командования как на Западе, так и на Востоке. В начале ноября стало ясно, что немцы, хотя они и захватили Владикавказ, не в состоянии достичь Каспийского моря или захватить Баку. Черчилль облегченно вздохнул: опасность англичанам на Ближнем Востоке уменьшалась.

Но не успела отойти на второй план одна забота, как стала возникать новая – капитальная, терзавшая Черчилля до конца войны. О дальних подходах к этой проблеме мы читаем в «невинных» по виду документах. Так, в эти дни сын премьера Рэндольф беседовал с прежним министром иностранных дел Франции Фланденом и изложил свои соображения отцу: «Мы должны атаковать Европу через Италию и Балканы. Чрезвычайно существенно, чтобы британские и американские войска достигли Вены, Бухареста и Будапешта до того, как туда придут русские». От Волги до Дуная лежали тысячи километров, на этих просторах располагались еще самые дееспособные силы вермахта, но в Лондоне уже задумались над судьбой Восточной Европы.

В это же время Черчилль размышляет над своей политикой в Азии. Он всегда считал Чан Кайши слабым правителем и в конечном счете союзником Рузвельта, а не собственным союзником. Когда Чан Кайши попросил присылки 7 британских дивизий для «помощи в возвращении Бирмы», Черчилль сообщил Рузвельту, что операции в Северной Африке и оборона Индии не позволяют помочь китайцам.

Проблема, которая прежде всего беспокоила Черчилля в ноябре 1942 года – потери британского флота от германских подводных лодок. В ноябре было потеряно 722 тысяч тонн английских и американских судов – самая большая цифра за все время войны. Но англичане наконец-то разгадали «потерянный» год назад военно-морской вариант «Энигмы». Дешифровка донесений капитанов подводных лодок сразу осветила картину присутствия немцев в мировом океане. Это позволило определить места нахождения германских подводных лодок, и после этого, с увеличением числа кораблей сопровождения, тоннаж потопляемых судов стал уменьшаться.

На заседании кабинета Черчилль зачитал слова Сталина о необходимости открытия второго фронта в 1943 году. «Наши действия в Средиземном море, как ни важны они, – сказал Черчилль, – несопоставимы с усилиями России». Черчилль определил грядущий 1943 год как «суровый и ужасный, мы должны встретить его вооружившись твердой волей, скрепив сердце».

Но все это отстояло в невероятно отдаленном будущем, путь в которое лежал через Сталинград. Советское руководство по достоинству оценило десант союзников на африканский континент. Успешная высадка англо-американцев в Северной Африке позволила Черчиллю уже 9 ноября 1942 г. заявить, что возникает «в целом новая ситуация, целый ряд новых возможностей для наступления против Гитлера в 1943 году». Он предполагал подготовку к вторжению в Западной Европе и нанесение ударов по Италии.

Нужно сказать, что Черчилль достаточно быстро оценил эффект разворачивающейся Сталинградской битвы на общий ход войны. В ноябре 1942 года, в самом начале грандиозной операции, он писал: «Мне кажется уже невозможным, чтобы Гитлер мог перевести какие-либо силы с Востока на Запад. Битва на русском фронте в значительной мере изменила мировую ситуацию…. Наши действия в Средиземном море, как ни важны они, – сказал Черчилль, – несопоставимы с усилиями России».

Глава германской дипломатии Риббентроп стал ощущать шаткость положения Германии в мире с высадкой западных союзников в Северной Африке. В день высадки он спешно присоединяется к поезду, везущему Гитлера на ежегодную встречу участников «пивного путча» 1923 года. На этот раз Риббентроп умоляет Гитлера позволить ему начать пробные подходы к советским дипломатам в Стокгольме, чего очевидным образом нельзя сделать без обещаний широких уступок на Восточном фронте. Гитлер резко отвел эту идею – но аргумент был особенный: мир не просят в момент слабости. Какое-то время Гитлер, видимо, обдумывал эту идею и пришел окончательному выводу, который огласил перед пивными камарадами. «Отныне и в будущем мы не будем выдвигать предложений о мире». Западные союзники оценили неисправимость нацизма. Через три месяца Черчилль в марокканской Касабланке в присутствии президента США выдвинет правило «безоговорочной капитуляции». Борьба принимает максимально ожесточенный характер.

Гитлер двигался в Мюнхен из Восточной Пруссии на замедленной скорости из-за разбомбленных западными союзниками путей. На пути он видел эшелоны с ранеными, прибывшие с Восточного фронта. Он приказал задернуть занавески своего вагона. В штабном вагоне обсуждали направление, в котором пойдут союзные транспорты, только что прошедшие Гибралтар. Гитлер сказал, что на их месте он постарался бы захватить Рим – там их ничто в данный момент остановить не могло. Еду в вагоне-ресторане подавали на изысканном фарфоре. Спать фюрер отправился на рассвете.

В Германии Гитлер 8 ноября произвел оценку стратегической ситуации на традиционном сборе в «Лёвенбройкеллер», перед ветеранами нацистского движения. В громадной пивной над аркой главного зала висела неимоверных размеров свастика, над сценой свисали золотые орлы. Гитлер, в коричневой рубашке с нарукавной свастикой, буквально ворвался в знаменитую пивную под рев камарадов, певших партийный гимн «Хорст Вессель» с тройным «Зиг Хайль» после. Его слова о Сталинграде запомнились многим. (В Сталинграде эта речь транслировалась по радио). Было что послушать. «Я хотел взять этот город – вы знаете, что мы скромные люди, – мы владеем им. Осталось только несколько небольших кварталов. Некоторые спрашивают, «почему все не происходит значительно быстрее?» Потому что я не хочу создавать второй Верден, а предпочитаю делать дело небольшими ударными группами… Важно то, что корабли больше не поднимаются по Волге». Гитлер объявил, что он не Вильгельм Второй – этот слабый человек, который умудрился отдать огромные завоевания германского народа на Востоке из-за того, что кучка предателей внезапно пожелала улучшить свои отношения с Западом. «Все наши враги уверены, что Германия сдастся без четверти двенадцать, но я принципиально ничего не сдам до пяти минут первого». Германскому народу дорого обошлась эта бравада. В пять минут первого огромное государство в центре Европы на себе испытало некоторые аспекты сталинградской реальности.

«Небольшими группами», обещанными Гитлером сражающейся на берегу Волги армии, стали прошедшие курс обучения специалисты по борьбе в городских кварталах. Они стали прибывать в Сталинград после нажима Рихтгофена на Ешоннека, который обратился к Гитлеру. Эти инженерно-подрывные части называли «пионерами»-первопроходцами. Пять батальонов «пионеров» прибыло в Сталинград. С собой они везли аккуратные упаковки динамита, автоматы, огнеметы – все для «грязной работы».

Первым обозначенным пунктом для «работы» одного прибывшего подразделения – 336-го батальона – стали окрестности завода «Баррикады». Остальные четыре батальона были распределены вдоль всей линии городского фронта. «Пионеры» были поражены колоссальными разрушениями Сталинграда. Стальные листы в разрушенных цехах странно скрипели, противник был почти невиден. Новоприбывшим объясняли, что он прячется в подвалах и выходит на поверхность через канализационную систему, что в руинах предстояло пройти практику на ориентацию. Но «пионеры» при этом проявляли самоуверенность, деловитость, углубленность в себя. Они, мол, и не такое видели в Воронеже. Вскоре после первого знакомства с местностью в месторасположении «пионеров» внезапно раздался взрыв, и новичкам пришлось хоронить восемнадцать своих товарищей. Это несколько отрезвило подрывников-»пионеров».

Прежде всего им поручено было взять два опорных пункта защитников «Баррикад»: во-первых, химический цех; во-вторых, т. н. «дом комиссаров» в нескольких сотнях метров от химического цеха (дом из красного кирпича, странным образом почти уцелевший и доминировавший над местностью). В половине четвертого утра, после стандартной артподготовки «пионеры» бросились на химический цех. Огнеметы сделали свое дело, здание попало в руки немцев. Проблему представил собой «дом комиссаров». Утром последовавшего за взятием химического цеха дня «пионеры» обрушились на него с полной верой в успех. Защитники укрылись в подвалах. В ярости «пионеры» стали заливать в подвалы бензин и поджигать его. Вниз были брошены динамитные шашки. Можно было праздновать победу, только делать это было уже некому – нераненым среди «пионеров» остался лишь один человек. Он вызвал к берегу Волги большой патруль. От немецкого патруля через три часа осталось три человека.

Пять батальонов (общим числом три тысячи человек) в течение нескольких дней потеряли треть своей силы. Но они нанесли защитникам города ощутимые удары. Погиб в схватке с ними 118-й полк, жестоким образом пострадала 138-я дивизия полковника Людникова – в ней осталось лишь несколько сот человек. Прижатый к реке, Людников просил Чуйкова о помощи. Превратности жизни известны. В Москве свирепую привязанность немцев к боям местного значения теперь едва ли что не приветствовали. Глядя в одну сторону, враг терял полный обзор, терял широкую картину, в которой местные успехи «пионеров», поджигавшие страсти руководства 6-й армии, являлись фактическим условием неприметного броска трех фронтов к горлу волжской группировки вермахта.

9 ноября наступила холодная погода – минус 18 градусов. Немцы начали мерзнуть в окопах, советские солдаты оборачивались глазами на реку – стоит Волге начать замерзать, и подвоз с левого берега остановится. Чуйков: «Теперь нам придется вести войну на два фронта: враждебная река сзади и враг, атакующий впереди». Оставалось изучать систему германской сигнализации и использовать немецкие сигнальные ракеты для вызова огня германской артиллерии на германские же позиции. Новое явление, теперь перебежчики шли с той стороны. Последовал приказ № 55 о гуманном обращении с перебежчиками. 11 ноября немцы в последний раз масштабно атаковали позиции 62-й армии. Снова традиционный авианалет, рухнули последние трубы в промышленной зоне. Целью, а затем и центром наступательных операций стал химический комбинат «Лазурь» и все та же железнодорожная станция. Уже привычная картина: несколько взятых немцами зданий вскоре были отбиты людьми Батюка. Жестокая то была сеча – по тридцать патронов на каждого солдата и по пятьдесят граммов хлеба в день. 12 ноября немцев остановили в семидесяти метрах от Волги. Взвод, в котором осталось лишь четверо, послал нарочного с запиской: «Перед нами крупные силы противника. Открывайте огонь по нашей позиции. Прощайте, товарищи, мы не отступили».

И, хотя противник сохранил долю бравады, ощутимыми становились новые веяния, наиболее достоверными свидетелями чего стали ранее немыслимые немецкие перебежчики. В своем дневнике простой русский солдат резюмирует происшедшее с абсолютной точностью: «Это уже не те немцы, с которыми мы дрались в августе. Да и мы уже другие».



Сейчас читают про: