double arrow
Критика поэтических переводов М. В. Ломоносова (Гораций и Анакреон)

И к самим ломоносовским переводам Анакреона и Горация и к судьбе их за 250 лет обращались многие словесники, литературоведы и лингвисты. Ещё А. Н. Радищев в упоминавшейся главе «Путешествия из Петербурга в Москву» пишет:

  Не столп, воздвигнутый над тлением твоим, сохранит память твою в дальнейшее потомство. Не камень со иссечением имени твоего пренесет славу твою в будущие столетия. Слово твоё, живущее присно и во веки в творениях твоих, слово Российского племени, тобою в языке нашем обновлённое, прелетит во устах народных за необозримый горизонт столетий.  

И перевод М. В. Ломоносова и эта аллюзия прямо или косвенно — породили череду поэтичесхих обращений и к античному оригиналу, и к ломоносовскому его прочтению. Среди наиболее известных авторов Г. Р. Державин, К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, А. Х. Востоков; в своём лексико-этимологическом анализе Л. А. Мусорина демонстрирует эволюцию феномена, напоминая о том, что к традиции этой причастны С. А. Тучков, В. Я. Брюсов (три стихотворения), В. Ходасевич, В. Н. Крачковский (два стихотворения), С. В. Шервинский, Н. И. Шатерников, Б. В. Никольский, Я. Э. Голосовкер, А. П. Семёнов-Тян-Шанский, Н. Ф. Фокков. Преобразовав наименование оды А. С. Пушкина, В. А. Жуковский устанавливает преемственность, идущую от Г. Р. Державина, который происхождением своего «столпа», в свою очередь, обязан радищевской метафоре, на что и указывает публицист В. Е. Ронкин. Но наиболее полное представление об этой традиции даёт коллекция Гая Михайловича Севера, пополняя список переводчиков 30-й оды Горация «К Мельпомене» (лат. «Ad Melpomenen»), более известной именно как «Памятник», следующими именами: В. А. Алексеев, П. Бобцов, Н. В. Вулих, В. В. Капнист, Б. Лапков, П. Ф. Порфиров, Г. М. Север, С. Суворова и А. А. Фет.




Интересна такая деталь во «взаимоотношениях» творчества М. В. Ломоносова как поэта-переводчика с творчеством одиннадцати других русских поэтов, в числе которых Г. Р. Державин и А. С. Пушкин: вместе с другими оба последних в своих персонифицированных «Памятниках» воспроизводят смысловую ошибку первого, допущенную в переводе «Памятника». Филолог Л. А. Мусорина отмечает: «М. В. Ломоносов не понял оригинальный текст 30-ой оды Горация и тем самым породил литературную традицию: из девятнадцати авторов одиннадцать написали свои „Памятники“ с упоминанием мест будущей славы». Речь идёт о неверно истолкованном М. В. Ломоносовым упоминании Горацием топонима и антропонима как двух топонимов, что привело к изменению смысла довольно существенного указания Горация на свою первенственную роль в переложении Эолийской песни на Италийский лад, следствием чего явилось получивше распространение образное указание на якобы географическую широту его славы. По тем или иным причинам (недостаточное ли владение латынью, влияние ли авторитета М. В. Ломоносова) названные переводчики воспроизводят эту ошибку. В то же время, на художественной ценности произведений это, конечно, никак не отразилось, мало того, в этом отношении «ошибка» М. В. Ломоносова, освободив горациевский образ от очень конкретной экзотической принадлежности — придала ему расширительное значение универсальной выразительности — а что это, как ни атрибут иррациональной сущности истинного творчества?



Литературовед Л. В. Омелько рассматривает ломоносовский текст как универсальное целое, где значение имеют и мысли поэта и форма их выражения. Одно из последних стихотворных произведений М. В. Ломоносова, «Разговор с Анакреоном» предлагается расценивать как своеобразное «художественно-философское завещание». Примером поэтического силлогизма М. В. Ломоносов даёт в «Риторике» свой перевод «Памятника» Горация, но в отличие от Г. Р. Державина и А. С. Пушкина, как теперь с уверенностью можно сказать, следовавших этому переводу — не проецирует его на оценку собственного творчества, что в некоторой степени он осуществляет посредством «Разговора с Анакреоном», олицетворяющим синтез глубины философской мысли и поэтического мастерства стихотворца.

Возвращаясь к пушкинским критическим заметкам, приведём его слова, где говорится о времени М. В. Ломоносова, и снова — о нём самом, и если здесь о его поэзии — очень мало, то о личности «росского Пиндара» и об отношении к нему А. С. Пушкина некоторое представление составить можно:

  Державин исподтишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал как ни в чём не бывало наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя. С ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлецера, не смели при нём пикнуть. Не многим известна стихотворная перепалка его с Дмитрием Сеченовым по случаю «Гимна бороде», не напечатанного ни в одном собрании его сочинений. Она может дать понятие о заносчивости поэта, как и о нетерпимости проповедника. Со всем тем Ломоносов был добродушен. Как хорошо его письмо о семействе несчастного Рихмана! В отношении к самому себе он был очень беспечен, и, кажется, жена его хоть была и немка, но мало смыслила в хозяйстве... Ломоносов, рождённый в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей... Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, предстателю мус, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить. «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу»... В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: «Я отставлю тебя от Академии!» — «Нет, — возразил гордо Ломоносов, — разве Академию от меня отставят». Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!  

А вот ещё одно мнение А. С. Пушкина о поэзии М. В. Ломоносова (О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова):

  ...Науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же — иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго ещё должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!  





Сейчас читают про: