double arrow
Критика поэзии М. В. Ломоносова

Известно, по крайней мере, два образца критической оценки поэтического наследия М. В. Ломоносова: А. С. Пушкина — в его произведении третьего, если не четвёртого плана — не слишком известных «разнородных путевых заметках» эссе—перифразе радищевского «реального путешествия» — в «Путешествии из Москвы в Петербург» (впервые изданных под этим условным наименованием в 1933 году) , и в главе «Чёрная грязь» радищевского же «Путешествия», цитируемой тем же А. С. Пушкиным, который так говорит о последнем, излагая далее своё мнение:

В конце книги своей Радищев поместил слово о Ломоносове. Оно писано слогом надутым и тяжёлым. Радищев имел тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе росского Пиндара. Достойно замечания и то, что Радищев тщательно прикрыл это намерение уловками уважения и обошёлся со славою Ломоносова гораздо осторожнее, нежели с верховной властию, на которую напал с такой безумной дерзостью. Он более тридцати страниц наполнил пошлыми похвалами стихотворцу, ритору и грамматику, чтоб в конце своего слова поместить следующие мятежные строки:

  Мы желаем показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог. Бакон Веруламский недостоин разве напоминовения, что мог токмо сказать, как можно размножать науки? Недостойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие, для того что не могли избавить человечества из оков и пленения? И мы не почтём Ломоносова, для того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился в эпопее, что чужд был в стихах чувствительности, что не всегда проницателен в суждениях и что в самых одах своих вмещал иногда более слов, нежели мыслей.  

Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сём университете профессор поэзии и элоквенции не что иное, как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий. Однообразные и стеснительные формы, в кои отливал он свои мысли, дают его прозе ход утомительный и тяжёлый. Эта схоластическая величавость, полуславенская, полулатинская, сделалась было необходимостию: к счастию, Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова. В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах на высокоторжественный день тезоименитства и проч. С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искусству, об этом человеке, который ни о чём, кроме как о бедном своём рифмичестве, не думает!.. Зато с каким жаром говорит он о науках, о просвещении! Смотрите письма его к Шувалову, к Воронцову и пр.






Но не следует забывать о том, что А. С. Пушкина, если и можно счесть до какой-то степени литературоведом, то уж учёным он всё-таки не был (он и не силился им казаться — какую-либо систему сложить даже в этой столь близкой его пониманию области не тщился); и в его и в А. Н. Радищева «филиппиках» выражено только их частное мнение: в первом случае — поэта, человека, как известно, достаточно импульсивного и непостоянного, — художника, стихотворца уже другой эпохи, других вкусов — когда многое из сравнительно недавно минушего — «осьмнадцатого века, века од» — было переоценено. Именно в это время «проглядели» и Ломоносова-естетествоиспытателя; но если тот же А. Н. Радищев, чьё поколение начало эту переоценку, ничего ни в химии, ни в точных науках, ни даже в поэзии не смысливший, берёт на себя смелость сказать, что «Ломоносов не достиг великости в испытаниях природы», то А. С. Пушкин, в конце концов, понимая свою полную несостоятельность в данном вопросе, от такого «приговора» воздерживается и, дав в этих же своих заметках чрезвычайно подробный реестр научных публикаций естествоиспытателя, ограничивается общими хвалебными эпитетами, как и те, кто не видел и не понимал истинного значения и сущности трудов М. В. Ломоносова — только по прошествии более чем полувека начали их ценить по достоинству, когда «добрались» до глубин и высот, которые он предвосхитил. Не экстраполируя последнее на всё творчество в целом Ломоносова-естествоведа, мы вынуждены наблюдать, что малоизвестное до поры критическое мнение А. С. Пушкина о Ломоносове-гуманитарии вступает в противоречие с уже известными нам восторженными оценками именно Ломоносова-гуманитария в других публикациях того же А. С. Пушкина (см. выше), вероятно, другие задачи преследовавших, или другим его настроениям обязанных… Через сто лет помянутого А. П. Сумарокова, которого и Пушкин-то не слишком уверенно защищает, и которому в этом же эссе (как и многим другим из елизаветинской эпохи) от него достаётся, О. Э. Мандельштам вообще найдёт возможным назвать «жалким»…






Сейчас читают про: