double arrow

Богоматерь Песочная. Икона, написанная на внешней стене костела кармелитов в Кракове. Около 1500 г. 12 страница


Послы от тушинского войска отправились из-под Смоленска 19 февраля (1 марта). Помимо прочего они везли ставший уже бесполезным ответ короля Сигизмунда III относительно дальнейшей судьбы Марины Мнишек (его текст сохранил в своих записках Иосиф Будило): «Что касается жены прежнего Димитрия, убитого в Москве, а также прав, какие она имеет на принадлежность ей каких-либо частей Московского государства и какие утверждены боярами, то король с удовольствием готов оставить их в своей силе, когда придет время вести об этом речь при переговорах с московским народом, и если Бог даст, что король будет располагать теми делами; но не следует, чтобы поступки ее причиняли какой-либо вред делам его величества и Речи Посполитой». Другими словами, король Сигизмунд III не отрицал прав Марины Мнишек, но и не подтверждал их, откладывая решение до будущих времен, когда он должен был утвердиться в Московском государстве. Пока же Марину просили не мешать своими претензиями. Еще более презрительно высказался король в отношении даже неназванного по имени «того человека, который так легкомысленно пренебрег рыцарством и его верностию по отношению к нему и бежал». Как оказалось, «царь Дмитрий» в Калуге начал мстить своим бывшим сторонникам – «литве»: «Его величеству известно, что он кидается и на королевских людей без всякого повода с их стороны, губит рыцарство и собирается истребить его…» Однако король до поры до времени соглашался оставить его в покое, чтобы не раздражать тушинское воинство, все еще не оставившее надежды иметь в «царе Дмитрии» хотя бы свидетеля их заслуг в Московском государстве. Поэтому Сигизмунд III объявлял, что он «будет иметь внимание к его лицу и положению, если он будет держать себя спокойно, не будет портить дел его величества, не будет нападать на находящееся там войско и не будет отводить от короля московский народ» [337].




Получили королевский ответ и русские тушинцы. Служившие в Тушине бояре Михаил Глебович Салтыков-Морозов, Иван Михайлович Салтыков, князь Василий Михайлович Мосальский и думный дьяк Иван Тарасьевич Грамотен обсуждали с королем будущее устройство Московского государства. Они договорились, что Сигизмунд III согласится на то, чтобы «учинити великим господарем царем и великим князем» своего сына королевича Владислава. Судя по королевской грамоте, выданной послам 14 февраля 1610 года, при этом сразу же были забыты длившиеся десятилетиями споры о царском титуле.

О Марине Мнишек, как о далеком прошлом, вспоминал в своих речах на посольстве только боярин Иван Михайлович Салтыков. Его речь о предыстории соглашения с королем содержит законченную концепцию событий Смуты, происходивших от времени появления Лжедмитрия I до современной розни с царем Василием Шуйским: «А великому госъподарству Московъскому вместо царевича Дмитра Ивановича Углецкого на господарстве Московском царь бысть, зовомый Дмитрей, не святительским, а ни боярским обраньем, но простых людей советом и прелестью, понеж простым людем о нем не ведаючим, а чающим его быть прамого царевича Дмитра Ивановича Углецъкого, а духовным и светским станом боярским молъчашчеем страха ради и волънения мирского, и венъчан бысть царским веньцем и диядимою, по древънему господаръскому чину; жену же прият себе от Польского королевъства, Сенъдомирского воеводы Юрья Мнишка дочерь, Марыну Юрьевну, с которою с Полши на господаръское веселье людей великих и рыцерских не мало пришло. И потом з Московъскых бояр князь Василей Иванович Шуйский з своими братьями и советники, без совету бояр и въсее земли, воцарывшого Дмитреевым имянем убивает, а жену его и воеводу Сенъдомирского и иных Полского и Литовского народу людей, славных и рыцерских, велел побить, а других по темницах розослать; сам же трема деньми на высоту царствия никим же неизбраный восходит, и многих бояр и думных людей по городах розослал, и в темницех без вины заточил и крови безчисленъны пролия, и сего ради ненавидим его быть всеми людми» [338].



В пунктах, обсуждавшихся королем с посольством боярина Михаила Глебовича Салтыкова, о будущем Марины Мнишек ничего не говорилось, так как русской стороной легитимность царствования Дмитрия Ивановича уже не признавалась. В королевском ответе боярам ее имя также не было упомянуто ни разу – в отличие от посольства тушинского воинства, которому все же обещали подумать о выделении бывшей «царице» каких-либо княжеств в Московском государстве.



Теперь тушинское войско получило все ответы от короля. Все, кроме главного. Сигизмунд III уходил от решения вопроса об уплате «рыцарству» заслуженных им у «царя Дмитрия» денег. В противоположность королю, «царик» из Калуги раздавал щедрые обещания прибывшему к нему посольству тушинцев во главе с Янушем Тышкевичем. Последние вернулись под Москву в середине февраля 1610 года. Находясь в Калуге, «царь Дмитрий» заговорил по-другому, объявив изменниками тех, кто договаривался с королем, – а именно гетмана князя Романа Ружинского, боярина Михаила Салтыкова и других. Он предложил рыцарству «самому наказать виновных» и привести их с собою в Калугу. Сам же самозванец отказывался отвечать на любые требования короля Сигизмунда III, «потому что царь не вступает ни в какие владения короля; следует и королю то же делать». Хотя «царик» и впредь соглашался на главное условие остававшихся в Тушине наемников – «ничего не делать без ведома старшего из рыцарства», но с очень важной оговоркой. Речь могла идти только о делах, касающихся самого «рыцарства»; во внутренних же делах «царь Дмитрий» теперь следовал устоявшимся московским порядкам: «Те дела, которые касаются самого царя, царь в своем отечестве будет решать сам со своими боярами» [339]. Так с «царем Дмитрием Ивановичем» произошла очевидная метаморфоза. Из ручного «господарчика» он превратился в самодержца.

Обсуждение «царских» ответов сопровождалось попыткой переворота, в результате которой гетман князь Роман Ружинский чуть не погиб. Дело затеял «посол» от воинства в Калугу Януш Тышкевич, «недовольный главенством Ружинского». По воспоминаниям Николая Мархоцкого, произошел «бунт на рыцарском круге», куда собралось около сотни недовольных гетманом людей, вооруженных «рушницами» (мушкетами) и одетых в доспехи. Когда собравшиеся стали обмениваться между собой соображениями: «чью сторону лучше держать – короля или Дмитрия», Тышкевич и его сообщники принялись разгонять круг: «С кличем, словно идут на неприятеля, они напали на круг и дали залп из рушниц прямо в ту сторону, где стоял князь Рожинский. Круг бросился врассыпную. Князь Рожинский остался, но товарищи увели его в стан и защищали, отстреливаясь из нескольких рушниц». Тогда сторонники похода к «царю Дмитрию» в Калугу попытались организовать свое войсковое собрание.

Они выехали за пределы обоза с призывом: «Кто смелый – к нам в круг!» В итоге наемники приняли тайное решение ждать ответа посольства к королю. Теперь все зависело от Сигизмунда III. Если он и дальше не решится ничего сделать для тушинского воинства, то оно получало свободу действий. Из чувства самосохранения договорились об организованном отходе из Тушина в случае, если он состоится: «Самые дальновидные понимали, что раскол под боком у неприятеля мог привести нас к верной гибели. Тайно мы договорились сохранять согласие и держаться на этом месте до определенного времени. А если нас не удовлетворят условия короля и придется разделяться, тогда, сохраняя единство и согласие, мы отойдем от столицы, по крайней мере на десять миль. А затем пусть каждый, без обиды друг на друга, направится в ту сторону, какая ему по нраву. Все это мы скрепили на генеральном круге словом дворянина» [340].

Все так и случилось. Наемники бросили подмосковные «таборы» и стали отходить в сторону Волока-Ламского. 6 (16) марта 1610 года жители Москвы с облегчением и радостью увидели, как горит «большой обоз», подожженный самими тушинцами, увозившими награбленное добро под охраной своих пушек. Иосиф Будило описал это отступление тушинцев, приведя полное расписание полков и артиллерии: сначала шла «передняя стража» из гусарских рот, за ними «артиллерия, при ней донцы и пехота… при артиллерии московский табор». Донскими казаками командовал Иван Заруцкий, которому предстоит сыграть особую роль в судьбе Марины Мнишек. Затем шли полки Адама Рожинского и Иосифа Будило, а за ними «возы» разных полков. «За возами шло все войско в таком порядке, как обыкновенно идут полки: впереди его милость отец патриарх (митрополит Филарет. – В. К.) с боярами, потом полки – г. Зборовского, г. гетмана (князя Романа Ружинского. – В. К.), г. Хрослинского, Глуховского, Копычинского; в заднюю стражу изо всех рот по 10 конных для охранения от московских наездников. Передние люди, которые назначают место для стана, ехали в густом строю, окружив пушки; если бы что случилось, они готовы были подать помощь и назади» [341].

Среди уходивших из Тушина был назначенный со своей ротой в переднюю стражу Николай Мархоцкий. Он вспоминал: «Мы из-за своих разногласий также двинулись без всякого шума к Волоку, взяв с собой арматы (пушки. – В. К.), которые были многочисленны и ценны. Отстроенный, словно город, обоз мы подожгли» [342]. В Иосифо-Волоколамский монастырь тушинцы пришли 8 (18) марта.

«Царица» Марина Мнишек со своей небольшой свитой также побывала в Иосифо-Волоколамском монастыре, разминувшись с тушинским войском дней на десять. Здесь ее ждала встреча с братом Станиславом Мнишком, покинувшим Тушино вслед за нею. Станислав Мнишек и оставшиеся женщины из «царицыной» свиты направлялись к королю Сигизмунду III под Смоленск. Брат вновь стал уговаривать сестру изменить свое намерение и вернуться под покровительство короля, но Марина уже сделала свой выбор и не скрывала его. Еще прежде чем саноцкий староста доехал до Смоленска, там 6 (16) марта знали, что Марина Мнишек прибыла в сопровождении сапежинцев в Иосифо-Волоколамский монастырь, «где она, взяв старую свою женщину, отправилась прямо в Калугу, к тому обманщику, с которым она тайно побраталась» [343]. Следовательно, в Иосифо-Волоколамском монастыре Марина Мнишек оказалась около 27 февраля (9 марта), а покинула его не позднее 4 (14) марта.

«Старая женщина», согласившаяся разделить с Мариной Мнишек выбранную ею судьбу, – не кто иная, как ее добрая «панья Казановская», когда-то спасшая ей жизнь во время московского погрома в день гибели «царя Дмитрия Ивановича». Приехав в Калугу, Марине пришлось заново собирать свою женскую свиту. По свидетельству Конрада Буссова, она вышла из положения, взяв к себе дочерей служилых иноземцев.

Конрад Буссов, живший в Калуге, вполне достоверно описал приезд туда переодетой в мужское платье «царицы»: «В Калуге перед воротами она сказала страже, что она доверенный коморник Димитрия со спешным и очень важным к нему донесением, о котором никто, кроме него самого, не должен знать. Царь сразу сообразил, в чем дело, приказал казакам хорошенько охранять ворота, а коморника впустить. Тот сейчас же поехал к кремлю, к царскому крыльцу, спрыгнул там с коня, предстал пред очи своего государя и тем доставил ему большую радость. А так как привезенная царицей из Польши женская свита уехала… назад в Польшу, то она взяла себе новую свиту из немецких девушек, родители которых жили в этих местах. Гофмейстериной над ними назначила тоже немку и все время очень благожелательно и благосклонно относилась к немцам» [344].

Стоит обратить внимание на странное слово «побраталась», которое употребили секретари, ведшие дневник королевского похода под Смоленск: «царица», по их словам, «тайно побраталась» с калужским «обманщиком» (именно так в подлиннике: «pobratala»). Переводчик дневника привел рядом со словом «побраталась» еще один вариант в скобках – «обвенчалась». Но об этом ли шла речь? Саноцкий староста Станислав Мнишек, добравшийся до королевского обоза 10 (20) марта, сообщал, что «только в Осипове (Иосифо-Волоколамском монастыре. – В. К.) узнал от своей сестры, когда она выезжала в Калугу, что «она повенчалась с тем франтом, который присвоил себе имя Димитрия» [345]. При передаче его слов королевские секретари использовали слово slub – «венчание», то же самое, которым была обозначена свадьба Марины Мнишек с царем Дмитрием Ивановичем через уполномоченного посла Афанасия Власьева в Кракове в ноябре 1605 года.

Но почему Марина Мнишек доверила свою тайну брату только теперь, когда их пути решительно расходились? Не для того ли, чтобы подтвердить правоту своего решения об уходе в Калугу, а не к королю? Еще более странно, что живший рядом с сестрой в Тушине Станислав Мнишек, как и все «рыцарство», ничего не знал о их венчании. Что могла называть Марина Мнишек словом «братание» в своих отношениях с «царем Дмитрием»? Может быть, определенные условия ее пребывания в Тушинском лагере, обсуждавшиеся перед тем, как она согласилась приехать в обозы «царя Дмитрия»? Или те условия, на которых она согласилась приехать в Калугу?

А вот другое свидетельство современника. 20 (30) марта 1610 года в лагерь под Смоленск в составе посольства от бывшего тушинского войска прибыл полковник Александр Зборовский. Когда-то именно он со своим отрядом перехватил Марину Мнишек и привез ее «царю Дмитрию». Теперь же в разговоре с находившимся под Смоленском Александром Чилли этот «благородный человек» присягал на том, что выбрал «другой путь» из-за того, что не хотел участвовать в фарсе «свадьбы» (matrimonio) дочери сандомирского воеводы с Дмитрием! [346]

Стоит задуматься еще над одним сообщением, внесенным в дневник королевского похода 16 (26) апреля 1610 года: «Получено известие, что тот Димитрий вторично и открыто венчался в Калуге с царицей» [347]. Совершенно не обязательная развязка для тех, кто убежден в отсутствии принципов у «царицы», и вполне логичная, если принять во внимание мотивы легитимности ее положения в Калуге. Думается, что, вопреки всем подозрениям современников, Марина Мнишек оставалась настоящей католичкой, заботилась о спасении души и не относилась легко к таинству брака. Наоборот, все, что известно в связи с ее царскими браками, показывает особую щепетильность Марины Мнишек, обязательно добивавшейся подтверждения любых тайных договоренностей публичными церемониями. Сначала – вторая присяга, теперь – второе венчание!

Увлеченная собственной ролью в новом окружении в Калуге, Марина не заметила, как окончательно разрушила миф о тождестве «царика» с «царем Дмитрием». Действительно, публичная церемония венчания означала открытый отказ от признания самозванца тем же самым Дмитрием! Но с другой стороны, оба они демонстрировали, что не отягощены грехами прошлого. Венчание в православном храме должно было убедить сомневающихся русских сторонников самозванца, помнивших обвинения Марины Мнишек в «люторстве» и «еретичестве». Теперь перед ними была настоящая «царица», следующая обрядам Русской церкви.

Начиная с марта-апреля 1610 года, когда перестал существовать Тушинский лагерь, расстановка сил в Русском государстве кардинально изменилась. Слаженный отход бывших тушинцев к Иосифо-Волоколамскому монастырю не отменил раскола. Более того, уже на марше, несмотря на прежние договоренности, «воинство» стали покидать целые роты. В Волоке же и предстояло решать, куда идти дальше – в Калугу, под Смоленск или, может быть, домой в Речь Посполитую. Этим обстоятельством еще раз воспользовался «царь Дмитрий», обратившийся с грамотой к бывшим тушинцам, а также пятигорским ротам (отрядам литовской шляхты в панцирных доспехах) под командой Хруслинского и Яниковского, обосновавшимся в Прудках. «Царик» снова звал их в поход, ссылаясь на договор с Янушем Тышкевичем, и выражал надежду, что «вы, господа… без малейшего замедления явитесь в назначенное место и время для получения денег и для продолжения войны» [348]. Он правильно рассчитал, что слова его станут известны и в основном войске.

В это время главные силы бывших тушинцев во главе с гетманом князем Романом Ружинским достигли Волока. Осада этого города, занятого верным царю Василию Шуйскому гарнизоном во главе с воеводой Григорием Леонтьевичем Валуевым, стала последним «делом» князя Романа Ружинского в Московском государстве. Пытаясь привлечь для ведения боевых действий полк Павла Руцкого, давно и весьма комфортно расположившийся неподалеку в Иосифо-Волоколамском монастыре, гетман князь Роман Ружинский поссорился с воинством, не привыкшим к его крутым командам. Николай Мархоцкий вспоминал об этой, ставшей роковой для гетмана, ссоре: «Во время встречи люди Руцкого, не поддавшись на уговоры, ухватились за оружие, рассердившись на князя Рожинского из-за какого-то ничтожного повода. Он тоже не стерпел. Те, кто был с Рожинским, едва увели его, утихомирив бунт. При этом Рожинский где-то на каменной лестнице упал на простреленный бок. Вскоре после этого он, частью из-за меланхолии, ибо терзался мыслями о том случае, а частью из-за ушиба, заболел и впал в горячку» [349]. Через неделю 25 марта (4 апреля) 1610 года гетман князь Роман Ружинский умер в Иосифо-Волоколамском монастыре, а его тело увезли на родину.

«Меланхолия» стала косить бывших тушинских вождей. Следом за известием о смерти гетмана Ружинского под Смоленском получили сведения о смерти от той же болезни «г. Хруслинского, который вел в Калугу пятигорцев».

Еще до всех этих событий лояльные королю тушинцы, собравшиеся в Волоке в количестве трех с половиной тысяч человек, приняли решение отправить в посольстве под Смоленск полковника Александра Зборовского. 21 (31) марта он, как уже говорилось, приехал в королевскую ставку. На следующий день посольство от волоцкого войска было торжественно принято и выслушано. За заявлениями «о совершенной преданности королю» читалось главное: просьба бывших тушинцев, оставшихся под Волоком, о поддержке в их «нуждах». Но вопрос о «вспомоществовании» был опять отложен «до взаимного сношения и совещания». В это время одна часть людей оставалась с гетманом и полковником Павлом Руцким в Иосифо-Волоколамском монастыре, а другая 15 (25) марта отошла из-под Волока, где, как объяснил Иосиф Будило, войско «имело тесную и голодную стоянку», в Соборники и скоро ставшее печально знаменитым для русских людей Клушино.

Ответ Сигизмунда III, полученный полковником Александром Зборовским 4 (14) апреля, по впечатлению королевских секретарей, вполне удовлетворил послов. Если это так, то чувство их удовлетворения стремительно исчезало по мере возвращения посольства к Волоку. Король действительно что-то обещал тушинцам, но делал это так неохотно, что у войска были все основания подозревать, что ему опять ничего не достанется за службу в Тушине. 14 (24) апреля, по сообщению Иосифа Будило, «г. Зборовский приехал от короля и привез обещание заплатить 100 000, но не нанимать войска больше 2000, поэтому большая часть войска пошла к царю, так как знала, что он нанимает войско, и имела от него грамоту» [350]. Даже самые отъявленные сторонники короля должны были снова задуматься о походе в Калугу. Полковник Александр Зборовский, ближайший помощник умершего гетмана князя Романа Ружинского, принял командование над теми, кто решил дожидаться исполнения обещаний короля. Остальное воинство собралось уходить в Калугу.

Не менее интересные метаморфозы произошли с гетманом Яном Сапегой, оставшимся после ухода из Дмитрова полководцем без армии. 15 (25) марта он объявился в лагере под Смоленском и рассказал, «что товарищество его полка взбунтовалось и послано в Калугу к тому обманщику сказать, что желает служить ему, если он исполнит следующие условия: если дав клятву, даст за одну четверть наличными по 50 злотых на конного; если затем будет платить им наличными за те четверти, в которые они будут служить ему; если он не только не будет делать ничего враждебного против короля, но напротив будет искать случая установить с ним согласие» [351].

Почему Сигизмунд III, зная эти условия, не сделал ничего, чтобы переманить себе на службу «сапежинцев» и всех «зборовцев», неизвестно. Возможно, дело в том, что под Смоленском хотели верить и верили, что положение «царя Дмитрия» в Калуге непрочно, а те, кто ушел к нему раньше всех, уже раскаялись и снова готовы повернуть сабли против «царика». 4 (14) апреля, в момент отправки посольства полковника Александра Зборовского, в королевских обозах было «получено известие из Калуги, что товарищество, которое, увлекшись обещаниями, отошло было от войска под столицей к Лжедмитрию, увидев, что обманулось в этих обещаниях, восстало против своих вождей, причем изрублены главнейшие бунтовщики…».

Все, что происходило в тот момент в Калуге, сильно интересовало короля. Одним из его «информаторов» был брат Марины Мнишек. 11 (21) апреля королевские секретари записали, что «саноцкий староста получил из Калуги верное известие, что тот новый Дмитрий желает, чтобы король показал ему внимание и милость и взял его под свое покровительство; однако по глупости или по гордости он желает быть предваренным об этом через посольство от короля» [352]. Вероятнее всего, этот слух был следствием посольства к самозванцу от войска гетмана Яна Сапеги, стоявшего лагерем на реке Угре. Оно выдвигало одним из условий своей службы ведение переговоров калужского «царя» и короля. Но в письмах Станиславу Мнишку тоже сообщалось о «плохом положении» «нового Дмитрия», «что людей при нем мало, что русским он тоже не доверяет и, как кто-то оттуда написал, его счастие и жизнь держатся одною лишь милостию Божиею». Так или иначе, но самого же саноцкого старосту отрядили договариваться с Лжедмитрием II, чтобы тот первым обратился к королю, а не наоборот. Станислав Мнишек своими настойчивыми требованиями в исполнении королевской инструкции не только не преуспел, а сделал еще хуже, вызвав гнев «нового Дмитрия». Марина Мнишек была в этот момент, скорее всего, на стороне мужа, а не брата. Следующий посол – «пан Валевский» – получил королевскую инструкцию, в которой говорилось о том, как следует договариваться с калужским «Дмитрием»: «Полагаю, что ваше благородие будете осторожно обращаться с его вспыльчивостью, ибо я сильно об этом забочусь и опасаюсь, чтобы те крепости, которые теперь совершенно верны ему, не перешли на сторону Шуйского… Что касается посольства от него к его королевскому величеству, трудно будет уговорить его; и если вы, ваше благородие, будете усиленно настаивать, то боюсь, что потеряете кредит у него, как это случилось с паном саноцким старостой» [353].

Компромисс, о котором должен был договориться в Калуге в первой половине июня 1610 года королевский посланник, состоял в том, чтобы организовать прямые контакты между Боярской думой «Дмитрия» и «панами-сенаторами» в королевском обозе. Но все эти планы так и остались неосуществленными. Зато самозванец использовал переговоры с королем, чтобы убедить своих сторонников в Московском государстве, что его позиции в Калуге сильны и сам король готов ему помогать. В грамоте в Псков «царь Дмитрий», блефуя, писал даже, что «король, доступя Смоленска, хочет отдати нам». Объявляя о намерении идти в новый поход под Москву «промышляти», самозванец слал грамоты, чтобы в городах «о нашем бы есте государском здоровье и о нашей царице Бога молили».

Пока королевские посланники пытались договориться с самозванцем, войска царя Василия Шуйского 11 (21) мая отбили у полковника Павла Руцкого Иосифо-Волоколамский монастырь и вышли в окрестности Царева Займища, где стояли «зборовцы». Полковник Александр Зборовский сумел спастись (причем вынужден был отступать пешком), но бывшие тушинцы потеряли многих своих русских сторонников, в том числе остававшегося в Иосифо-Волоколамском монастыре главу русской партии нареченного «патриарха» Филарета Романова.

Рать боярина князя Михаила Васильевича Шуйского вместе с его немецкими союзниками триумфально вошла в столицу. Но надеждам на прекращение Смуты и возрождение страны не суждено было сбыться. 23 апреля 1610 года освободитель Москвы князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский внезапно умер. В его смерти немедленно обвинили правящий родственный круг Шуйских, напуганных всеобщей любовью народа к молодому и талантливому полководцу. Остается повторить вслед за великими историками С. М. Соловьевым и С. Ф. Платоновым: этой смертью «порвана была связь русских людей с Шуйским» [354]. Все большую роль в Москве стали играть конкуренты царя Василия Ивановича, дни царствования которого были сочтены. Одним из самых влиятельных людей в Москве оказался в то время ростовский и ярославский митрополит Филарет. Возвращение «нареченного» тушинского патриарха в Москву не сулило царю Василию Шуйскому ничего хорошего, так как усиливало позиции тех, кто поддерживал кандидатуру королевича Владислава на русский престол.

«Царик» выжидал в Калуге и не торопился откликаться на предложения посланцев короля Сигизмунда III. Он учел прежние ошибки и построил свою новую политику, опираясь на Боярскую думу и приказы, состоявшие из русских людей. Теперь острие террора было повернуто против иноземцев, которых казнили по малейшему подозрению, невзирая ни на какие заслуги. Участие в боях под Волоком «немцев» и французов, нанятых на службу царем Василием Шуйским и перешедших на службу к королю Сигизмунду III, откликнулось в Калуге. По свидетельству Конрада Буссова, царь Дмитрий воспринял это как сигнал к расправе с иноземцами. «Теперь я вижу, что немцы совсем не преданы мне, – будто бы сказал самозванец, – они перешли к этому нехристю, польскому королю, а у меня, единственного под солнцем христианского царя, они побивают людей. Вот буду я на троне, тогда все немцы в России поплатятся за это».

У самозванца, лично не нанимавшего «немцев» на службу, не было никаких оснований упрекать их. Он изображал из себя радетеля и защитника русских людей от изменчивых иноземцев, хотя сам продолжал пользоваться их услугами! Но теперь, когда под царем Василием Шуйским зашатался трон, ему нужно было дистанцироваться и от «немцев», и от поляков с «литвой». Чтобы завоевать симпатии подданных, самозванец стал еще сильнее подчеркивать свое значение христианского государя. Так, он воспользовался титулом «непобедимого цесаря», который Лжедмитрий I применял в разгар своих самых острых прений с польскими послами, прибывшими на коронацию Марины Мнишек. Оказались забыты и недавние шаги самозванца к сближению с королем Сигизмундом III.

«Немцы» нашли свою заступницу в лице Марины Мнишек. Как свидетельствовал живший в Козельске пастор Мартин Бер (зять Конрада Буссова), только решительное вмешательство «царицы» спасло несколько десятков иноземцев, заподозренных в контактах с королем. Этот невыдуманный эпизод ярко высвечивает роль и положение Марины Мнишек в Калуге. «Царица», к которой обратились за помощью ее немецкие фрейлины, сумела остановить казнь. «Она послала одного из своих коморников, – писал Конрад Буссов, – к кровожадному князю Григорию Шаховскому… и приказала сказать ему, чтобы он под страхом потери жизни и имущества воздержался от выполнения полученного приказания впредь до дальнейшего распоряжения от нее». Другой «коморник» был послан к «царю» с приглашением «прийти к ней на одно слово». «Царь Дмитрий» догадывался, какое слово понадобилось сказать «царице». «Я отлично знаю, что она будет просить за своих поганых немцев, я не пойду. Они сегодня же умрут, не будь я Димитрий, а если она будет слишком досаждать мне из-за них, я прикажу и ее тоже бросить в воду вместе с немцами», – будто бы произнес он. Тогда Марина решила использовать последнее средство: «Вместе с женщинами и девушками она бросилась на колени перед ним и стала с плачем и слезами смиреннейше просить, чтобы он не миловал мерзавцев, воров и изменников, но и в гневе необдуманно не пролил бы невинной крови, дабы не пришлось ему потом раскаиваться». Эта сцена заставила дрогнуть даже такого закоренелого тирана, как «царь Дмитрий»: «Он все же был растроган и смягчен столь взволнованными словами царицы, встал, подошел к ней, сам взял ее за руки и поднял, велел подняться и женщинам… Обратившись к царице, он сказал: “Ну, так и быть. Это твои люди, они помилованы, бери их и делай с ними что хочешь”». Вся эта трагичная история, записанная со слов одного из помилованных, пастора Мартина Бера, сделала из «немцев» самых преданных слуг Марины Мнишек в Калуге: «Ведь царица для немцев не только царица, а и добрая мать, и всем нам, немцам, следует все наши помыслы направить на то, чтобы нас считали верными, покорными и хорошими детьми» [355].

Но все же, понимая, что он не может полностью отказаться от иностранцев-наемников, остававшихся его главной военной силой, Лжедмитрий II продолжал звать их к себе на службу. Причем влечение было взаимным. 16 (26) мая 1610 года, как записал Иосиф Будило, к «царю в Калугу» было отправлено еще одно посольство от бывшего тушинского войска «с просьбой выдать обещанные деньги». «Царь Дмитрий» теперь сам диктовал условия выдачи жалованья. Он предложил «рыцарству» созвать новую конфедерацию, принести ему присягу и прислать списки тех, кто согласен служить. В этом случае он обещал «прислать через своих бояр» «по 30 злотых на конного, исключая малолетних товарищей» в Прудки и Медынь, где стояло лагерем «воинство». Это было совсем не то, на что рассчитывали тушинские ветераны. Но теперь даже обещание выдавать «всякое продовольствие без затруднения… по числу людей в отряде», а также освобождение «задержанных товарищей» становились привлекательными для наемников. Кроме того, «царь» не отказывался учесть их службу «согласно прежним обязательствам» [356].

Присутствие в калужском лагере «царицы» Марины Мнишек еще более помогало «царику». Без Марины «царю Дмитрию» вряд ли бы удалось быстро договориться о совместных действиях с гетманом Яном Сапегой и «угорским» войском. Гетман недолго пробыл под Смоленском и уехал оттуда к своим солдатам 6 (16) июня 1610 года. По предположению историка А. Гиршберга, он исполнял тайное поручение короля Сигизмунда III. «Царь Дмитрий» лично звал гетмана Яна Сапегу на службу, обещая щедрые награды. Но еще важнее для гетмана было то, что того же желала и «царица». «Дневник Яна Сапеги» сохранил известие о том, что «царица» Марина Мнишек присылала свои листы, «обрадовавшись» приезду «его милости». «Царица» откровенно признавалась гетману, что в Калуге «дела их были почти в упадке», клонились к закату. Возвращение гетмана давало надежду, что не все еще потеряно. «Поистине, не приписываем это ничему иному, – писала Марина в своем письме гетману от 7 (17) июня 1610 года, – как только особому дару, от Бога нам данному, что Он с помощью вашего благородия (чему люди будут удивляться) изволит исправлять, или вернее – благополучно кончать, наши дела. Насколько мы можем быть благодарными желанию и благоволению вашего благородия, желаем объявить об этом в скором времени, что послужит к вечной славе, украшению и пользе вашего благородия, только оставайтесь верными до конца. В нашем сердце запечатлелись доблесть, верность и услуги, которые везде были и будут представляемы за то, что ваше благородие выступили для защиты нашего правого дела» [357].







Сейчас читают про: