Сексуальные меньшинства в контингенте сексологического кабинета

Доменик Дейвис (2001) ставит очень серьёзные вопросы: этично ли психотерапевту браться за лечение геев и бисексуалов, “ которые заявляют, что хотят изменить свою сексуальную ориентацию на гетеросексуальную? <…> И насколько этично заниматься «лечением» того, что болезнью не является, хотя и осуждается обществом? <…> По мнению Сильверстейна (Silverstein, 1977), ни один клиент не станет добровольно обращаться к психотерапевту с просьбой изменить его сексуальную ориентацию. Такие клиенты, скорее всего, страдают от заниженной самооценки и переживают сильное чувство вины. «Просьба об изменении сексуальной ориентации равносильна предложению психотерапевту выступить в роли садиста. Эта просьба означает призыв клиента вступить с ним в садомазохистские отношения, в которых он будет играть роль жертвы». <…> «Психологические подходы, в основу которых заложен патологизирующий взгляд на гомосексуальность, вряд ли можно признать полезными или даже безвредными для клиента»”, так, цитируя Коена и Стейна (Cohen, Stein, 1986), заключает свои рассуждения Дейвис.

В свете многочисленных историй болезни, приведенных раньше, эти мысли английского сексолога кажутся бесспорными. Беда лишь в том, что он рассматривает геев и лесбиянок как некий однородныйконтингент. Между тем, это отнюдь не так. Разумеется, к геям и бисексуалам следует относить не всех, кто практикует однополую активность, а лишь тех, кто идентифицирует себя в качестве представителя сексуального меньшинства. Но и тут случаются накладки. Пациент может считать себя геем или бисексуалом по ошибке (именно так обстояло дело с молодым человеком, о котором шла речь при обсуждении невротической гомосексуальности, имевшем любовника в “зоне” и оказавшимся неспособном к гетеросексуальным актам по выходе на свободу). Совсем не простой оказывается и прямо противоположная ситуация, когда пациент признаёт, что его влечение направлено на лиц одного с ним пола, но, тем не менее, он отказывается считать себя геем и требует смены своей ориентации на гетеросексуальную. Правомочно и этично ли в подобном случае не считать его геем? При всех сомнениях врача в возможности реализовать требования пациента о смене ориентации на гетеросексуальную, этично ли сходу ответить ему отказом, даже не попытавшись хотя бы расширить континуум его половой активности? Между тем, такое положение дел наблюдается почти у трети ядерных гомосексуалов (Laumann E. O. et al., 1994).

На протяжении 40 лет в Челябинском Центре сексуального здоровья наблюдались 230 транс-, би- и гомосексуалов (сюда не входят лица, присланные на экспертизу в рамках судебного расследования).

Тридцать двух из них (13,9 %) волновала проблема, сформулированная одним 18-летним юношей: “Я с детства получил достаточный гомосексуальный опыт; меня не привлекают женщины и возбуждают мужчины; но я не хочу быть ни би-, ни гомосексуалом”.

Многие пациенты, настаивавшие на смене их половой ориентации, обратились к сексологу на высоте острого кризиса, вызванного женитьбой постоянного партнёра, изменой любовника, безответной влюблённостью в гетеросексуального юношу и т. д. У двенадцати из них (5,2 %) обращению к врачу предшествовала суицидальная попытка. Полный отказ от гомосексуальной активности достоверно отмечен лишь у 5-ти из 32-х пациентов, что подтвердилось, когда они, спустя довольно продолжительные сроки после лечения (от 10 лет и более), посетили сексолога. Бывшие пациенты утверждали, что супружеская жизнь их вполне устраивает и что они не испытывают влечения к мужчинам. Гораздо чаще удаётся помочь гомосексуалам реализовать желательную для них близость с женщиной. Успешный гетеросексуальный контакт расценивался ими весьма положительно, повысив уровень самоуважения у 27 пациентов (11,7 %) и, как это ни парадоксально, содействовав их примирению с собственной гомосексуальной идентичностью.

Трёх бисексуальных мужчин (1,3 %) в кабинет сексолога привела острая паническая реакция, развившаяся в связи с угрозой разоблачения их нетрадиционной половой ориентации (“гомосексуальная паника”). Это определило неотложный характер их лечения.

60 больных (26,1 %) обратились с жалобами на слабость эрекции, невозможность имиссии полового члена, быструю эякуляцию. Как потом выяснилось, они вовсе не тяготились своей гомосексуальной идентичностью; их не устраивала неполноценность выполнения ими активной роли и пугала угроза вынужденного собственного пассивного партнёрства. Подавляющее большинство из них до прихода к сексологу безуспешно лечилось от мнимого хронического простатита у уролога или андролога, вовсе не сообщая своим лечащим врачам о собственной би- или гомосексуальности. Мало того, они поначалу пытались убедить в своей гетеросексуальности и сексолога. В подобных случаях речь идёт о синдроме ожидания сексуальной неудачи, возникшем в рамках незрелой сексуальности с присущими ей атрибутами: промискуитетом и презрением к своим пассивным партнёрам. Это свидетельствует о наличии у таких пациентов, вопреки эго-синтоническому характеру их девиации, невротического развития в рамках интернализованной гомофобии.

Иначе обстояло дело с тремя (1,3 %) пациентами, которые страдали острыми паническими атаками и вегетативными кризами, сопровождающимися мучительными сердцебиениями, повышением артериального давления, покраснением лица, болями в области живота, дрожанием конечностей, чувством деперсонализации. Сами больные связывали собственные страдания с невротическими проблемами, вызванными гомосексуальной ориентацией. Лечение у врачей, настаивающих на том, что гомосексуальность этих пациентов носит “надуманный” характер и что им следует “переключиться на женщин”, оказалось менее результативным, чем у сексолога, к которому они потом обратились. Признание их гомосексуальности с соответствующей психотерапевтической коррекцией в сочетании с индивидуальным подбором медикаментов (антидепрессантов, анксиолитиков, бензодиазепинов, адреноблокаторов и т. д.) позволило либо полностью избавить их от кризов, либо сделало приступы более редкими и лёгкими. Ни один из этих больных собственную гомосексуальную идентичность не отвергал.

Не скрывали её от врача и 19 (8,3 %) клиентов, обратившихся за помощью в разрешении их социальных и психологических проблем, связанных с призывом в армию или с трудностями во взаимоотношениях с постоянным партнёром. Хотя у этих молодых людей межличностные конфликты (измены партнёра или его намерение разорвать любовную связь) подчас были такими же, как в группе пациентов, пытавшихся покончить с собой, большинство из них избежало развития невроза. По выходе из конфликтной ситуации они не обрывали периодического общения с сексологом, что по их словам, помогало им сохранять душевное здоровье.

Что же касается 35 (15 %) пациентов с акцентуацией характера или психопатией истерического круга, а также трёх из шести больных (2,6 %), страдающих, подобно Ч., шизофренией, то они не только не скрывали, но и часто демонстративно подчёркивали свою сексуальную нестандартность. Эго-синтонический характер их гомосексуальности вовсе не избавлял их от необходимости лечения, порой стационарного.

У четырёх (1,7 %) пациентов бисексуальность была выявлена случайно во время их лечения по поводу бесплодного брака. В периоде обследования и лечения они сочетали супружескую жизнь с постоянной или спорадически вспыхивающей гомосексуальной связью, отнюдь не тяготясь особенностями своей половой ориентации.

Из 27 (11,7 %) пациентов, настаивающих на смене пола, было 8 мужчин и 19 женщин (соотношение 1:2,4). Многих транссексуалов, как мужчин, так и женщин, сопровождали гомосексуальные друзья или подруги. Сотрудничество с партнёршами транссексуалок оказало существенную помощь в выборе лечебной тактики. Если выяснялось, что женщины, настаивающие на смене пола, не испытывают дискомфорта при ласках их эрогенных зон, то возникала возможность эффективной психотерапевтической коррекции, делавшей излишним хирургическое вмешательство. У мужчин-транссексуалов отказ от операции достигался, скорее, при более сильном гетеросексуальном, чем гомосексуальном потенциале.

Геи, сопровождавшие в целях моральной поддержки своих друзей-транссексуалов, не предъявляли никаких жалоб врачу. В то же время, они охотно вступали с ним в доверительную беседу и соглашались на психологическое тестирование. Как правило, при этом выявлялись проблемы, омрачающие их жизнь: острое недовольство завсегдатаями гей-клубов, отсутствие постоянного партнёра, непонимание со стороны родителей, страх разоблачения. Поведение пяти юношей (2,2 %) из “группы поддержки” транссексуалов, было стандартным: они присоединялись к пациентам, занимающимся аутотренингом; по малейшему поводу советовались с врачом; настаивали на психотерапевтическом лечении при возникновении стрессовой ситуации.

Более многочисленной была группа из 35 (15,2 %) пациентов, чьё знакомство с сексологом началось с попытки выступить в качестве его оппонентов.

Восемь из них вступили со мной в переписку, чаще всего анонимную, критикуя освещение проблемы гомосексуальности в моих книгах и в публикациях на сайте. После личной встречи в сексологическом кабинете взаимоотношения врача и его бывших корреспондентов складывались точно так же, как с юношами из “группы поддержки” транссексуалов.

Остальные 29 (12,6 %) пациентов приобщились к работе Центра сексуального здоровья, посещая клуб, открытый при нём в 70-х годах. На его заседаниях, объединённых темой “Секс и культура”, обсуждались литературные произведения, фильмы, общественные и культурные события и их трактовка с точки зрения медицинской психологии, сексологии и психогигиены. В обсуждении участвовали все желающие, причём беседа с врачом могла продолжаться и после окончания общей дискуссии. С гомосексуальным собеседником, как правило, считающим себя свободным от невротических расстройств и, казалось бы, лишённым каких бы то ни было сожалений по поводу собственной девиации, разговор поначалу принимал полемический характер, причём врачу безосновательно приписывались гомофобные взгляды и высказывания. Между тем, по ходу беседы выявлялась отягощённость интернализованной гомофобией самого защитника нестандартной сексуальности, его стремление отмежеваться от тех или иных проявлений собственной гомосексуальности, проецируя её на других геев и осуждая их. Большинству собеседников приходилось признать, что привычные для них промискуитет, анонимный и групповой секс – показатели невротического развития, свидетельство их неспособности к зрелым межличностным отношениям. Непременное условие – отказ врача от дидактики и морализаторства. В таком случае беседа становилась доверительной и психоаналитической, приводя пациента к катарсису. Дальнейшее его сотрудничество с врачом принимало характер психотерапевтического лечения; пациент добивался “дозревания” своего либидо.

Страх осознания вытесненных невротических комплексов объясняет ятрофобию геев, их враждебность и насторожённость по отношению к сексологам, а также и их попытки (по механизму психологической защиты) связать собственные сексуальные нарушения с мнимым воспалением простаты. Наряду с этим существует и противоположная неосознанная тенденция – стремление получить психотерапевтическую помощь. Желание гомосексуалов навязать полемику сексологу, приписывая ему гомофобные предрассудки, выдаёт их потребность убедить в достоинствах девиации самих себя. Результатом же беседы чаще всего становится осознание того, что “гордость” по поводу собственной половой нестандартности – ничто иное, как психологическая защита, а неуёмные поиски половых партнёров – невротический способ убедиться в своей сексуальной привлекательности.

Многообразие форм гомосексуальной активности заставляет сексолога скрупулёзно анализировать особенности характера и темперамента, определять тип половой конституции, решать вопрос о наличии или отсутствии психогенной ситуации в родительской семье и в близком окружении; искать органические нарушения центральной нервной системы и оценивать их характер; исследовать эндокринный статус; судить о наличии нарушений в периоде половой дифференциации мозга и оценивать их степень, определять характер и выраженность невротического развития пациента. Только с учётом множества параметров можно решить вопрос, о какой (“ядерной”, транзиторной, заместительной, невротической) гомосексуальности идёт речь; нуждается ли пациент в помощи сексолога и в какой именно.

Нижегородский сексолог Ян Голанд разработал методику постепенного перевода влечения из однополого в гетеросексуальное. Кон подверг её суровой критике и назвал безответственным “экспериментом на людях”. Но Голанд не хватал пациентов с улицы. Они сами ехали к нему со всех сторон, надеясь, что станут наконец-то гетеросексуалами.

По правде, добиться этого ему удавалось тоже не часто (пациенты, посланные к нему мною, так и остались геями), но процент лиц с удавшейся трансформацией влечения в Нижнем Новгороде был явно выше, чем у сексологов из других городов. Этот факт в качестве аргумента в нашем споре о природе гомосексуальности и приводил Голанд. Однако успех его терапии определялась не столько справедливостью концепции о болезненной сущности девиации как таковой, сколько двумя факторами: во-первых, стихийным предварительным отбором, ведь в Нижний Новгород в первую очередь ехал тот, кто желал перемен всерьёз; во-вторых, личностью самого психотерапевта, молодого и энергичного в те далёкие 60-е и 70-е годы.

Врача боготворили почти все его пациенты, мужчины и женщины. Геи не были исключением; они старались походить на него, быть такими же мужественными и гетеросексуальными! К этому надо добавить и человечность их кумира. Вечно занятой, ведущий палаты в психиатрическом отделении, загруженный сексологическим приёмом и психотерапевтическими сеансами, он находил время выбивать у чиновников разрешения на длительное проживание и на работу, которые были необходимы его иногородним пациентам.

Влюблённость в своего доктора принесла добрые плоды как тем, кто приобрёл способность к гетеросексуальной жизни, так и тем, кто оставался гомосексуалом. Геи сохраняют тёплые чувства к своему былому кумиру, который относился к ним без привычного в те годы предубеждения. Это избавляло их от комплекса вины, так что они уезжали домой с меньшими проявлениями невроза, чем до лечения.

Сейчас, когда со сменой научной парадигмы, наивность концепции Яна Голанда о том, что гомосексуальность – болезнь, стала очевидной почти всем (но, похоже, не ему самому, если судить по его публикациям в 2002 и 2003 годах!), упрёки в его адрес несправедливы. Вряд ли те, кто благодаря Голанду обзавелись семьёй, так уж пострадали от его “экспериментов над людьми”.

Удача и прежде вознаграждала порой такие приёмы лечения, которые, по современным меркам кажутся абсолютно несостоятельными. Вот, скажем, смешные и наивные формулы внушения, которые давал в гипнотическом сеансе своему гомосексуальному пациенту Рихард фон Крафт-Эбинг:

“1. Я ненавижу онанизм, ибо он делает меня несчастным и больным.

2. Я не ощущаю больше никакого влечения к мужчинам, ибо любовь к мужчине противоречит природе, религии и законам.

3. Я ощущаю склонность к женщинам, так как женщины милы, привлекательны и созданы для мужчин”.

А между тем Крафт-Эбинг добился-таки своего! На его стороне оказалось подсознание пациента, о чём сам врач и не ведал (ведь он был психотерапевтом дофрейдовского периода).

Карл Густав Юнг, психотерапевт гораздо более современный и изощрённый, чем Крафт-Эбинг, напротив, даже не заметил того, что юноша-гомосексуал, которого он лечил, оставил его в дураках. История этого лечения настолько поучительна, что её стоит пересказать.

Двадцатилетний юноша, привезенный матерью к Юнгу в Швейцарию, чтобы избавить его от гомосексуального влечения, рассказывает свой сон (Юнг K. Г., 1994):

“Я нахожусь в большом готическом соборе. У алтаря стоит священник. Я вместе со своим другом стою перед ним и держу в руке маленькую японскую фигурку из слоновой кости, с таким чувством, как будто бы над ней надо было совершить обряд крещения. Вдруг появляется некая немолодая дама, снимает у моего друга с руки цветное кольцо и надевает его себе. Мой друг опасается, что это каким-то образом может связать его. Но в этот момент раздаётся чудесная органная музыка”. По поводу японской фигурки юноша заметил: “Это был маленький, карикатурного вида человечек, который мне напоминал половой член. Во всяком случае, удивительно, что этот член следовало окрестить. Это, возможно, относится к моей гомосексуальности; ибо друг, стоявший со мной перед алтарём, – это тот, к кому я гомосексуально привязан. Он находится в такой же связи со мной. Цветное кольцо, очевидно, выражает нашу связь”.

Анализируя сон, Юнг истолковал его как бессознательное признание пациента в том, он “направился на лечение с величайшей готовностью и радостной надеждой, будучи совершенно готовым к тому, чтобы сбросить с себя детскость и стать мужчиной”. В то же время врач не переставал удивляться тому, что сознание пациента, нисколько не догадываясь об этом намерении юноши “исцелиться” и стать гетеросексуалом, словно бы противоречило бессознательному. По словам Юнга, это выражалось в том, что юноша: “был исполнен колебаний и сопротивления; и в дальнейшем ходе лечения он постоянно оказывал сопротивление, демонстрируя тяжёлый характер и постоянную готовность к тому, чтобы снова впасть в свою прежнюю инфантильность”.

Между тем, будь Юнг более знаком с гомосексуалами, он бы менее радужно истолковал этот сон, не переоценивая ни бессознательной, ни сознательной готовности юноши расстаться с гомосексуальностью и со своим любовником.

Ведь в сновидении фигурка, символизирующая половой член, ни что иное, как ребёнок (раз над ним должны произвести обряд крещения!). В то же время в символике бессознательного – член это подарок (любимому человеку, женщине). Иными словами, то, что друг дарит юноше, – член, – становится законным основанием для признания их связи (сам факт крещения их “ребенка” наделяет их союз статусом семьи).

Но и этого мало. Женщина, появляющаяся в соборе, по возрасту годится юноше в матери, и таким образом символизирует или замещает собой его мать. Надевая кольцо друга на свой палец, она, тем самым, как бы выходит за него замуж. На первый взгляд, это выглядит угрозой союзу юноши с его любовником, недаром друга охватывает сомнение. Но ведь кольцо-то цветное, а не обручальное! Да и женщина слишком стара, чтобы стать его женой по-настоящему. Словом, их венчание – лишь формальность. Зато оно оформляет, делая вдвойне законным, вступление друга в семью юноши: – во-первых, в качестве отца (ведь он стал мужем матери!) и, во-вторых, – мужа юноши (ведь он – отец их только что окрещённого “ребенка”!). Нешуточность такого признания подтверждается торжественной музыкой органа.

Пока врач, по-иному истолковавший сон, полагал, что его пациент покорно следует по пути исцеления, тот бойкотировал терапию и самым недвусмысленным образом, судя по признаниям Юнга, издевался над ним. Юноша сопротивлялся бы любым посягательствам на его гомосексуальность и остался бы самим собой, повези его мать к Крафту-Эбингу или даже, – преодолевая время и пространство, – в Нижний Новгород к Голанду!

Сегодня акценты в сексологии сместились, но это означает лишь утверждение большего уважения к требованиям пациента. Гомосексуал волен хотеть стать гетеросексуалом (хотя, справедливости ради надо заметить, что подобное желание овладевает геями куда реже, чем во времена, когда мужеложство преследовалось законом). Отказывая людям в праве попытаться реализовать подобное желание, врач посягает на свободу выбора немалого числа гомосексуалов. Ещё хуже, если под вопросом оказывается оказание помощи геям с эго-дистонической формой девиации и с вызванной этим депрессией. Между тем, именно таков логический вывод, вытекающий из антимедицинской позиции Кона. Опыт сексолога демонстрирует её неправомочность и неэтичность.

За 40 лет работы в Центре сексуального здоровья пришлось выводить из тяжелейшей депрессии 12 пациентов, пытавшихся покончить с собой и лишь чудом избежавших смерти. Побывав, в Центре, никто из них попыток суицида больше не предпринимал, точно так же, как и остальные 230 гомо- и транссексуалов, находившихся под наблюдением сексолога. Остаётся лишь гадать, сколько геев остались бы жить, обратись они за помощью вовремя? Кто, кроме сексолога, сумеет вникнуть в суть проблем сексуальной дисгармонии гомосексуальных партнёров? Ведь при всей кажущейся “простоте” расстройств, связанных, скажем, с несовпадением взаимных экспектаций, речь в таких случаях идёт о невротическом развитии, об акцентуациях характера и т. д. Медикаментозное лечение, подобранное самым искусным образом, недостаточно для тех пациентов, кто подобно Максиму, страдает органическими поражениями головного мозга, невротическими расстройствами и вегетативными пароксизмами. Полный эффект возможен лишь при системном лечении, включающем методы специфической психотерапии, а их может предложить только сексолог.

Абсолютизируя принцип демедикализации гомосексуальности, Кон отказывает сексологам в праве исследовать природу гомосексуальности и лечить порождённые ею невротические расстройства. В этом его ошибка. Устранение гомосексуальности из перечня психических заболеваний – благо, но утверждение, что все геи свободны от невротических комплексов, связанных с девиацией, – миф, тем более вредоносный, что он способствует закреплению ятрофобии, свойственной многим из них. Вряд ли уместно радоваться тому факту, что “что российские геи и лесбиянки избегают общения даже с наиболее благожелательными психиатрами” (Кон И. С., 1998), хотя следует согласиться с тем, что обращаться за советом и помощью им надо к сексологу.

И всё же есть один аспект, в котором правота Игоря Кона очевидна: пациенты не должны доверять врачам слепо; они вправе отличать благожелательных специалистов от невежд, гомофобов и алчных дельцов от медицины.


Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: