Май 1878, Нью-Йорк

Мы с мужем подошли к двери, и я позвонила в квартиру госпожи Блаватской. Дверь открыла маленькая опрятная негритянка, которая, сверкнув в широкой улыбке рядом белоснежных зубов, указала рукой на дверь, прикрытую темными индийскими занавесками, сквозь которые до нас доносилась оживленная беседа. Мы вошли без предупреждения, и нас приветствовала громким, веселым криком Е.П.Б. - имя, на которое наиболее охотно откликалась госпожа Блаватская. Она восседала за своим столом в огромном удобном кресле, которое казалось частью ее самой, так же как и ее широкие одежды... Рядом с ней стоял самовар, из которого она непрерывно угощала гостей ароматным русским национальным напитком, в то время как ее красивые руки, не прекращая это занятие ни на секунду, скручивали изящными пальцами тонкие сигареты для нее самой и всех присутствующих, ибо Е.П.Б. была еще более неотделима от ящика с тонко нарезанным турецким табаком, чем от индийского одеяния, и как только она куда-то пересаживалась, что случалось весьма редко, маленькая негритянка несла его вслед за ней. Вокруг нее сидело или возлежало восемь или десять человек - мужчины и женщины всех возрастов, которые, как было видно, принадлежали ко всем возможным сословиям общества...

Когда мы вошли, какой-то человек очень выдающейся внешности рассказывал маленькой группе людей о своих самых последних переживаниях из "мира духов". Это был бывший посол Соединенных Штатов, хорошо известный своим личным обаянием, который к тому времени полностью отдался увлечению оккультными науками. Все эти люди... сидели или лежали в очень раскованных, удобных позах на низких диванах с подушками или маленьких сиденьях, сделанных из сундуков и ящиков, покрытых индийскими коврами и покрывалами. Они, вместе со всевозможными идолами и восточными побрякушками, и составляли меблировку комнаты... В ней царил шум и гам разговоров на различных языках, клубился дым благовоний и табака, выходивший из восточных кальянов и русских сигарет, которые курили все присутствующие, так что для того, чтобы ко всему этому привыкнуть, нужно было некоторое время, прежде чем глаза и уши начинали ясно различать, что происходит вокруг...

Мы в одно мгновение, как... выразилась Е.П.Б., полюбили друг друга до беспамятства. Она сказала, что от меня у нее осталось такое впечатление, будто от солнышка отделился кусочек сияния и проник ей прямо в сердце; в то время как я сразу же почувствовала себя очарованной этой чудесной женщиной. Внешне она выглядела необыкновенно тучной и, конечно же, никогда не отзывалась о себе иначе как о "старом бегемоте". Но это не производило ни малейшего неприятного впечатления; она всегда носила свободное платье, типа индийского, - нечто вроде широкого халата, который скрывал всю ее фигуру, оставляя на виду только ее действительно идеальной красоты руки...

Ее голова на фоне ее шерстяных одеяний обычно темных тонов выглядела не менее живописно, хотя ее внешность скорее можно было бы назвать некрасивой, чем идеальной. Типично русский тип: широкий лоб, короткий, толстый нос, выступающие скулы, тонкий, умный, постоянно находящийся в движении рот с красивыми некрупными зубами, русые, довольно кудрявые, почти как у негров, волосы, в которых тогда еще не было ни одного седого волоса, желтоватый цвет лица, и - пара глаз, подобных которым я не видела нигде - светло-голубые, почти серые, как поверхность воды, но обладавшие настолько глубоким, настолько пронизывающим, настолько уверенным взглядом, что казалось, они смотрят в самую суть вещей, и временами в них появлялось такое выражение, будто взгляд направлен далеко-далеко, выше и дальше пределов всего земного существования; огромные, продолговатые чудесные глаза, которые озаряли собой все ее совершенно удивительное лицо... Легко дать представление о внешности, но как я могу описать эту замечательную женщину, как я могу передать ее природу, ее способности, ее характер и то, чт'о она могла творить?!

Она представляла собою смесь самых разнообразных качеств... В беседе она излучала такое обаяние, что никто не мог ему противостоять, корень которого крылся, вероятно, по большей части в ее непосредственной и живой способности оценивать все великое и высокое и в ее неизменно горячем энтузиазме, который сочетался с оригинальным, иногда весьма язвительным юмором; а то, как она выражала себя, частенько приводило в самое комическое отчаяние ее друзей - англосаксов, которые, как известно всему свету, преувеличенно разборчивы при выборе слов для самовыражения.

Ее пренебрежение, более того, бунт против всевозможных формальностей и установок общества заставлял ее иногда нарочно вести себя с нехарактерной для нее грубостью; и она ненавидела и вела открытую войну со слащавой ложью со всей храбростью и самопожертвованием истинного Дон-Кихота. Однако если к ней приходил сирый и убогий, голодный и нуждающийся, то он мог быть уверен в том, что найдет здесь такое теплое сердце и такие щедрые и открытые руки, каких не найдешь ни у какого другого "культурного" человека, каким бы "воспитанным" он ни был...

"THE DAILY GRAPHIC"^[27]