double arrow

ПОРАЖЕНИЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ 20 страница


Сикорский тоже очень удивился, но сказал Андерсу, что если он нездоров, то может попрощаться накануне и на аэродром уже не приезжать. Сикорский мог предполагать, что Андерс обиделся и поэтому не хочет его проводить. Как бы то ни было, все это походило на демонстрацию пренебрежения по отношению к верховному главнокомандующему.

В конечном счете Андерс самолетом направился в Киркук, а я через час выехал туда же на автомашине. По пути заехал в Тель-Авив. В гостинице «Гатримон», где я остановился вместе с сопровождавшим меня поручиком Хашковским, нас настигла переданная по радио весть о гибели Сикорского. Сначала я не мог этому поверить, точно так же как и другие поляки, находившиеся в зале. Когда это сообщение подтвердили и другие радиостанции, никаких сомнений не оставалось. Было передано также официальное правительственное сообщение, содержавшее заявление Идена о том, что над Гибралтаром произошла катастрофа самолета, в котором летел Сикорский. Все пассажиры погибли. «Причины катастрофы выясняются и будут сообщены позже».

Следующее правительственное сообщение о гибели Сикорского было очень смутным, путаным и неубедительным. Расследования происшедшего «случая» фактически не произошло. Для видимости создали комиссию по установлению причин катастрофы, но она приняла ту версию, которую ей якобы сообщили живые свидетели события. Комиссия установила, что отказали рули управления, в результате чего самолет после взлета упал в воду и от удара о воду разбился. Утонули все, за исключением пилота, который спасся, хотя и был ранен. Удалось выловить лишь тело Сикорского.

Вот и все, что было сказано в правительственном сообщении. Авторы его даже не удосужились выяснить, почему не действовали рули управления, как об этом говорилось в официальном извещении. Почему их заклинило? Что привело к этому?

В случайность никто не верил, сообщению также не верили. То, что официально сообщалось, слишком мало походило на правду. Комментаторы передавали друг другу совершенно иную версию катастрофы.

Трудно было игнорировать тот факт, что американцы, не знавшие всего дела, предложили включить в комиссию своих экспертов и расследовать причины катастрофы, так как самолет был американского производства и еще не случалось, чтобы «либерейторы» терпели подобные аварии. Однако их не пригласили в комиссию, ибо почему-то было признано, что такое расследование излишне.

Обсуждение обстоятельств катастрофы и логическое сопоставление данных, содержавшихся в официальных коммюнике, давали обильную пищу для размышлений.

Если самолет действительно, как говорилось в сообщении, упал в воду сразу же после взлета в результате неисправности рулей, то в худшем случае он затонул бы и его можно было извлечь из воды вместе с погибшими членами экипажа и пассажирами.

Самолет такого типа, огромный четырехмоторный бомбардировщик стальной конструкции, ни в коем случае не мог при соприкосновении с водой разлететься на мелкие куски в радиусе почти ста метров. Если даже предположить, что он упал с большой высоты (чего не было на самом деле), то он прежде всего ударился бы крылом, моторами или кабиной пилота. А ведь именно пилот остался жив.

Во всяком случае, какой бы своей частью самолет ни ударился о воду, эта часть амортизировала бы силу удара и была бы только больше других повреждена, а пассажирская кабина, расположенная в хвосте, более или менее сохранилась бы. Смятый самолет можно было бы целиком, вместе со всеми в нем находившимися, извлечь из воды.

Ходила и иная, более правдоподобная версия, согласно которой самолет разлетелся на мелкие части еще в воздухе и лишь его жалкие остатки упали в воду на расстоянии нескольких десятков метров один от другого. Вот почему не удалось извлечь ни одной целой части самолета. Вот почему не удалось и выловить тела пассажиров; ведь при разрыве самолета в воздухе они были изуродованы так, что их все равно нельзя было бы опознать. Да, кстати, никто и не взял на себя труд попытаться выловить тела или остатки самолета.

Что же касается тела Сикорского, якобы выловленного, то никто никогда не идентифицировал его.

* * *

Почему так спешили с ликвидацией Сикорского? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно прежде всего вспомнить, в какое время погиб наш премьер и Верховный Главнокомандующий. Это случилось в переломный период войны, когда чаша весов решительно склонилась в пользу союзных государств и когда Запад собирался по своему усмотрению предопределить послевоенное будущее Европы. Точнее, гибель Сикорского произошла между конференциями в Касабланке и Тегеране.

Во время встречи в Касабланке Рузвельт и Черчилль обсуждали общие принципы будущего послевоенного устройства. В Тегеране предстояло принять уже более конкретные решения.

Вопрос о Польше являлся для англичан весьма щекотливым. Между прочим, английский проект послевоенного урегулирования в Центральной и Восточной Европе (его поддерживали и американцы) касался также и Польши. Предусматривалось создание Польши в границах 1939 года на западе и по так называемой линии Керзона (то есть примерно по линии Буга) — на востоке.

На Касабланкской конференции польское правительство не было представлено, не предполагалось присутствие его представителей и на конференции в Тегеране.

Такие условия было бы очень трудно предложить Сикорскому. Во-первых, потому что он никогда бы их не принял. Во-вторых, как Черчилль, так и Рузвельт лично дали Сикорскому большие обязательства, жили с ним в дружбе, вынуждены были считаться с его авторитетом.

Чтобы показать, насколько сильно опасались англичане соглашения Сикорского с правительством Советского Союза, еще раз сошлемся на факт срочного отзыва ими нашего премьера из Каира в Лондон. Когда Сикорский объявил о своей поездке в Каир для встречи с заместителем министра иностранных дел СССР, англичане, не желая допустить этой встречи и переговоров, вызвали Сикорского телеграммой в Лондон. Вызвали, предварительно сделав все, чтобы этот полет был для него последним.

Со смертью Сикорского англичане получили свободу действий в польском вопросе, что также входило в их планы, но при жизни Сикорского абсолютно не поддавалось реализации. С горизонта исчез человек, с которым они должны были безусловно считаться, а на его место пришла марионетка.

Санация также добилась того, чего хотела: отныне у нее был свой человек на посту Верховного Главнокомандующего. Теперь она считала, что ее власть гарантирована. Оставалось лишь изменить состав правительства, но это при поддержке Верховного Главнокомандующего представлялось уже более простым делом. Главная же цель, по мнению санационных деятелей, была достигнута.

Андерс, который так жаждал подобной перемены и перед которым теперь открылись широкие горизонты и возможности, в принципе проиграл больше всего. Он являлся лишь орудием в чужих руках и таковым остался до конца. Он был уверен, что после смерти Сикорского получит пост Верховного Главнокомандующего. Это наполняло его необычайной радостью, которую он не пытался скрывать. Он уже видел себя в роли диктатора, уже чувствовал себя верховным главнокомандующим. Поэтому сразу же начал борьбу с людьми, которых считал своими противниками. И это его погубило.

Он ни одной минуты не сомневался в том, что президент Рачкевич назначит его верховным главнокомандующим. Поэтому под нажимом Токаржевского, который принимал в этом деле самое активное участие, направил в Лондон делегацию. После смерти Сикорского Токаржевский как бы очнулся, его охватил порыв огромной активности и высокомерия, которых за ним до сих пор не замечали. Помню, как во время подготовки к выезду этой делегации, Андерс был слегка нездоров и никого не хотел принимать. Но вот пришел Токаржевский. Узнав, что Андерс не принимает, он вознегодовал. Выкрикнув нарочито громко, чтобы все слышали:

«Теперь не время болеть!» — решительно отворил дверь и вошел в спальню Андерса. Он навязал нашему командующему состав делегации и цель ее поездки. Это явилось первым поражением Андерса, и позже он уже не мог оправиться от него. Тем более что потом всплыли еще дела о злоупотреблениях и иные, которые были использованы теми, кто опасался его всемогущества.

Официально делегация направилась для участия в похоронах Сикорского. На самом деле ее задачей являлась доставка писем президенту Рачкевичу с требованиями санационных кругов. В этих письмах, которые писались и составлялись Андерсом, Токаржевским и Окулицким, содержались предложения по поводу перераспределения самых высоких государственных постов. Обычно черновики писем подготавливал и согласовывал Окулицкий. Затем секретарша Андерса Грабская в моем присутствии перепечатывала их на машинке.

В этих посланиях, между прочим, выдвигались требования устранить из правительства министров Квапиньского и Станьчика, к которым Андерс питал личную неприязнь. Именно это обстоятельство больше всего ему повредило и не позволило занять пост Верховного Главнокомандующего.

«Мы глубоко уверены, что в момент, когда дела Польши плохи и речь идет о том, быть или не быть родине, вы, господин президент, найдете силы, чтобы призвать к руководству делами страны людей деловых, честных и пользующихся доверием народа, решительно отстранив тех, кто в такой тяжелый для Польши час заботится лишь о выгодах партийных или личных, — писал Андерс — Мы также верим, что наступит наконец отделение командования войсками от руководства политикой, столь необходимое для оздоровления и укрепления армии. Докладываю, что впредь до решения вами всех этих вопросов буду выполнять лишь ваши приказы».

Из приведенного отрывка видно, что Андерс думал только о себе и тогда, когда писал о привлечении честных людей и устранении тех, кто «заботится лишь о выгодах партийных или личных», как Станьчик, Квапиньский и Кот, и тогда, когда писал о необходимости раздельного руководства армией и политикой. А в конце он ясно подчеркнул, что «впредь до решения вами всех этих вопросов» будет выполнять лишь приказы президента, тем самым дав понять, что иначе и быть не может и что он, Андерс, будет признавать лишь один авторитет, то есть президента. Словом, он явно уже видел себя во главе вооруженных сил.

Это письмо Токаржевский обязан был вручить лично президенту Рачкевичу в присутствии всей делегации, что являлось определенным условием Андерса.

Следствием же вручения письма было то, что когда Рачкевич сообщил его содержание заинтересованным лицам, то министр Квапиньский, оставшийся в правительстве, решительно не согласился на назначение Андерса. Вторым весьма отрицательным для Андерса фактором, который не менее фатально отразился на возможности занятия им поста Верховного Главнокомандующего, был состав самой делегации. Ведь в нее входили прежде всего Токаржевский и Окулицкий. Первый являлся ярым противником Андерса, только и ожидавшим подходящего момента, чтобы на нем отыграться. Он определенно поддерживал Соснковского и ни за что на свете не хотел бы видеть Андерса на посту Верховного Главнокомандующего; Окулицкий также питал больше симпатий к Соснковскому, чем к Андерсу, и в любом случае предпочел бы кандидатуру Соснковского. Даже полковник Бонкевич, преданный Андерсу человек, шеф его 2-го отдела, в случае выбора тоже наверняка высказался бы в пользу Соснковского, хотя бы потому, что слишком хорошо знал Андерса и имел о нем определенное мнение. Единственным, кто мог оказать довольно большое влияние через англичан, был подполковник Бобинский. Но англичанам, по крайней мере, сразу же после гибралтарской катастрофы, было неудобно решительно вставать на сторону Андерса.

К делегации присоединился епископ Гавлина, который, как назло, как раз в это время был с Андерсом в ссоре. Андерс был крайне недоволен епископом за то, что тот в своих проповедях, обращенных к войскам, сравнивал Сикорского с королем Собеским[77], желая ему таких же побед. Епископ имел претензии к Андерсу по поводу того, что тот задержал производство его в дивизионные генералы. Естественно, такая делегация не только не представляла интересов Андерса в Лондоне, но и была по отношению к нему враждебной и больше вредила, чем помогала.

Одновременно такой состав делегации в огромной степени содействовал укреплению позиций Соснковского, которого считали человеком солидным и ставили выше, как всюду говорили, «недоросшего» Андерса.

Сначала в состав делегации намечался и я, но Гулльс отсоветовал Андерсу включать меня, и в результате моя поездка в Лондон не состоялась.

Между тем через несколько дней после гибели Сикорского и выезда полномочной делегации пришла телеграмма, сообщавшая, что обязанности Верховного Главнокомандующего временно принял на себя генерал Кукель. Получив это сообщение, Андерс рассмеялся и назвал Кукеля «шутовским колпаком», а не верховным главнокомандующим. При этом он ткнул себя пальцем в лоб и сказал:

— Кто мог внести такое дурацкое предложение?

Затем немедленно направил Рачкевичу телеграмму, в которой официально ставил его в известность, что не признает Кукеля верховным главнокомандующим и может подчиняться лишь президенту Речи Посполитой. Это был уже второй недвусмысленный намек на то, что только он, Андерс, может быть верховным главнокомандующим.

Андерс продолжал свято верить, что никто кроме него не достоин и не может занять пост Верховного Главнокомандующего. Соснковского он вообще не принимал в расчет.

А в это время в Лондоне страсти кипели вовсю. Санация, избавившись от Сикорского, больше не нуждалась в помощи Андерса. На посту Верховного Главнокомандующего Андерс был ей вообще невыгоден; она предпочитала иметь во главе польских вооруженных сил своего человека и, естественно, направила теперь все свои усилия на борьбу против Андерса, что, впрочем, не представляло сколько-нибудь серьезных трудностей, ибо никто его особенно не поддерживал. Министр Квапиньский самым категорическим образом возражал против кандидатуры Андерса, угрожая даже расколом в правительстве в случае, если такое назначение состоится. Англичане, хотя и поддерживали кандидатуру Андерса, все же не могли официально вмешиваться в это дело, опасаясь возникновения слишком большого скандала. Поэтому они предпочли перевести стрелку на другой путь — заявили о своей солидарности с довольно модным в то время взглядом, что пост Верховного Главнокомандующего вообще не нужен. Тем самым они заняли выжидательную позицию и даже сделали реверанс в сторону Миколайчика который также был за то, чтобы ликвидировать пост Верховного Главнокомандующего. Протекция Кота, который в соответствии со своими прежними принципами старался помочь Андерсу, тоже подвела.

После почти недельного торга Рачкевич назначил наконец верховным главнокомандующим Соснковского. Когда об этом стало известно, Андерса охватило разочарование, сменившееся затем яростью. Теперь он предпочел бы, чтобы оставался в живых Сикорский, чем получить подобное оскорбление, терпеть такое бесчестье. Он метался по комнатам и кричал, как безумный, стучал кулаками по столу. А когда оповестили о составе нового правительства, куда вошли Квапиньский и Станьчик, он вообще чуть не рехнулся.

— Я им покажу! — грозил он «лондонцам». — Посчитаемся, когда приедем в Польшу!

Тогда же он решил не признавать Соснковского верховным главнокомандующим, объявить о своем отказе подчиняться правительству Миколайчика, провозгласить свою армию на Ближнем Востоке самостоятельной, подчиненной лишь английскому командованию.

Действуя в этом направлении, Андерс ограничился пока посылкой в Лондон написанной в спокойном тоне телеграммы с предложениями о назначении на важнейшие должности в армии. Таким образом, он намеревался сначала окружить себя слепо послушными ему людьми и тем самым предотвратить возможность возникновения какой-либо оппозиции. Именно в это время при невыясненных обстоятельствах погиб полковник Корнаус, о котором было известно, что он предан Сикорскому и является ярым противником Андерса. Корнаус категорически возражал против различных выступлений Андерса и неоднократно выражал свое несогласие с линией командующего на совещаниях. В один из дней, когда разногласия в правительстве достигли кульминации, Корнауса нашли в его квартире мертвым. Смерть наступила в результате выстрела из огнестрельного оружия. Сначала пытались это скрыть и стали внушать окружающим, что Корнаус умер естественной смертью. И лишь некоторое время спустя, когда возникло слишком много слухов, а свидетели, видевшие труп, по-прежнему громко говорили об огнестрельной ране, была пущена в ход версия о самоубийстве полковника.

Пашкевич также почувствовал себя в опасности и вынужден был отказаться от своей должности и уехать из Ирака.

Андерс предлагал правительству в Лондоне произвести целый ряд персональных перемещений. В частности, на посту заместителя командующего он вместо Токаржевского хотел видеть своего приятеля Богуша. Вместо Пашкевича командиром танковой бригады следовало, по его мнению, назначить Раковского (отозванного приказом Сикорского с должности начальника штаба и переведенного в Лондон в Историческое бюро), а вместо Копаньского на должность командира 3-й дивизии он выдвигал кандидатуру полковника Окулицкого. Командиром 5-й дивизии вместо Богуша рекомендовал назначить полковника Сулика. На должность начальника штаба вместо Раковского выдвигал генерала Пшевлоцкого. Он был уверен, что при такой расстановке армия будет послушным инструментом в его руках.

Одновременно со своими планами и политическими комбинациями Андерс начал совершенно открыто прибегать к различного рода денежным махинациям, без всякого стеснения пересылая казенные деньги на свое имя в заграничные банки. В частности, он перевел пятьсот фунтов в Лондон, а через несколько дней еще пятьсот фунтов — в Каир.

В главном вопросе генерал открыто ратовал за непризнание нового Верховного Главнокомандующего и правительства и обращался по этому поводу к ряду офицеров, как старших, так и младших, старался убедить их в необходимости такого сопротивления и в — его благотворных результатах для будущего. Так, он разговаривал на эту тему с ротмистрами Кедачем, Чапским, со мною и другими. Наконец, решив, что почва уже подготовлена, он обратился ко мне, чтобы я использовал свое большое влияние в армии для организации широкой антиправительственной пропаганды, которая помогла бы ему провозгласить свою армию самостоятельной и сделать ее совершенно независимой от каких-либо польских властей.

В течение двухчасовой беседы я пытался убедить Андерса в пагубности подобного шага. Я сказал, что не понимаю, почему он стремится к этому. Конечно, на самом деле я понимал, что это были сугубо личные планы Андерса, продиктованные уязвленным самолюбием в связи с тем, что он не получил поста Верховного Главнокомандующего. Генерал, однако, на меня нажимал. Тогда я спросил, согласятся ли англичане на такую акцию. Генерал быстро ответил, что подобный шаг их весьма устроил бы и с этой стороны он имеет гарантированную поддержку. Мы еще долго спорили но ему не удалось разубедить меня в моей точке зрения, и я в конечном счете отказался от участия в задуманном им деле. На этом мы и расстались.

ЭПИЛОГ

Через несколько дней после нашего разговора Андерс самовольным решением — вопреки приказу Сикорского — приостановил мой отъезд в Вашингтон.

В это же время известный своими интригами Кот, стремясь спасти престиж правительства, которое подвергалось нападкам со всех сторон и не имело никакой поддержки в армии, издал без согласования со мной и без каких-либо полномочий с моей стороны обращение в форме листовки, скрепленное якобы моей подписью и содержавшее заявление о поддержке правительства мною и «группой молодых». Листовка была поддельной — я никогда ее не составлял и не подписывал.

Как раз в этот период Андерс командировал меня в Палестину на курсы командиров полков, чтобы таким образом избавиться от меня в Ираке. Сам он выехал в краткосрочный отпуск в Ливан и там ожидал возвращения из Лондона делегации, с тем чтобы детально разобраться в обстановке и принять окончательное решение.

Спустя две-три недели, когда делегация в составе Окулицкого и Бомбинского вернулась, Андерс прислал в Палестину автомашину, чтобы я приехал к нему в Ливан. Я поехал.

К тому времени отношения между мною и генералом стали очень натянутыми. Обедали почти в полном молчании. Генерал не знал, с чего начать разговор. Я же избегал тем, которые интересовали шефа. После обеда он предложил проехаться в какой-то замок, расположенный, по его словам, в живописнейшей горной местности на берегу моря. Я деликатно уклонился от этого предложения и остался в гостинице.

Генерал поехал в другой компании. После возвращения сели ужинать, затем перешли на террасу пить кофе. Здесь генерал заговорил со мной относительно полка, моих планов, спросил, настаиваю ли я на поездке в Вашингтон, и мимоходом вернулся к своим проектам, желая у меня выведать, не изменил ли я своих убеждений в связи с его предложениями. Я старался избегать прямых ответов, поэтому все, что я говорил, звучало, пожалуй, банально. Тем не менее, Андерс почувствовал мое отрицательное отношение к его предложению. Он был очень расстроен этим. Еще раз попытался убедить меня в том, что задуманное им сулит нам радужные перспективы. Из его слов я узнал, что Соснковский утвердил не все предложения Андерса по части перестановок, а внес ряд поправок. В частности, командиром 3-й дивизии назначил генерала Духа, а начальником штаба армии — полковника Висьневского. Затем мне стало известно, что существует также план командирования Окулицкого в Польшу с целью организации кампании против Миколайчика, внесения раскола в Польше и подчинения всех подпольных организаций. Это известие меня очень расстроило и огорчило.

С тяжелым сердцем примерно в полночь я уехал от Андерса, еще раз решительно отказавшись от участия в каких-либо его планах. Я спешил в Палестину, чтобы успеть на дневные лекции.

Несколько недель спустя, услышав от поручика Скацегины, приехавшего в Палестину из Ирака, и еще от некоторых офицеров, что Андерс не отказывается от своего намерения целиком подчиниться англичанам и не признавать вышестоящую польскую власть в Лондоне, я в середине августа 1943 года через того же поручика Скацегину направил Андерсу письмо. Одну копию письма спрятал Скацегина, вторая осталась у меня. Оригинал письма Скацегина вручил Андерсу.

Я послал это письмо генералу в тот момент, когда наши разногласия достигли высшей точки. Я предупредил, что в случае какого-либо мятежного акта против Верховного Главнокомандующего и правительства я использую силу своего полка. В письме я обвинял Андерса в том, что он:

1) злоупотребил доверием, которое оказывал ему Сикорский, назначая его командующим польской армией в СССР, а позже на Ближнем Востоке;

2) злоупотребил доверием, которое возлагали на него солдаты и общественность;

3) постоянно использовал свое служебное положение в личных целях, хорошо сознавая, что этим приносит огромный вред польскому государству.

Такое использование служебного положения явно во вред государству я считал самым настоящим предательством. Кроме перечисленных, я предъявил Андерсу также обвинение в совершении ряда уголовных и политических преступлений.

Я просил, чтобы он изменил направление и методы своих действий и свое поведение, иначе моим долгом будет передать дело прокурору. При этом я добавил, что вряд ли найдется такой защитник, который, зная все факты, отважился бы его защищать, особенно перед лицом общественного мнения.

С этой минуты Андерс начинает развертывать лихорадочную деятельность, имеющую цель ликвидировать меня как можно скорее. После нашего последнего разговора он понял, что я не поколеблюсь и использую все средства для того, чтобы помешать его планам. Это подтверждало мое письмо. Кроме того, он знал, что я хорошо понимаю его намерения и истинную подоплеку его поведения, а это уже само по себе срывало его планы ниспровержения Соснковского и правительства премьера Миколайчика и в огромной степени осложняло задачу захвата власти в свои руки.

Поразмыслив, Андерс пришел к выводу, что, прежде всего, следует не допустить моей встречи с Соснковским, которому наверняка я захочу все детально доложить. Одно за другим следовали совещания, на которых лихорадочно обсуждалось, каким образом обезвредить меня и — прежде всего — как предотвратить возможность моих встреч или контактов с людьми из военной и политической среды, с которыми я поддерживал отношения. Спешить приходилось Андерсу еще и потому, что над ним, как дамоклов меч, продолжала висеть опасность приезда Верховного Главнокомандующего. К этому времени должно быть все кончено. Начиная решительную борьбу со мной, Андерс любой ценой хотел, прежде всего, изъять ряд компрометирующих его документов, которые, как он полагал, находятся у меня. С этой целью он, воспользовавшись моим отсутствием (я находился на курсах), приказал провести занятия полка, командиром которого я был, с выходом из места расположения. Не ограничившись этим, он велел обеспечить, чтобы на территории полка вообще никого не оставалось, даже освобожденных от Занятий и несших внутреннюю службу. Когда таким образом удалось избавиться от потенциальных непрошеных свидетелей, территорию полка окружили постами жандармерии. Насколько известно, начальник жандармерии сначала отказался выполнять такой приказ как полностью беззаконный и противоречащий уставу. Однако нажим Андерса возымел свое действие. После такой обстоятельной подготовки и устранения всего, что могло бы помешать, началась сама «операция»: к моей палатке подъехал автомобиль 2-го отдела. Перед палаткой всегда стоял пост, теперь же в «учебных» целях он был снят. Из машины вышли два офицера 2-го отдела (конечно, доверенные люди Андерса) и направились в палатку. Здесь разбили железный ящик, высыпали все его содержимое в одеяло и отвезли на квартиру Андерса, доложив о выполнении приказа. После их ухода Андерс сам просмотрел содержимое ящика, откладывая различные компрометирующие его бумаги и отбирая из остальных те, которые, по его мнению, могли ему потребоваться в будущем. Лишь на второй день он вызвал из 2-го отдела капитана Квятковского и своего адъютанта поручика Любомирского. Вручил им одеяло с бумагами и приказал произвести опись. Затем бумаги разослали военным инстанциям по принадлежности, конечно, за исключением тех, которые Андерс спрятал, как опасные для себя.

Об этом я узнал от одного из офицеров полка, специально приехавшего ко мне, чтобы рассказать обо всем. Несколькими днями позже приехала также секретарша Андерса Ирэна Грабская (невестка председателя Рады Народовой в Лондоне), которая попросила шефа немедленно освободить ее от работы и, примчавшись в Палестину, рассказала мне обо всем, что творилось последнее время в среде ближайшего окружения Андерса, о принимаемых генералом мерах и намечаемых планах.

Так я из разных источников был подробно информирован о происходящем в штабе командующего армией.

Несколько дней спустя, по окончании курсов, я направился в штаб Карпатской дивизии, в состав которой входил мой полк. Там от полковника Ястржембского я узнал, что им уже получена телеграмма, отстраняющая меня от командования полком. На вопрос, что он думает об этом, полковник сказал, что точно не знает, но полагает, что дело серьезное, поскольку, таким образом, обычно не снимают с должности командира полка. Одновременно он порекомендовал мне быть осторожным и внимательно смотреть вокруг.

Я попросил отпуск на несколько дней и направился в Тель-Авив. Я прекрасно понимал, что в отношении меня разыгрывается первый акт мести. Видя, к чему все идет, и отдавая себе полный отчет о намерениях Андерса относительно наших общих животрепещущих вопросов я решил отреагировать на происходящее самым решительным образом, дабы пресечь любую возможную с его стороны выходку. Переговорил с начальником жандармерии майором Фишером и вручил ему рапорт на имя Верховного Главнокомандующего Соснковского с просьбой предать Андерса суду чести для генералов. Вот этот рапорт, копию которого я переслал генералу Вятру:

«Ротмистр Ежи Климковский.

Газа, 16 XI 1943 года

Господину генералу Соснковскому, верховному главнокомандующему, Лондон.

Сообщаю вам, господин генерал, как верховному главнокомандующему, факты, компрометирующие господина генерала Андерса, с просьбой о предании его суду чести для генералов. Господин генерал Андерс совершил ряд преступлений уголовного характера, а также политических преступлений, равнозначных государственной измене:

1) систематически присваивал казенные деньги и покупал на них золотые портсигары, золотые шкатулки и золотые монеты;

2) переводил казенные деньги на свое имя в заграничные банки, использовал их в своих личных целях;

3) скупал в Ташкенте у умиравших с голоду людей золотые кольца, доллары и тому подобное;

4) присвоил 3000 (три тысячи) долларов, полученных в польском посольстве в Москве;

5) израсходовал на своих приятельниц около двух тысяч фунтов стерлингов из государственного фонда;

6) систематически занимался спекуляцией брильянтами.

Преступления государственно-политического характера совершены им в таком масштабе, что я могу о них доложить лишь господину президенту Речи Посполитой, вам, господин генерал, как верховному главнокомандующему, и правительству.

Прошу вас, господин генерал, по прибытии на территорию Палестины вызвать меня для доклада, чтобы я мог вышеуказанные вопросы представить вам лично. Я знаю, что местные власти всеми силами будут пытаться воспрепятствовать моей встрече с вами. Прошу не поддаваться влиянию окружения и сплетням, прошу меня вызвать и выслушать.

Ежи Климковский, ротмистр»

Мое выступление вызвало неслыханное замешательство и растерянность, но, конечно, также и немедленную реакцию.


Сейчас читают про: