double arrow

Серебряный век» русской литературы, основные направления и их представители


Идейно-художественное содержание пьесы «Вишнёвый сад» А. Чехова. Проблема жанра. Новаторство Чехова-драматурга.

Пьеса «Вишневый сад» была закончена А. П. Чеховым в 1903 году, когда новый век стучался в двери. Шла переоценка веками устоявшихся ценностей. Дворянство разорялось и расслаивалось. Это был класс, обреченный на гибель. На смену ему шла могучая сила — буржуазия. Умирание дворянства как класса и приход капиталистов — вот основа пьесы. Чехов понимает, что и новые хозяева жизни недолго удержатся как класс, так как вырастает другая, молодая сила, которая будет строить новую жизнь в России.

И хотя в ней отражены реальные общественные явления тех лет, пьеса оказалась созвучна настроениям последующих поколений — прежде всего потому, что в ней затронуты вечные проблемы: это недовольство жизнью и желание ее изменить, разрушение гармонии между людьми, их взаимная отчужденность, одиночество, ослабление родственных связей и утрата духовных корней.

Сам Чехов считал, что его пьеса является комедией. Ее можно отнести к лирической комедии, где смешное переплетается с грустным, комическое с трагическим, как и в реальной жизни.

Центральный образ пьесы — вишневый сад, который объединяет всех персонажей. Вишневый сад — это и конкретный сад, обычный для усадеб, и образ-символ — символ красоты русской природы, России. Вся пьеса пронизана грустным чувством от гибели прекрасного вишневого сада.

В пьесе мы не видим яркого конфликта, все, казалось бы, идет своим чередом. Герои пьесы ведут себя спокойно, между ними не происходит открытых ссор и столкновений. И все же чувствуется существование конфликта, но скрытого, внутреннего. За обычными разговорами, за спокойным отношением друг к другу героев пьесы скрыто их непонимание друг друга. Основной конфликт пьесы «Вишневый сад» в непонимании между поколениями. Кажется, будто в пьесе пересеклись три времени: прошлое, настоящее и будущее.

Старшее поколение — это Раневская, Гаев, полуразорившиеся дворяне, олицетворяющие прошлое. Сегодняшний день, среднее поколение, представлено в лице Лопахина. Самое молодое поколение, судьба которого в будущем, представлено Аней, дочерью Раневской, и Петей Трофимовым — разночинцем, учителем сына Раневской.

Хозяева вишневого сада кажутся нам людьми изящными, утонченными, полными любви к окружающим, способными чувствовать красоту и прелесть природы. Они бережно хранят память о прошлом, любят свой дом: «В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мной каждое утро...» — вспоминает Любовь Андреевна. Когда-то Любовь Андреевна, тогда еще молоденькая девушка, утешила Ермолая Лопахина, пятнадцатилетнего «мужичка», которого его отец-лавочник ударил кулаком по лицу. Лопахин не может забыть доброту Любови Андреевны, любит ее, «как родную... больше, чем родную». Она ласкова со всеми: старого слугу Фирса называет «мой старичок», радуется встрече с ним, а уезжая, несколько раз осведомляется, отправлен ли он в больницу. Она щедра не только к любимому человеку, который обманул ее и ограбил, но и к случайному прохожему, которому отдает последний золотой. Сама без гроша в кармане, она просит одолжить деньги Семенову-Пищику. Отношения между членами семьи проникнуты сочувствием друг к другу и деликатностью. Никто не упрекает Раневскую, которая фактически привела к краху свое имение, Гаева, который «проел состояние на леденцах». Благородство Раневской в том, что и она никого не винит, кроме себя, в постигшем ее несчастье — это кара за то, что «уж очень много мы грешили...». Раневская живет только воспоминаниями о прошлом, ее не устраивает настоящее, а о будущем она и думать не хочет. Чехов именно Раневскую и Гаева считает виновниками их трагедии. Они ведут себя, как маленькие дети, которые закрывают глаза от страха, когда им грозит опасность. Поэтому и Гаев, и Раневская так старательно избегают разговоров о реальном плане спасения, выдвигаемом Лопахиным, надеясь на чудо: вот если бы Аня вышла замуж за богатого человека, если бы ярославская тетушка прислала деньги... Но ни Раневская, ни Гаев не пытаются ничего изменить. Говоря о «прекрасной» старой жизни, они, кажется, смирились со своей бедой, пускают все на самотек, уступают без борьбы.

Лопахин — представитель буржуазии, человек настоящего. С одной стороны, это человек с тонкой и нежной душой, умеющий ценить красоту, верный и благородный; он труженик, работает с утра до ночи. Но с другой стороны, мир денег уже подчинил его себе. Делец Лопахин победил свою «тонкую и нежную душу»: не может читать книги, неспособен любить. Его деловитость вытравила в нем духовность, и он сам это понимает. Лопахин чувствует себя хозяином жизни. «Идет новый владелец вишневого сада!» «Пусть все, как я желаю!» — говорит он. Лопахин не забыл своего прошлого, и теперь настала минута его торжества: «битый, малограмотный Ермолай» купил «имение, прекраснее которого нет ничего на свете», имение, «где отец и дед были рабами».

Но Ермолой Лопахин так и остался «мужичком», несмотря на то, что вышел «в люди». Он не способен понять одного: вишневый сад — это не только символ красоты, это своеобразная нить, связывающая прошлое с настоящим. Нельзя рубить свои же корни. И то, что Лопахин этого не понимает, является главной его ошибкой.

В конце пьесы он говорит: «Скорее бы изменилась... наша нескладная, несчастливая жизнь!» Но как это сделать, он знает только на словах. А на деле он вырубает сад, чтобы строить там дачные участки, тем самым разрушая старое, на смену которому пришло его время. Разрушено старое, «порвалась дней связующая нить», а новое еще не создано, и неизвестно, будет ли создано хоть когда-нибудь. Автор не спешит с выводами.

Петя и Аня, идущие на смену Лопахину, представляют будущее. Петя — «вечный студент», всегда голодный, больной, неухоженный, но гордый человек; живет одним трудом, образован, умен. Его суждения глубоки. Отрицая прошлое, он предрекает кратковременность пребывания Лопахина, так как видит его хищную сущность. Он полон веры в новую жизнь: «Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!» Петя сумел вдохнуть в Аню желание трудиться, жить за свой счет. Ей уже не жалко сада, ведь впереди жизнь, полная радостного труда на общее благо: «Мы насадим новый сад, роскошнее этого...» Осуществятся ли ее мечты? Неизвестно. Ведь она еще не знает жизни, чтобы ее изменить. А Петя смотрит на все слишком поверхностно: не зная подлинной жизни, он пытается переустроить ее на основе одних только идей. Да и во всем облике этого героя сквозит какая-то недостаточность, неглубокость, отсутствие здоровой жизненной силы. Автор не может доверить ему. то красивое будущее, о котором он говорит. Петя не пытается даже спасти сад, его не волнует та проблема, которая волнует самого автора.

В пьесе нет связи времен, разрыв между поколениями слышится в звуке лопнувшей струны. Автор не видит еще в русской жизни героя, который мог бы стать настоящим хозяином «вишневого сада», хранителем его красоты.

Правдиво изображая жизнь, писатель рассказывает о судьбе трех поколений, трех социальных слоев общества: дворянства, буржуазии и прогрессивной интеллигенции. Отличительной особенностью сюжета является отсутствие ярко выраженного конфликта. Все события происходят в одном имении с постоянными персонажами. Внешний конфликт в пьесе заменен драматизмом переживаний героев.

Старый мир крепостной России олицетворяют образы Гаева и Раневской, Вари и Фирса. Сегодняшний мир, мир деловой буржуазии, представлен Лопахиным, мир неопределившихся тенденций будущего — Аней и Петей Трофимовым.

Ожидание изменений — вот главный лейтмотив пьесы. Всех героев «Вишневого сада» угнетает временность всего сущего, бренность бытия. В их жизни, как и в жизни современной им России, «порвалась дней связующая нить», разрушено старое, а новое еще не построено, и неизвестно, каким будет это новое. Все они бессознательно хватаются за прошлое, не понимая того, что его уже нет.

Литературные течения, противостоящие реализму, долгие десятилетия после 1917 г. именовались декадентскими. Термины «декаданс», «модернизм» были в ходу еще на рубеже XIX-XX вв., но обозначали далеко не однородные явления.

Декаданс (лат. decadentia — упадок) в своей антиреалистической направленности был вызван состоянием безнадежности, неприятием общественной жизни, стремлением уйти в узколичный мир. Он характеризовался игнорированием реальности, неверием в объективность человеческого разума. Критерий познания – внутренний духовный опыт, мистическое прозрение.

Модернисты (фр. moderne — новейший, современный) тоже выступали против реализма, отрицали социальные ценности. Но цель была избрана другая — создание поэтической культуры, содействующей духовному совершенствованию человечества.

«Упадочнические» настроения резко обострились с кризисом народничества 90-х гг. В определенных кругах интеллигенции общественные идеалы были оттеснены прославлением одиночества, внутреннего, нередко противоречивого, эгоистического бытия. Некоторым символистам: Н. Минскому, Д. Мережковскому, Ф. Сологубу, 3. Гиппиус — была свойственна такая тенденция.

Минский – любовь к себе, отрицание соц. гуманизма, философия Ницше.

Стержень философии Ницше – воля к власти, сверхчеловек, социальная иерархия. «Рождения трагедии из духа музыки» - 2 типа культуры: дионисийский ( чувствен.) и апполоновский (логическ., созерцательн.) Идеал искусства – в синтезе этих двух начал.

Д. Мережковский – брошюра «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». М. обозначил 3 элемента будущей русской лит-ры:

- мистическое содержание,

- символизация,

- «расширение художественной впечатлительности в духе изощрённого импрессионизма».

Волынский – декадентсво как реакция искусства на материализм (работа «Борьба за идеализм»)

Минский, Волынский и Мережковский в своих работах уже обозначили новое течение – символизм.

Русский модернизм был представлен разными течениями: символизмом, акмеизмом, футуризмом. Существовали художники слова, организационно не связанные с этими литературными группами, но внутренне тяготевшие к опыту той или другой (А. Ремизов, М. Волошин, М. Цветаева и др.).

Развитие модернизма имело свою, весьма напряженную историю. В острой полемике одно течение сменялось другим. Между членами каждого из объединений нередко разгорались споры. Так проявлялась яркая оригинальность творческих индивидуальностей. Не столько программы символизма, акмеизма, футуризма, сколько художественные свершения участников движения навсегда остались с нами и для нас.

Символизм

Журнал «Северный вестник» - идеи символизма.

В русском символизме, самом крупном и эстетически значительном течении, существовало два хронологически и концептуально самостоятельных потока.

В 1890-е гг. заявили о себе так называемые «старшие символисты»: Н. Минский, Д. Мережковский, В. Брюсов, К. Бальмонт, Ф. Сологуб (Ф. Тетерников), 3. Гиппиус...

А в 1900-е гг. на литературную арену вышли «младосимволисты»: А. Белый (Б. Бугаев), А. Блок, С. Соловьев, Вяч. Иванов, Эллис (Л. Кобылинский) и др. При определенной эстетической общности программы двух поколений были неоднородными. Да и в каждой группе наметились расхождения.

Идеологом «старших символистов» стал Д. Мережковский, мэтром (Учителем) — В. Брюсов.

Брюсов – статья к сборнику «Русские символисты» - цель искусства в выражении «движений души» поэта, опирался на идеи Шопенгауэра, Канта. Мир постигается интуитивно. Человек – «вещь в себе».

Вдохновитель «младосимволистов» Андрей Белый утверждала статье «О религиозных переживаниях» (1903) «взаимное соприкосновение искусства и религии». Но задачи выдвигал более действенные, чем Мережковский, хотя столь же мистические. В своих воспоминаниях А. Белый так определил их: «найти человечество как ипостась лика божья», «приблизиться к мировой душе», «передавать в субъективно лирических излияниях Ее голос».

«Младосимволисты» - в центре их внимания судьбы России, народная жизнь, революция…

Обособленнее других держался Вяч. Иванов. Он верил в возможность объединить «правду оторвавшихся от земли с правдой земли», народ с интеллигенцией. А грядущую гармонию усматривал в победе «большого всенародного искусства», когда под воздействием созданного гением «хорового действа», трагедии-мистерии восторжествует «коллективный внутренний опыт».

Все символистские программы воспринимались необычным, новым словом в литературной жизни эпохи. Однако они тесно были сопряжены с мировой культурой.

Предтечей нового литературного сообщества был философ и поэт Вл. Соловьев. Его концепция многое проясняет в теории и творчестве символистов (младшие из них называли себя «соловьевцами»).

Соловьёв: мир погружён в поток времени, живёт и дышит отблесками высшего мира, цель человека – найти выход из мира времени в мир вечности, на земле человека поддерживает любовь, красота, женственность.

Андрей Белый «О теургии» (борьба Христа и Антихриста» в душе человека перейдёт на историческую почву)

- символ – иной план, мир;

- метафора!

- пытается перенести законы музыки в поэзию («Симфонии» Белого)

Акмеизм

1911 год – кружок «Цех поэтов» (Гумилёв, Городецкий, Ахматова, Бурлюк, Мандельштам)

Поиски выхода из кризиса, стремление к вершинам. Мир – видимый, звучащий, слышимый; любование предметами.

Футуризм

За месяц с небольшим до появления акмеистических деклараций, в декабре 1912 г. вышел в свет сборник «Пощечина общественному вкусу», открывавшийся программной статьей русских футуристов (футурм — будущее). Ее подписали Д. Бурлюк, Александр Крученых, В. Маяковский, Виктор Хлебников.

В статье обосновывалось место и значение новой группы, ее отношение к предшествующей литературе. Позиция была избрана разрушительная и скандальная. «Только мы — лицо нашего Времени»,— утверждали они. И предлагали: «Сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности». Крупнейших художников начала века именовали «портными». В противовес им устанавливали свои права: «на увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами»; «на непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку»; «стоять на глыбе «мы» среди свиста и негодования». Провозглашалась «Новая Грядущая Красота Самоценного (самовитого) Слова».

Футуристы отрицали грамматику, синтаксис, правописание родного языка, «сокрушали» поэтические ритмы и рифмы, а воспевали «власть новых тем: ненужность, бессмысленность, тайну властной ничтожности». Для чего и необходимо будто бы было придавать содержание словам по их начертательной и фонетической характеристике, считать гласные звуки выражением времени и пространства, согласные — краски, звука, запаха и т. д. Крайний формализм подавался под знаком новаторства. Не менее потрясали названия изданий: «Пощечина общественному вкусу», «Дохлая луна», «Доители изнуренных жаб» и пр.

Трудно разобраться в подобной практике. Помогут в том выступления Маяковского. Он был одним из авторов деклараций. Но чуть позже, с началом первой мировой войны, признал: «...у нас было много трюков только для того, чтобы эпатировать буржуа». И далее: «...под желтыми кофтами гаеров были тела здоровых, нужных вам, как бойцы, силачей»; «футуристами нас окрестили газеты»; «футуризм для нас, молодых поэтов,— красный плащ тореадора...»

А цель какая? И о ней сказал Маяковский, объясняя одно из самоназваний группы — «будетляне»: «Будетляне — это люди, которые будут. Мы накануне». «Стать делателем собственной жизни и законодателем для жизни других — это ль не ново для русского человека? — спрашивал Маяковский и отвечал утвердительно:— Осознание в себе правовой личности — день рождения нового человека». Одновременно намечалось и поле его деятельности — вознести города из пепла, «заполнить радостью выгоревшую душу мира».

Поэт хотел дать в ис-ве средство самовыр-ия, самосознания городской массе, для нее найти по-новому выразительный и близкий язык. А себя и своих единомышленников определил как «десяток мечтателей». Среди них действительно были такие, первый — Маяковский. Другие дальше эпатажа (неприятного раздражения) читателя, бравады цинизмом не пошли, и имена их не сохранились в литературе. Она создавалась художниками, а не декларациями.

В пр-се тв-ва крайности первоначальных лозунгов изживались. Тем не менее идея — освоить новый словарь, поэтические формы во имя искусства будущего — понималась инд-но и далеко не всегда перспективно.

Футуристическое течение было довольно широко и разнообразно. В 1911 г. возникла группа эгофутуристов: И. Северянин, И. Игнатьев, К. Олимпов, В. Шершеневич, Р. Ивнев, Б. Лавренев и др.

- индивидуализм, самоценное «я»,

- желание и воля «Я»,

- воинствующий гедонизм, культ мгновения.

Наиболее активным было объединение «Гилея» (потом названа кубофутуризмом): В. Маяковский, Д. и Н. Бурлюки, В. Хлебников, В. Каменский, А. Крученых, Б. Лившиц, Е. Гуро...

Влияние на них оказал живописный ранний футуризм (основанный на фовизме, экспрессионизме – лучисты, беспредметники, кубисты) и лит. итальянский футуризм (Маринетти – «Манифест футуризма» - созд. беспорядок, уничтожить в л-ре «я», отказаться от того, чтобы быть понятым, надо ежедневно плевать на алтарь искусства!)

В Москве появилась (1913) «Центрифуга», в которую вошли Б. Пастернак, Н. Асеев, И. Аксенов.


Сейчас читают про: