2020-06-12
55
В Московское губернское казначейство явился какой‑то человек, предъявивший ассигновку, подписанную одним из московских мировых судей, и получил 300 тысяч рублей, состоявших в депозите этого судьи.
Недели через две потребовалась справка о состоянии депозита, причем выяснилось, что указанные 300 тысяч рублей уже более не числятся в нем и выданы по выписной ассигновке. Кинулись справляться, и оказалось, что распорядитель депозита никогда и не думал подписывать такой ассигновки. В результате губернское казначейство известило нас о происшедшем подлоге, и я принялся t за дело.
Тщательный осмотр ассигновки привел к выводу, что три последних цифры шестизначного номера, на ней обозначенного, аккуратно и весьма искусно подчищены.
Следует заметить, что бланки ассигновки на текущие служебные надобности раздавались всегда по сериям штук по 100 и более на каждое учреждение. Таким образом, по пропечатанному номеру можно было всегда установить точно и то должностное лицо, из канцелярии коего была выпущена та или иная ассигновка. Номер, значащийся на подложной ассигновке, привел нас к одному из мировых судей Москвы; но у последнего, как и следовало ожидать, все оказалось в порядке, и ассигновка под вышеназванным номером еще даже не была использована.
|
|
|
Являлась поэтому необходимость во что бы то ни стало установить, какие же именно цифры были подчищены и заменены новыми на подложном документе? Эта задача представлялась нелегкой; однако талантливый фотограф сыскной полиции фон Менгден рьяно принялся за работу и, пробившись с неделю, достиг таки цели. Способом наложения одного снимка на другой и фотографирования затем такой сложной комбинации ранее полученных изображений он добивался того, что неуловимые простым глазом оставшиеся очертания подчищенных цифр выступали все ярче и определеннее и после бесконечного числа таких манипуляций и увеличений стали, наконец, доступными и невооруженному зрению. Таким образом, нам удалось восстановить первоначальный и истинный N ассигновки. Этот номер относился к серии бланков одного из замоскворецких мировых судей, ‑ некоего Р., брата не безызвестного члена Государственной Думы, а затем чуть ли не министра по делам Финляндии времен Керенского. Я отправился к нему.
Он принял меня согласно велениям кодекса либеральной морали.
На своем, вообще маловыразительном, лице он попытался выразить и обиду, и презрение, и отвращение. Мои доводы о необходимости осмотра его делопроизводства, ввиду обнаружившегося подлога, невольным участником которого он мог явиться, не убедили этого умного человека, и он с пафосом заявил, что не позволит полиции (понимай: "этому презренному институту") рыться в его делах и бумагах. Мне стало противно не только настаивать, но и разговаривать с этой самовлюбленной либеральной тупицей, и я обратился к прокурору судебной палаты Хрулеву. Последний, приложив к судье весьма нелестный эпитет, не говорящий об его уме, принес мне от имени судебного ведомства извинения и, прикомандировав ко мне судебного следователя, уполномочил нас обследовать делопроизводство господина Р.
|
|
|
Прежде чем ехать вторично к судье, я запросил губернское казначейство, из какового мне ответили, что по ассигновке (мы дали подлинный, установленный нашим фотографом, номер), нами указанной, никаких сумм не отпускалось.
Я тотчас же велел собрать сведения о канцелярских служащих г. Р. Оказалось, что всеми делами его канцелярии ведает некий писарь Андрей Бойцов, с каковым случайно был знаком мой агент Леонтьев, специализировавшийся по наблюдению за штатами служащих как правительственных, так и частных учреждений. По заявлению Леонтьева, Бойцов ‑ большая дрянь, взяточник, выколачивающий всякими способами доходы из своей службы: то подговаривая свидетелей, то подавая советы обвиняемым, то задерживая незаконно исполнение тех или иных бумаг.
Я пожелал использовать это счастливое знакомство и приказал Леонтьеву повидаться где‑либо с Бойцовым, не подозревавшим, конечно, о службе Леонтьева в сыскной полиции.
‑ Попытайтесь, Леонтьев, ‑ сказал я, ‑ за стаканом вина что‑либо выведать. Быть может, Бойцов и проговорится.
На следующий же день Леонтьев встретился "случайно" с Бойцовым в трактире и разговорился. Рассказал ему, что это время бедствовал без места, но теперь устроился письмоводителем к земскому начальнику. Бойцов был оживлен, много говорил, но ни единым звуком не проговорился о "деле". Три дня я продержал слежку за Бойцовым, но и она ровно ничего не дала. Очевидно, Бойцов, встревоженный моим появлением у его патрона, был сугубо осторожен и, кроме своей квартиры, службы да трактира, никуда не ходил.
Я наметил себе линию ближайшего поведения. Я был уверен, что, явясь вторично к Р., я в канцелярских книгах его обнаружу какую‑либо путаницу с денежными ассигновками, так как ведь из его же серии был взят бланк для поддельного документа. Бойцов от всего, конечно, отопрется, и что же будет дальше?
Тут меня осенила мысль: необходимо будет опять использовать знакомство, вернее, встречу Бойцова с Леонтьевым.
Я приказал агентам, следящим за Бойцовым, не прибегать к осторожности, но умышленно дать последнему заметить их слежку за собой, что в точности и было ими исполнено.
Начиненный этими сведениями, я с судебным следователем явился к г. Р. Он принял нас так же сухо, но противиться осмотру делопроизводства на сей раз не мог. Осмотрев в канцелярии книгу ассигновок, я нашел в ней, в числе корешков уже использованных бланков, и носящий нужный нам номер, т. е. первоначальный, восстановленный фотографически в подложной ассигновке. Однако на этом корешке значились совершенно другое имя, дело и сумма не в 300, а в 10 тысяч рублей. Стало очевидным, что корешок в книге был для видимости заполнен выдуманным текстом, а ассигновка и ее талон пошли на мошенническую подделку с целью получения 300 тысяч.
Сообщив г. Р. о результатах осмотра его книг, мы ввергли его в великое смущение и недоумение. Куда девался его аррогантный тон? Он вдруг сделался до приторности любезным, сбегал лично за стулом и принялся слащаво меня упрашивать сесть. Очевидно, "либеральные принципы" уступили место соображениям шкурного характера.
‑ Я должен буду арестовать вашего Бойцова, ‑ сказал я ему.
|
|
|
‑ Что вы, что вы, г. Кошко?! Неужели же вы заподозриваете этого честного и развитого малого? Он уж больше года у меня служит, и я не могу нахвалиться им.
‑ Вы можете хвалиться им сколько вам угодно; но я имею точные сведения, что ваш "честный" Бойцов ‑ чистейший мошенник, обделывающий свои делишки, часто прикрываясь вашим именем.
Да, наконец, и на корешке вашей книги почерк именно Бойцова.
‑ Что же, вам виднее, г. Кошко. Делайте как хотите! Пожалуйста, не стесняйтесь! ‑ сказал г. Р. с обворожительной улыбкой.
Вернувшись снова в его канцелярию, я обратился к Бойцову.
Этот тип был лет 35, с крайне наглым лицом и тем характерным выражением на нем, что присуще часто русским недоучкам, превратившим свою голову в свалочное место полупрочитанных и наполовину понятых брошюр, памфлетов и прокламаций.
‑ Одевайтесь, Бойцов. Вы арестованы! ‑ сказал я ему.
‑ Это же по какому праву? ‑ запальчиво ответил он.
‑ Да без всякого права, а просто арестованы, да и только!
‑ Нет, вы извольте сказать, на основании какой такой статьи уголовного уложения 1903 года?
‑ Вы уголовное уложение бросьте! Я ‑ начальник сыскной полиции, подозреваю вас в крупном мошенничестве, а потому нахожу нужным арестовать вас. Поняли?
‑ Это чистый произвол, бюрократические замашки, вопиющее насилие!
Я велел позвать двух городовых, и Бойцов был препровожден в сыскную полицию. Здесь он продолжал держать себя так же вызывающе и дерзко: отрицая всякую вину, возмущаясь незаконным якобы арестом и требуя немедленно лист бумаги для подачи жалобы прокурору.
‑ Вам какой лист: большой или маленький? ‑ спросил я иронически.
‑ Все равно! ‑ ответил он сухо.
‑ Прокурору вы пишите, ‑ это ваше право. Но, быть может, вы вспомните, куда ушла ассигновка, вашим почерком выписанная на корешке, в сумме 10 тысяч рублей? Представьте, какая странность, ‑ в губернском казначействе такого номера ассигновки не предъявляли.
Но эта улика не смутила нахала.
‑ Разве я могу помнить все ассигновки? Да, наконец, если и вышла путаница, ошибка, ‑ нельзя же за это сажать людей под замок!
|
|
|
Продержав безрезультатно Бойцова сутки, я снова призвал к себе того же Леонтьева.
‑ Придется, видимо, Леонтьев, вам сесть на пару дней.
‑ Что же, г. начальник, дело известное, ‑ не впервой!
‑ Да, но на этот раз вам придется вести себя крайне тонко.
Бойцов ‑ стреляная птица, малейшая шероховатость ‑ и дело испорчено!
‑ Постараюсь, г. начальник!
‑ Вот что. Я думаю, вам лучше всего накинуться на него с руганью и упреками, обвиняя его в вашем аресте. Сошлитесь на недавнюю встречу в трактире и на слежку, что была, очевидно, установлена за ним и встречаемыми им приятелями. Поняли?
‑ Так точно, понял!
Леонтьев разыграл свою роль превосходно. Из слов подслушивавших агентов и из его позднейшего доклада картина представлялась таковой. Леонтьев, посаженный в камеру и завидя в ней Бойцова, с места в карьер на него набросился и принялся ругательски ругаться:
‑ Сволочь ты этакая! Будь тебе неладно! И тоже из‑за всякой скотины страдай! Только что наладилось с местом, так ‑ на тебе, теперь из‑за эдакого г... лишаться всего! Отвечал бы сам за свои паскудства, а то честных людей втравливаешь, анафема этакая!
Огорошенный Бойцов принялся не то оправдываться, не то успокаивать расходившегося коллегу по несчастью:
‑ Да ты что орешь зря? Я‑то тут при чем?
‑ При чем?! ‑ злобно передразнил Леонтьев, ‑ а при том, что раз за собой знаешь грех, так не подходи на улице к людям!
Чай, не маленький, ‑ знаешь, что шпики следят за тобой, чертова твоя голова!
‑ Вот чудак‑человек! И греха за мной нет, да и о слежке ничего не знаю!
‑ Да, теперь рассказывай! Пой Лазаря! Поди, хапнул хорошенько, а то и убил кого! Не зна‑а‑а‑л!...
Поругавшись еще с добрый час, утомленный Леонтьев заснул.
Прошло два дня. На третий Леонтьев, отпросясь "до ветру", явился ко мне в кабинет.
‑ Ну, как дела? ‑ спросил я его.
‑ Трудно пришлось, г. начальник! Два дня крепился подлец, да, наконец, уверовал в меня. И вот только часа три назад просил о следующем: "Тебя, ‑ говорит, ‑ наверное, скоро освободят, так не откажи, пожалуйста, сходить к моей тетке. Старуха живет, в кухарках у помощника ректора университета. Скажи ей, что если ее потребуют в полицию, так чтоб она не говорила о том, что я ей племянник и навещал ее недавно. А за твою услугу я дам тебе адрес моего хорошего приятеля и записку к нему, по которой он выдаст тебе 25 рублей. А ежели хорошо исполнишь поручение, то и еще 25. Я не раз выручал его из беды, и он мне теперь не откажет в этих деньгах...
‑ Ладно, ‑ сказал я, ‑ пятьдесят рублей деньги немалые; а только как же пронесу я твою записку, ведь при выходе обыскивают?
‑ Ну, это пустяки! Записочка небольшая, засунь ее куда‑нибудь, хоть под мышку, а то и в рот.
‑ Прекрасно, Леонтьев! Отправляйтесь к старухе немедленно.
Леонтьев отправился и исполнил поручение, добавив еще‑ от себя, чтобы последняя не говорила об оставленной ей племянником при последнем посещении вещи.
На следующий день я вызвал к себе старуху. Она явилась, ведя за руку пятилетнюю внучку. Это была древняя старуха, на вид лет 80, но еще довольно бодрая. Не успев выслушать вопроса, она, как ученый попугай, затараторила:
‑ Никакого Андрея Бойцова я не знаю, никакой Андрей ко мне не приходил, никаких вещей не оставлял.
В это время девочка прошептала:
‑ А как же, бабушка, ты говоришь, что дядя Андрей не заходил, а он ведь недавно был?
Я схватил девочку на руки и унес в соседнюю комнату, дал ей карамелей и спросил:
‑ Когда же был дядя Андрей?;
Девочка, испугавшись, долго молчала, но потом, успокоившись, рассказала, что дядя Андрей недавно был и оставил бабушке узел.
‑ Куда же бабушка девала узел?
‑ Не знаю, ‑ отвечала она. Большего от нее добиться не удалось.
Я вернулся с ней в кабинет.
‑ Да вы, барин, не слушайте ее, ведь она дите, ангел, можно сказать, Божий, ‑ пропела сладко старуха и тут же, пригрозив кулаком девочке, злобно промолвила:
‑ Ишь, постреленок паршивый! Ужо я тебя!...
‑ И не стыдно вам, право! Вы одной ногой уже в могиле стоите, а на душу грех такой принимаете! Ведь племянник‑то ваш человека зарезал, а ограбленные деньги снес к вам спрятать! Вот и девочка говорит, что узел‑то у вас.
‑ Что вы, что вы, барин?! Господь с вами!... Да стала бы я потрафлять убивцу?! А дите глупое, мало ли чего не наговорит!
Нет, я, как перед Истинным, не виновата, не‑е‑е, не виновата!...
Боясь злобы старухи, я самолично отвез ребенка к помощнику ректора, сдал его ему на руки, рассказал все дело и просил оберегать девочку и, по возможности, повлиять на старуху, убеждая ее выдать спрятанные вещи.
Обыск, произведенный у старухи, ничего не дал, что, впрочем, не удивило меня, так как вещи могли быть ею зарыты на чердаке университета, тянущемся над зданием чуть ли не на несколько сотен саженей. Дело застопорилось и не виделось кончика, за который можно было бы ухватиться. Обыск у приятеля Бойцова, давшего по записке Леонтьеву 25 рублей, был также бесплоден.
За неимением лучшего пришлось прибегнуть к весьма сомнительному способу.
Призвав Леонтьева, я сказал ему, что придется опять "сесть" под предлогом нового ареста, произведенного над ним засадой у бабушки якобы в момент исполнения им поручения Бойцова.
‑ Теперь, Леонтьев, ваша роль еще труднее. Смотрите, ‑ не провалитесь!
Через четверть часа Леонтьев уже орал на все камеры:
‑ Будь ты проклят с твоими окаянными деньгами! И я‑то, дурак, послушался и направился к этой чертовой ведьме, чтоб ей пусто было! Ну, теперь шабаш, ввязался в чужое дело! И с чего, спрашивается, меня понесло! Пятьдесят целковых соблазнили? А накося, выкуси теперь: и место потерял, и честь замарал, а что еще будет, ‑ одному Богу известно! Да уйди ты от меня, окаянный! ‑ крикнул он что есть мочи на приблизившегося к нему с утешением Бойцова.
Последний, опять поймавшись на удочку, заговорил полушепотом:
‑ Нечего сокрушаться! Место потерял? Эка важность! Да если мы с тобой отсюда выберемся, так будь покоен ‑ на обоих хватит; ты только помогай мне до конца, а в начете не будешь!
‑ Мели, Емеля, ‑ твоя неделя! Не будешь с тобой в начете!
Второй раз из‑за тебя вляпываюсь: то в трактире шпики проследили, то на засаду у старухи нарвался! Нет, под несчастной планидой я родился!
Бойцов долго еще утешал Леонтьева. Вскоре я вызвал последнего якобы на допрос.
После допроса Леонтьев вернулся в камеру значительно успокоенным.
‑ Ну, слава Те Христос, кажись, втер им очки здоровые! Сказал, что к тетке твоей попал по ошибке, а направлялся в квартеру ‑ казначея, куда, действительно, поступила в горничные одна моя знакомая девушка. Кажись, поверили. Обещались проверить и, если окажется правда, то сказали, ‑ беспрепятственно выпустят. Пускай их проверяют: барышня моя, действительно, поступивши, я и фамилию ейную им назвал.
Когда, дня через три, я освобождал опять Леонтьева, то Бойцов пристал к нему:
‑ Сходи да сходи на Чернышевский переулок. Там в доме N 10 живет швейцаром мой дядя. Скажи ему, что, мол, Андрей арестован и просит хорошенько припрятать оставленное мной пальто.
А то сидеть ‑ неизвестно еще сколько, кабы моль не съела.
Леонтьев на это сердито послал его к черту.
‑ Тебе что еще, мало моих мук? Нет, брат, ты сиди, а с меня будет! Довольно находился я по твоим сродничкам, не желаю больше!
Я с агентами лично направился на Чернышевский переулок в указанный дом и спросил молодцеватого швейцара:
‑ Где Андрей Бойцов?
‑ Не могу знать, ваше высокородие, ‑ отвечал швейцар, приподнимая фуражку.
‑ Где пальто, что он тебе оставил?
‑ Пальто он, действительно, оставил, оно туто, я еще сегодня на ночь подкладывал его под голову.
‑ Подавай его скорее!
‑ Извольте. Вот оно‑с.
Подпоров подкладку, мы обнаружили слой пятисотрублевых бумажек.
По подсчету их оказалось на 250 000 рублей. Швейцар как увидел, даже побледнел от неожиданности.
‑ Эвона, какая музыка! ‑ сказал он протяжно, почесывая затылок.
Едва успели мы вернуться в полицию, как неожиданно докладывают о приходе кухарки‑старухи.
‑ Ваше высокородие, господин начальник, уж вы простите меня, дуру. Мой барин так разжалобил своими речами, что я пришла покаяться. Не желаю перед смертью брать греха на душу! Я принесла вам Андрюшкин узелок, извольте получить!...
В узле, к великому удивлению, оказалось не 50, а 58 тысяч.
Впоследствии выяснилось, что в казначействе просчитались и выдали 308 тысяч, вместо 300.
Пригласив к себе в кабинет мирового судью Р., прокурора окружного суда Брюна де Сент‑Ипполит, я разложил 58 тысяч на письменном столе, прикрыв их развернутой газетой, и, усевшись за стол, положил в ноги пальто с "начинкой". После сего я вызвал Бойцова.
Он появился, как всегда, с крайне развязным видом и тотчас же осведомился о звании присутствующего, ему незнакомого, Брюна.
‑ Это прокурор суда, ‑ ответил я ему.
‑ Господин прокурор, я прошу вашего вмешательства! Вот уже неделя, как я ни за что арестован и содержусь под замком. Это непорядок, таких законов нет! уголовное уложение говорит...
‑ А это видел? ‑ и я снял газету с денег.
Он не смутился:
‑ Тоже, подумаешь! Разложили казенные деньги и думаете поймать!
‑ А это видел? ‑ и я поднял высоко пальто.
Бойцов побагровел и произнес:
‑ Ну, это другое дело! Это настоящее, юридическое, вещественное доказательство! ‑ и, опустив голову, он угрюмо замолчал.
По Высочайшему повелению было отпущено 10 тысяч рублей в награду чинам сыскной полиции, поработавшим над этим довольно незаурядным делом.
