2020-06-10
57Елена Ивановна Сазанович
Перевёрнутый мир
Иная судьба – 1
текст предоставлен автором http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=175600
«Перевернутый мир»: Литературный альманах «Подвиг» №11; Москва; 2006
Аннотация
«Перевёрнутый мир» – серьезная философская притча о продаже души и в сущности о её продажности. Наверное, любой хоть раз в жизни продавался или «вёл переговоры» на этот счет. Таковы сегодняшние реалии. Это же случилось и с главным героем романа, когда он решает предать и продать свой свободный зелёный мир за «успешную и благополучную жизнь». И платит за это немалую цену, которая равна позору, унижению, раболепству и в конце концов – падению на самое дно, откуда он всё же попытается выбраться. Но возможно ли это, если сделка уже свершилась?
Елена Сазанович
Перевернутый мир
Часть первая
ЛЕСНОЙ БОГ
Я никогда не верил, что человек может быть одинок в большом городе. Наверное, потому что никогда в таком городе не жил. Издалека мне казалось, что сбежать от одиночества можно. И бежать от одиночества нужно именно в столицу. Стоит только окунуться в толпу, услышать постоянный визг машин, ослепнуть от мигающих неоновых огней супермаркетов. И спрятаться наконец‑то от одиночества.
Я и понятия не имел, что здесь, в огромном городе, одиночество еще более страшное и еще более безнадежное. Вырваться из него гораздо труднее. Потому что им заражены все. Эта болезнь точит людей изнутри, хотя в этом никто не признается – даже самому себе. Все суетятся, мечутся, нагружают себя искусственными заботами, проблемами и делами, боятся свободных минут, потому что не хотят оставаться с собою наедине. И признаться себе в одиночестве. Именно в этом шумном многомиллионном муравейнике я понял, что город – сам по себе одиночка. И каждый человек в нем также одинок.
Если бы меня раньше спросили совета – где можно по‑настоящему побыть одному, я бы наверняка без раздумий ответил: на природе. Сегодня я без всяких сомнений посоветовал бы снять квартирку в столице, желательно на каком‑нибудь многолюдном проспекте или с видом на шоссе. И пожить там пару‑тройку дней… И все. Больше бы у меня совета не спрашивали.
Ведь только теперь я понимаю, что на природе один не бываешь. Потому что природа не оставляет человека одного. Природа умеет задавать вопросы и отвечать на них, она умеет слушать и умеет понимать. В лесу обязательно встретишь какого‑нибудь заблудившегося грибника. И он непременно посидит с тобой у костра, выпьет «по пятьдесят» и послушает твою историю об удачной (или не очень удачной) жизни. Или расскажет свою. Толпа не слушает историй и не рассказывает их. Толпа людей мало отличается от механического стада машин. Те же дороги, те же светофоры, та же сумасшедшая спешка…
Такие мрачные мысли нагнала на меня весна. Ее приход в городе я воспринимал болезненно. Да и вообще – разве это весна?
Я сидел у окна и пустыми глазами смотрел на проспект, который утюжили грязные машины. По месиву из почерневшего снега и вчерашнего мусора бодро шагали грязные ботинки и сапоги. На прохожих с крыш домов постоянно лились мутные струйки талой воды. Облезлая ворона уселась на подоконнике и вызывающе каркнула. Ее нервный крик стал последней каплей моего отчаяния, и я, схватив кепку, выскочил на улицу и слился с толпой, думая, что так мне станет легче. Легче не стало. Разве что отвел душу, поругавшись с каким‑то длинноносым мужиком, грубо столкнувшим меня в лужу. Он напоминал ворону, и мне захотелось выстрелить в него из рогатки, хотя рогатку я не держал в руках даже в раннем детстве.
И в который раз я почувствовал себя киплинговским Маугли, попавшим в чуждый и враждебный мир, который все больше и больше ненавидел… Что ж, я сам заслужил то, о чем так долго мечтал в своей лесной сторожке, сидя у раскаленной печки и прислушиваясь к щебету птиц и шуму многовековых сосен. Я получил то, о чем знал лишь понаслышке – из газетных статей, болтовни своего маленького черно‑белого телевизора и по рассказам случайных приезжих.
Я брел, понурив голову, под моросящим дождем и думал, что там, в оставленном, теперь таком далеком, моем мире даже весна другая. И встречал я ее по‑другому.
Она приходила почему‑то в один день. Я распахивал настежь двери сторожки, и мы с моим верным другом, совсем уже старым псом Чижиком выбегали на крыльцо. И солнце, совсем еще робкое, освещало кроны деревьев, и воздух, свежий, пахнущий сосновой смолой и пробивающимися почками, сбивал с ног.
– Ну что, Чи‑и‑жик! – кричал я.
А эхо мне отвечало:
– Жик, Жик…
– Ну что, мой старый дружище! Пальнем!
И я делал три выстрела в воздух из начищенного до блеска охотничьего ружья. Чижик радостно лаял. А птицы шумно взлетали с веток, напоминая маленькие бумажные самолетики.
– Ну вот и все, дружище. Наконец‑то пришла весна. Ты ее слышишь?
Чижик принюхивался, щурил свои узкие глазки и лаял еще громче. Он ее слышал.
В то время рыжий пес Чижик был единственным моим собеседником. То ли к старости у него стала расти борода, то ли он просто хотел подражать мне во всем. И я стал этим тяготиться. И все чаще жаловался ему на одиночество, на жизненное однообразие и пустоту. Чижик смотрел на меня умным взглядом, чуть прищурившись и склонив голову, а я все разглагольствовал: как это мало, когда в жизни единственный близкий друг – это приблудный рыжий пес… Только сейчас я понял – как это много.
Чижика я потерял тоже весной. Он ушел однажды утром и не вернулся. Его уход стал последней точкой в моем решении. Решении уехать. Наверно, Чижик понимал это, потому и решил дать мне этот шанс.
Впрочем, мысль об отъезде зародилась у меня гораздо раньше той весны. Возможно, даже несколько лет назад, когда я сидел у костра, палкой перекатывая картошку в потухающих углях. Чижик нетерпеливо бегал вокруг костра и облизывался.
– Ну‑ну, потерпи, дружище. Сейчас мы с тобой классно отужинаем.
Я вытащил из рюкзака спелые сочные помидоры, зеленый лук и стал нарезать меленькими ровными кусочками свежее розовое сало, ароматно пахнущее кориандром.
Чижик громко и зло залаял.
– Ты обнаглел, друг, я, между прочим, голоден не меньше тебя.
Но Чижик не успокаивался. Его лай становился все громче и злее.
Я наконец‑то оторвался от своего кулинарного занятия, подняв голову. И от неожиданности вздрогнул. Передо мной стоял незнакомец в кепке, зеленой ветровке и рваных джинсах. Я машинально схватился за ствол охотничьего ружья.
В вечерней лесной тишине раздался звонкий девичий смех. Незнакомец, вернее, незнакомка сняла кепку и встряхнула длинными пышными волосами.
– Как страшно, – вызывающе сказала она. – А что, вы бы и впрямь выстрелили?
– Только в крайнем случае, – от неловкости зло огрызнулся я.
– Неужели так легко пальнуть в человека? – продолжала дразнить меня девушка.
– Нет, это нелегко, – серьезно ответил я.
– А вы охотник, да?
Я на минуту задумался.
– Пожалуй.
– И много вы убили медведей и волков? – Девушка присела на корточки возле костра.
– Ни одного, – отрезал я. – Ни одного живого существа я не убил, слава богу.
– Значит, вы очень плохой охотник, – продолжала издеваться она.
– Я охотник на людей. На тех, кто может причинить зло всему этому. – Я обвел рукой вокруг себя. – К тому же я очень даже хороший охотник, и потому мне не пришлось стрелять даже в людей.
– Странный вы какой‑то. И слишком серьезный, – вздохнула девушка.
Она присела на пенек, слегка покрытый мхом. Чижик по‑прежнему тихо рычал на нее и суетливо бегал вокруг. Но незнакомка не обращала на пса никакого внимания. Это еще больше злило Чижика, ведь его не боялись.
– Ну‑ну, успокойся, дружище. – Я схватил его за ошейник и силой усадил возле себя. – Вот так, сидеть и молчать. Здесь все свои.
Чижик мгновенно успокоился, хотя по‑прежнему недоверчиво поглядывал на незнакомку. Он не считал ее своей.
– Вас все так легко понимают – с первого слова?
– Здесь – все. Чей лес – того и пень.
Девушка встала, внимательно осмотрела пенек и, рассмеявшись, вновь уселась на него, вызывающе забросив ногу за ногу.
– И люди тоже?
– Люди… Пожалуй, нет… Хотя я мало знаю людей.
Я осторожно принялся доставать из золы печеную картошку. Чижик радостно завилял пушистым хвостом, принюхиваясь к горьковатому запаху и облизываясь.
– Нет, Чижик, первое угощение – гостю. Так положено. Будете? – Я поднял голову и стал откровенно рассматривать девушку.
Вообще‑то я не мог не признать, что она была красива. Но красива какой‑то запрограммированной, положенной, правильной, что ли, красотой. Словно кто‑то заложил все данные новомодных журналов в компьютер, который в итоге и выдал «на‑гора» нынешний стандарт красоты. Большие пухлые губы, раскосые светлые глаза, вздернутый носик, длинные ноги и тоненькая фигура.
– А знаете, – рассмеялась она, – вы типичный представитель лесного братства – лесник или егерь. Я другого и не представляла. Этакий бородатый, огромный, слегка неуклюжий мужик с обветренным лицом и грубыми руками.
Вот тебе на! Оказывается, я не менее стандартен. Впрочем, в этом люди мало отличаются от растений и животных. Нас легко можно классифицировать по родам и видам. Мир очень мал и не так разнообразен, как это может показаться на первый взгляд. Я это понял давно и именно здесь, на природе. Лес давно стал для меня моделью нашего мира. Тот же покой и те же войны. Те же хищники и те же жертвы… И гораздо позднее, в многомиллионном городе я убедился в своей правоте.
А сейчас я рассмеялся, и мой смех затерялся в кронах пробуждающихся деревьев.
– Вы смеетесь надо мной? – надула пухлые губы девушка.
– Нет, скорее над собой. Оказывается, не только люди, но и мысли довольно стандартны. Мы с вами такие разные, а подумали об одном и том же.
– Ага, понятно, значит, вы с первого взгляда меня разгадали. И кто же я?
– Скорее всего, актриса, – не раздумывая, ответил я. – Или, возможно, модель… Хотя нет, вам, наверное, нравится постоянно во что‑нибудь играть. Так, сейчас вы играете роль заблудившегося в лесу путника, внезапно встретившего местного аборигена.
Девушка рассмеялась и откинула упавшие на лицо пряди светлых волос.
– А вот это нечестно, – капризно заявила она. – Вы прекрасно знаете, что здесь находится Дом творчества актеров. Поэтому ничего вы не угадали, а просто знали.
Да, я это знал. Поскольку охранял лесной заповедник и для них, и от них. И, частенько обедая в столовой актерского пансионата, наслушался много высокопарной болтовни о блеске, порывах, вдохновении и бурной жизни. Равно как и о разочарованиях, обидах и отчаянии. И то и другое было мне чуждо. Всякий раз, когда какая‑нибудь знаменитость (которую я, как правило, не знал, хотя должен был знать) говорила мне усталым тоном: «Вы знаете, я вам завидую. Всю жизнь прожить в лесу… Возможно, в этом и есть счастье. Не то что мы, грешники… Все суетимся, толкаем друг друга локтями и не находим времени побыть одному…» Я думал, что побыть одному всегда найдется время. В такие минуты мне хотелось сбежать от этого непонятного, суетливого, далекого мира в свою маленькую сторожку к верному другу Чижику, единственному, кто меня всегда понимал. К единственному, кого понимал я…
Впрочем, если быть справедливым до конца, то мне нравились многие обитатели этого дома. А с некоторыми я даже дружил. Мне доверяли тайны, зная, что дальше лесной сторожки они не уйдут.
Так, одна премилая старушка в большой яркой панаме как‑то сказала, что ее мечта – сделать для меня костюм лесного бога. Она была костюмершей. Бывшей костюмершей. И не раз повторяла:
– У вас прекрасные данные для кино. Вы так естественны, молодой человек! Так просты! Как сама природа. Ведь когда мы ее снимаем на пленку, она ничего не играет. И, как правило, ее роль получается лучше всего.
Я смеялся в ответ и отчаянно кивал головой.
– Нет уж, Марианна Кирилловна, только не кино. Мое кино здесь. – Я обводил рукой свои зеленые владения. – И вы тоже часть этого фильма. Мне этого предостаточно.
– А жаль, – вздыхала бывшая костюмерша. – Город так портит людей. Особенно актеров. Они теряют ориентацию, чересчур легко разбрасываются своими мыслями и убеждениями. И в итоге превращаются в кукольных персонажей. За них приходится думать и за них придумывать жизнь. А это уже другой театр…
Марианна Кирилловна была единственным человеком, от которого мне не хотелось бежать. Напротив, каждый год я с нетерпением ожидал ее приезда. В наших местах она появлялась с точностью до одного дня. В своей огромной ярко‑красной панаме. И в ее номере всегда красовался неизменный букет сирени. От меня. Как и все люди леса, я был немного сентиментален. И хотя не любил ломать кусты, для костюмерши делал исключение каждый год. В день ее приезда. Это была моя сирень, полыхающая пышными красками под окном сторожки. Эту сирень Марианна Кирилловна особенно любила. И всегда принималась искать цветок в пять лепестков в букете, неизменно находила и – по примете – съедала, чтобы сбылось какое‑то желание.
– Какая варварская примета, – смеялась она приглушенно. – А как приятно. И главное, веришь, что твое желание обязательно сбудется.
– И сбывается?
– Вы знаете, Даня (она так называла меня), как ни странно, на вашей сирени я загадываю одно‑единственное желание. Уже который год. И оно непременно сбывается. Так что берегите эту сирень. Она в некотором роде – мой талисман.
– А что вы загадываете, если не секрет?
– Секрет, безусловно! Хотя и довольно предсказуемый. Какое может быть желание в моем возрасте?! К тому же при моем абсолютном одиночестве.
– Если вас это утешит, Марианна Кирилловна, я тоже абсолютно одинок.
– Ну что вы, Данечка. В вашем возрасте человек не бывает одиноким, даже если он совсем один. У вас – еще много будущего и совсем мало прошлого. Тогда как у меня – все наоборот. К тому же на природе человек не бывает один. Он бывает один лишь в большом, очень большом городе. Вы не согласны?
– Не знаю, – пожал я плечами. – Я не жил в большом городе.
– В таком случае вам вдвойне повезло.
– Но ведь вы можете приехать навсегда к нам или еще куда‑нибудь, поближе к природе и подальше от одиночества.
– Да, могу. – Костюмерша на минуту задумалась, слегка поморщив и без того морщинистый лоб. – Как странно бывает, Даня. Уехать из большого города, по сути, гораздо легче, чем приехать и устроить в нем свою жизнь. И тем не менее в основном все приезжают…
– Ну, будьте же тогда исключением. Счастливым исключением.
– Данечка, Даня, – Марианна Кирилловна легонько похлопала меня по небритой щеке. – Живешь в основном там, где жить привыкаешь. Даже если привыкаешь к самому дурному. И потом, – она неожиданно рассмеялась и даже помолодела, – кому мне здесь шить костюмы? Ваше зверье, ваши пернатые и эта моя сирень в костюмах не нуждаются. Они совершенны. В костюмах нуждаются люди. Вы заметили, как часто любим мы менять одежду? Это потому, что не уверены в себе. А те, кто становится артистом, не уверены и недовольны втройне. И пытаются это компенсировать игрой в чужие жизни… Зверям и птицам это не нужно. И вам, Данечка, наверно, тоже. Вы все время, сколько я вас знаю, в одном и том же оперенье. Вы, как они… И все же, право, жаль, что я так и не сошью вам костюм лесного бога.
– Идемте, Марианна Кирилловна, я вам покажу лесных богов. Они не нуждаются в костюмах. И совсем на меня не похожи.
И в который раз мы шли прогуливаться по лесным тропам. Я рассказывал о цветах, деревьях, птицах и зверях. Об образцовых лесосеках, на примере показывая, как рубить лес с минимальным ущербом для него. Жаловался на самовольные порубки, на браконьеров. С пылким убеждением говорил о том, что хорошо знал. Лес был моим домом, где я родился в семье лесника. И, наверное, умру здесь… Так мне тогда казалось. А потом я слушал Марианну Кирилловну, которая с не меньшим вдохновением рассказывал об огнях Большого города. О его кознях, его недружелюбии, его страхах. И мне казалось, она очень тоскует о нем.
– Как странно, Данечка, там выживают, а здесь живут. Хотя, казалось бы, по логике вещей и природы, все должно быть наоборот. И все‑таки жить бы мне хотелось только там. А вот умереть…
Мы остановились но пригорке, усыпанном белыми ромашками. Солнце медленно уплывало вниз, за горизонт, оставляя красные полосы на мягком лиловом небе. Бабочки кружились возле цветов и звонко стрекотали кузнечики. Мне запомнился этот вечер, и этот закат, и это прощание. Тогда я еще не знал, что навсегда.
– А вот умереть, – задумчиво повторила Марианна Кирилловна, – наверно, я бы хотела здесь. Могилы людей должны быть рассыпаны по полям, лесам, возможно, морям. Это как‑то естественнее. Только не в городах. На природе смерть выглядит вовсе не страшной и даже логичной. А в городе нужно жить и выживать. Вы не находите?
Я пожал плечами, собираясь уже возразить, но она прервала меня:
– Не отвечайте. Вам еще рано думать о смерти. И все же умереть здесь было бы верным. Здесь каждый день что‑то рождается, что‑то умирает, но это не выглядит трагедией. Напротив, это предстает панорамой вечной, беспрерывной жизни.
– Пожалуй, – согласился я. И наклонился возле зеленого лопуха, на котором уютно примостилась маленькая желтенькая букашка. – Этому жучку жить всего один день.
Марианна Кирилловна наклонилась вслед за мной, внимательно разглядывая насекомое.
– Подумать только. Всего один день! Впрочем, этого бывает достаточно, чтобы ощутить всю полноту жизни. А бывает – и всей жизни мало, чтобы ее понять.
– Приезжайте на следующий год, Марианна Кирилловна. Я вас буду ждать.
Ее морщинистые щеки запылали. И она мило улыбнулась.
– Спасибо, Даня. Как ни странно, но вы, пожалуй, единственный человек, кто меня где‑то ждет. Вот видите, мне не хватило целой жизни…
Подул легкий ветерок, букашка соскользнула с лопуха и растворилась в зеленой траве. Солнце по‑прежнему катилось все ниже и ниже, оставляя за собой на небе алые следы.
А на следующий год, когда я принес охапку сирени в ее номер, маленькая шустрая горничная сказала, что Марианна Кирилловна не приедет.
– Не понял, – машинально ответил я, ставя цветы в трехлитровую банку.
– Да умерла твоя костюмерша. Царство ей небесное. – Горничная проворно перекрестилась.
Я сидел в номере Марианны Кирилловны, тупо уставившись на цветы.
А ведь мне казалось, что так будет из года в год – она приедет и увидит на тумбочке пышный букет сирени. Я по‑прежнему слышал ее приглушенный тихий голос: «Данечка вы так похожи на лесного бога».
Я‑то думал, что законы жизни везде одинаковы. Что за зимой идет лето, за дождем – солнце, и на голых ветках появляются почки. А потом все умирает, чтобы родиться вновь. Но Марианны Кирилловны уже не будет никогда. Ее похоронили в большом городе, хотя она и считала это нелогичным. Мне почему‑то все время казалось, что похоронена она именно здесь, в этих местах. Возможно, потому, что я оказался для нее единственным близким человеком на этой земле. Единственным, кто ее по‑настоящему жалел и любил. Я вдруг понял, что могилы не там, где похоронен человек, а там, где его всегда будут помнить.
Вечером я сидел в сторожке и поминал домашним калиновым терпким вином свою костюмершу.
Ветер усиливался. Громко и настойчиво барабанил в окно резкий дождь. Тихо и печально выл Чижик. Вдруг раздался грохот фрамуги, посыпалось разбитое стекло, и я услышал на улице сильный треск. А потом в одну минуту все стихло. Я выскочил на крыльцо. Под окном лежал раненый ветром куст сирени. Талисман костюмерши. Я стал быстро срывать под не утихающим дождем ветки с цветами. А утром отнес еще влажную сирень на пригорок, где мы прошлым летом прощались с Марианной Кирилловной, и бросил букет на траву. В сиреневых цветах заиграло весело солнце. Мне по‑прежнему казалось, что похоронена она была именно здесь. Потому что это логично. Я нашел цветочек с пятью лепестками и проглотил его. Но желания не загадывал. Это была по‑прежнему ее сирень, и ее желание, которое она мне так и не раскрыла. Но которое все же сбылось, даже после ее смерти…
Почему именно теперь, глядя на испачканное золой лицо незнакомки, я вспомнил костюмершу? Наверно потому, что девушка, как и Марианна Кирилловна, пришла из того, другого, непонятного и нежеланного мира. И пыталась, сама не ведая того, меня им заразить.
– Вы испачкались, – улыбнулся я девушке.
Она с аппетитом, как и положено на свежем воздухе, поглощала картошку с сочными помидорами и кусочками нежной грудинки.
– Ничего более вкусного в жизни не ела, – по‑детски сказала она, угощая остатками сала Чижика. Но тот почему‑то заупрямился и не брал из ее рук.
– Вот и все, – я затушил остатки костра и убрал мусор в рюкзак. – Идемте, я вас провожу.
Мы вышли на широкую лесную тропу. Нам было не о чем говорить, ведь мы были совсем незнакомы.
– Ну что ж, тогда познакомимся, – ответила на мои мысли девушка.
Я узнал, что ее зовут Лида, что она студентка театрального, что приехала сюда впервые, по настойчивой рекомендации бабушки.
– Вы бы знали, Даник, как она расписывала это место! Словно это маленький рай в окружении бесконечного ада.
– Вы разочарованы?
– Не знаю, – девушка пожала плечами, – еще не знаю. В любом случае, отдых есть отдых. Хотя, признаюсь, здесь скучновато. Местечко больше подходит для одиноких старушек.
– Я, в общем‑то, не одинокая старушка. Но скучно мне никогда не бывает.
– Ну… Вы ведь вынуждены здесь жить. Это ваша работа.
Это моя работа. Охранять все живое и беззащитное. Но никто меня не принуждал. Впрочем, Лиде я не ответил. И молча протянул руку на прощание.
– Желаю вам приятного отдыха.
– Вы так говорите, словно мы никогда больше не увидимся.
Не знаю почему, но я действительно не хотел с ней больше встречаться. Мой внутренний, почти звериный инстинкт подсказывал, что от этой девушки нужно бежать. И как можно дальше.
– Вы разве не пригласите меня еще раз поужинать в вашем лесу? – обиделась она. Видно, эта девушка никогда не знала отказа.
– Я ужинаю в основном дома. А это… Чистая случайность. Скорее, прихоть моего разбалованного пса.
Девушка пожала плечами и, капризно хмыкнув, скрылась в дверях пансионата. А я облегченно вздохнул. Домой, скорее домой. И Чижик радостно побежал впереди меня, словно указывая правильный путь.
Но этот вечер не обещал быть спокойным. Дома меня поджидала Валька. Словно маленький пушистый зверек, она свернулась калачиком в углу старенького дивана. В моей избе было прибрано, свежо и аппетитно пахло жареным мясом – дело ее рук.
– Привет! – крикнул я ей.
Она вскочила с места и радостно бросилась ко мне навстречу.
– Данька! – закричала она. – Где ты был, гадкий разбойник! Я жду тебя целую вечность!
Чижик бросился к Вальке, лизал радостно ее ноги, высоко подпрыгивал на месте. Он ее очень любил.
Я, пожалуй, впервые не обрадовался появлению Вальки и осторожно освободился из ее цепких рук. Черт, ну и вечерок выдался. Ведь хотел же побыть один, со своими мыслями, так нет, целая вереница непрошеных гостей.
Валька обиженно надула губы и уселась на прежнее место. Мне стало стыдно. Она славная, милая девчонка, почти ребенок, и главное, по уши влюблена в меня. И мой звериный инстинкт в который раз подсказывал, что жениться мне нужно только на ней. Для каждого нарисована линия судьбы, и важно увидеть эту линию, идти по ней и никогда не отступать в сторону, тогда судьба и получится, возможно. Моим домом был лес, моими друзьями – звери и птицы, а моей женой должна стать непременно Валька.
Я уселся рядом с ней и ласково взял ее за руку.
– Ну же, Валенок, не дуйся.
Вальку я знал совсем ребенком. Она росла у меня на глазах, этакий сорванец: похожая на мальчишку, спортивная, ловкая. Она жила в соседнем поселке и была дочкой местного доктора Кнутова. Хотя совсем не походила на дочку доктора. Она лазила, как кошка, по крышам и деревьям, не раз срывалась и падала. Приходила домой в ссадинах и царапинах. Сколько помню, непременно на ее руках и ногах красовалась зеленка, которая словно превратилась в родимые пятна этой взбалмошной девчонки. Когда я вернулся из армии, то поначалу даже не узнал ее. Валька – всего за каких‑то жалких два года – превратилась в хорошенькую девушку, хотя по‑прежнему напоминала мальчишку. Маленькая, крепкая, с взъерошенными короткими волосами и россыпью веснушек на круглом лице. И все же она была другая. Узнал я ее по зеленым пятнышкам на острых коленках. Я часто ловил на себе ее жадный, горящий, почти взрослый взгляд. И не скажу, что он оставлял меня равнодушным. При виде нее не раз стучало мое сердце и не раз горели ладони. Доктор Кнутов сразу все понял и однажды, появившись в сторожке, откровенно и без лишних предисловий заявил:
– Я вас очень уважаю, Даниил. Я знал вашего отца, вашу мать. У вас были очень честные, порядочные родители. Поэтому… В общем, Валечку я очень люблю. И конечно, хотел, чтобы она шла по моим стопам. Но вы знаете, какая это упрямица. Она мне заявила, что хочет жить в лесу, с вами. И ничего ей больше в жизни не нужно. Впрочем, я уважаю ее мнение, которое, кстати, может перемениться. Ведь жизнь не стоит на месте. И поэтому, если она так хочет… К тому же она неважно закончила школу и вряд ли сможет осилить такую сложную науку, как медицина. В общем, Даниил, как вы решите. Я вижу, вам моя дочь нравится. Но я, знаете ли, человек старой закалки и, возможно, по нынешним временам слишком устаревших взглядов. Поэтому только если вы на ней женитесь… На другое я не согласен.
– Мне нравится ваша дочь, Андрей Леонидович, – так же откровенно ответил я ему. – Но, думаю, она еще слишком молода. И действительно, все может измениться. В общем, я ничего дурного никогда ей не сделаю и не обижу ее. А там будет видно. Ведь мы почти друг друга не знаем. Только по детству. А тогда все было по‑другому. И мы были совсем другими…
Таков был наш короткий разговор с доктором. А Валька, узнав про него от отца, тут же принялась делать все, чтобы мы узнали друг друга получше. Она часто бегала ко мне. И вовсю изображала из себя хорошую хозяйку. Впрочем, она таковой и была. Жизнь вдвоем с отцом ее многому научила.
И теперь, глядя на россыпь мелких веснушек, копну лохматых волос, дешевый ситцевый сарафанчик в мелкую клетку, я почему‑то невольно сравнивал ее с Лидой. И сравнение было далеко не в пользу Вальки. По сравнению с Лидой она выглядела слишком уж простовато, что ли. Хотя это было нечестно, несправедливо по отношению к ней. Валька – дитя природы, рожденное в этих полях и лесах, дитя поселка с его простенькими кирпичными домами. А природа не может быть усложненной. Природа всегда проста. И если смыть с Лиды краску, подстричь волосы, нарядить в деревенский сарафан… Она все равно останется Лидой. Потому что она из другого мира, сложного, непонятного и напыщенного. А это уже будет не в ее пользу.
Я виновато похлопал Вальку по разбитой коленке, замазанной зеленкой.
– Опять упала, Валенок? И когда ты только повзрослеешь?
Валька, не ответив, зашмыгала громко носом.
– А от тебя чем‑то пахнет.
– Печеной картошкой. Мы тут с Чижиком поужинали в лесу. Пойду умоюсь. – Я привстал с места, но Валька с силой потянула меня за ветровку.
– Нет, не картошкой. Чем‑то незнакомым, – она вновь зашмыгала носом. – Чем‑то таким холодным, слишком красивым, почти неживым, что ли.
– Да ну тебя! – Я все же вырвался из ее цепких рук и резко встал с места, чтобы она не заметила моего смущения.
– Новый заезд в санатории, слыхал? Говорят, в этом году много молодых приехало… И все артистки. Скукотища!
– Ты о чем?
– Знаешь. Никогда не хотела быть артисткой, а все хотят. И кино никогда не любила, а все любят. Мне кажется, они все несчастные. И сейчас, ты думаешь, они от хорошей жизни сюда приехали? Я сама слышала, что у них там, в больших городах, с парнями напряженка!
– Что ты знаешь о больших городах, глупенькая?…
– Ничего, – тут же согласилась Валька. – И знать ничего не хочу. Разве можно сравнить большой город и большой лес? Если б ты знал, как я городских часто жалею. Ведь они ничего не знают, ничего не понимают. Они думают, что жизнь так и может пройти вот так, в квартирах, в машинах, в магазинах. Боже, как это все грустно!
– Грустно, – машинально повторил я за Валькой.
Пожалуй, тогда впервые в моей голове зародился некий протест. Мне вдруг захотелось попробовать жизни в квартирах, машинах и магазинах. Хотя, возможно, эта мысль возникла еще при общении с костюмершей, когда я слышал ее грустные разговоры об одиночестве в Большом городе, который она так любила. И мне тогда, как и теперь, вдруг захотелось попробовать, физически ощутить то другое, непонятное одиночество и забраковать его. И я почему‑то вспомнил Лиду. Как все‑таки она красива, и как не похожа ее стандартная красота ни на какую иную. Впрочем, не стандартна ли Валька? Этакий лохматый бесенок с обветренным лицом, дитя леса, который кто‑то справедливо назвал раем. Но мне он почему‑то раем уже не казался.
Чижик грустно смотрел на меня и не вилял хвостом. Чижик, мне кажется, догадывался, что творится в моей бунтующей душе. И я поцеловал его в рыжую морду. Мне так не хотелось его предавать.
– Давай, Даня, ужинать, – предложила Валька. – Я такую вкуснотищу состряпала! По одному французскому рецепту – называется «Селяви».
Я наотрез отказался. Я был по горло сыт – и ужином, и сегодняшним вечером. От Валькиной стряпни я отказался впервые. И она ушла, обидевшись. А я еще долго лежал напротив окна и наблюдал за мигающими яркими звездами. Ими было усыпано все небо. Их было так много, и они были так похожи, что я подумал – неужели, если кто‑то наблюдает за нами с другой планеты, видит людей такими же одинаковыми и безликими? Впрочем, может, это и так…
А следующим утром мне неожиданно пришло послание от Лиды. Его принес мальчишка, сын сторожа пансионата. Мишка хитренько мне подмигнул и торжественно вручил записку. И замер в ожидании, когда я ее прочту. Подперев руки в боки, он наблюдал за моей реакцией. Мои глаза лихорадочно бегали по аккуратненьким буквам.
«Здравствуйте, лесной дикарь! Я сегодня буду загорать на озере, возле засохшего дуба. Пожалуй, вам следует пройтись мимо этого привлекательного для браконьеров местечка. Вдруг они оглушат всех золотых рыбок. Лида».
Я поднял глаза и столкнулся с лукавым взглядом Мишки. Он, видимо, уже успел выучить эту записочку наизусть, пока бежал ко мне. И похоже, собирался читать ее, как стихи, по памяти всем обитателям Сосновки.
– Ну и?… – его глаза возбужденно блестели. Мишке не терпелось узнать, как дальше будут развиваться события. Ведь событий в деревушке было так мало.
– Что – ну и? – я чуть ли не кричал на него. – Отвлекают с утра от работы! Какие‑то непонятные записочки подкидывают! Что за идиотизм! Вот расскажу отцу, чем ты тут занимаешься, будешь знать, – пригрозил я Мишке для большего устрашения кулаком. Но он не испугался, продолжая нахально лыбиться. Вообще‑то мы с Мишкой были хорошими друзьями, и он прекрасно знал, что я ничего никому не расскажу.
– Расскажу отцу, ей‑богу, Мишка, – уже неуверенно повторил я.
Впрочем, отца Мишка боялся так же, как и меня.
– Да ладно тебе, Данилка, я сам ему все расскажу, с удовольствием!
У меня от такой неслыханной наглости перехватило дыхание.
– Ну, так будешь отвечать или нет? – Мишка сверлил меня хитрыми круглыми глазками.
– И не собираюсь! Какой‑то разбалованной девице вздумалось загорать, а я‑то при чем?!
– Ну, тебе виднее. К тому же она пишет, что там бывают браконьеры… Может, проверишь, а?
Это было уже издевательством. Браконьеров на озере быть не могло, потому что там ловить нечего. Рыба водилась в реке, в заповедной зоне. А этот искусственный водоем был вырыт специально для артистов, отдыхающих от славы в пансионате.
Я схватил камешек с земли и замахнулся в шутку на Мишку.
– А ну дуй отсюда!
Мишка отскочил в сторону.
– Зря не ответил! Ну ладно, Дон Жуан, пока! И все же советую.
Я несильно бросил камешек вслед Мишке.
– И не вздумай болтать всякую чушь!
– Нем, как золотая рыбка! – уже издалека раздался насмешливый голос Мишки.
Этим днем я был выбит из седла. Бессмысленно бродил по лесу, пожалуй, впервые не наслаждаясь его красотой и силой. Не слышал пения птиц, стрекота кузнечиков. Лишь машинально проверял свои владения, собирал мусор в мешки, искал поврежденные ветром деревья и кустарники, заглядывал в гнезда и норы. Мои мысли были где‑то далеко‑далеко, и сам я не мог понять где, и не мог за ними угнаться. Я все время сворачивал с одной тропы на другую, подальше от выхода к озеру. Тем не менее какая‑то предательская тропа меня вывела именно к водоему. Впрочем, возможно, туда вывели меня мысли.
Озеро блестело на солнце, как огромное хрустальное блюдо, на котором, словно апельсины, плавали ярко‑желтые кувшинки. Его, как мухи, облепили отдыхающие. Слышались крики и хохот. Кто‑то играл в мяч, кто‑то плавал, кто‑то просто безжизненно валялся на берегу, подставив тело яркому солнцу. Это был не мой праздник, на нем я точно посторонний.
Я затаился среди развесистых ветвей ели. Мой взгляд бегал по персонажам чужого праздника и не находил нужного мне героя, вернее, героиню. А она ждала меня возле старого засохшего дуба. Как и написала. Но я не видел ее из своего укрытия. Лишь черные, голые ветви погибшего дерева. И маленькую фигурку, почти точечку под ними. Как околдованный, я впился взглядом в эту точку и стал потихоньку приближаться. Чего я ждал? Я не знаю, во всяком случае, мое терпение было вознаграждено. Точечка стала увеличиваться в размерах и в конце концов приобрела реальные очертания. Я увидел Лиду.
В это утро она выглядела необыкновенно красивой. И я признал, что был тысячу раз не прав, когда назвал ее красоту стандартной. Гибкое, как у лани, тело блестело на солнце. Длинные пышные волосы весело колыхались на ветерке. Она небрежно сбросила вьетнамки и вошла в воду. Мое сердце бешено заколотилось. Я боялся, что его оглушительные удары услышат на берегу. Но никто даже не обернулся в мою сторону. «Меня околдовали, меня околдовали», – стучало мое сердце. «Тебе нужно уходить», – вторил ему разум. Но я не уходил. Мои ноги словно приросли к земле. Колючие еловые лапы пытались меня спасти, больно царапав по лицу. Но я не очнулся.
А Лида медленно заходила в воду. Но почему‑то не плыла. И вдруг прямо перед ней вынырнул, словно большая рыба, какой‑то парень. Даже издалека я заметил, что он безупречно красив. Белые волосы удивительно гармонировали с загорелым спортивным телом. «Этакий герой из музыкального клипа», – пронеслась в моей голове злая мысль.
И все же я не мог не признать, что Валенок ошибалась. В больших городах с парнями все в полном порядке. Что он и сумел мне продемонстрировать, тут же подхватив Лиду под руки и бросив в воду. Похоже, этот клиповый герой пытался научить ее плавать. И Лиде это очень, даже слишком нравилось. Она хохотала, изображая дрянную ученицу, цеплялась за шею парня и тянула его за собой в воду. Мне вдруг показалось, что истина другая. Что девушка должна чувствовать себя в воде как рыба. Что все это театр, спектакль, в котором играют настоящие актеры. Только для чего и для кого? Это мне было непонятно. Никто на них не обращал внимания. Единственным зрителем был я, но они‑то ведь этого не знали. И я, благодарный зритель, смотрел, как они барахтаются в воде и хохочут. Парень вновь нырнул, появившись через минуту с ярко‑желтой кувшинках в зубах. И тут же ловко вдел ее в пышные волосы Лиды. Мокрая кувшинка заиграла на солнце разноцветными красками в красивых Лидиных локонах. Околдовала…
Я встряхнул головой и зло сплюнул. Черт, не зритель, а обыкновенный болван. Что я здесь в конце концов делаю?! Колючая еловая лапа вновь больно царапнула меня по лицу, и я со всей силы сжал ее в руке. Посыпались зеленые иголки. Ладонь горела. И я очнулся, словно после глубокого сна. Приворот завершил свое наркотическое действие. Мне стало стыдно за себя, за то, что я прячусь в гуще деревьев и слежу за чужой жизнью (или чужим спектаклем, какая разница?). Как я вообще смею думать о такой девушке, как Лида? Я должен знать свое место. Оно здесь, где я чувствую почву под ногами. Я даже топнул пару раз по земле. Земля прочно держала меня. И я виновато погладил еловую ветку… Домой, конечно, домой. Что может быть лучше и что может быть вернее?
Дома меня ждал обиженный Чижик. Он смотрел на меня грустным взглядом. Я впервые не взял его с собой.
– Не смотри на меня так, Чижик. Мне и без тебя плохо. Но даю тебе честное слово больше там не появляться.
Чижик завилял хвостом и благодарно лизнул мою руку.
Ночью я, все так же вглядываясь в ночные звезды, думал о Лиде. И ревность обжигала мое сердце. И щеки мои горели. Пусть будет так. Дал слово – держи. Я успокоился и тут же уснул.
Однако следующим же утром нарушил данное честное слово. И вновь, как пригвожденный к земле и прикованный цепью к дереву, стоял на том же месте и наблюдал за праздником, на котором был по‑прежнему таким чужим. Но мне чужим быть уже не хотелось.
А Лиду по‑прежнему учил плавать клиповый герой. И ей по‑прежнему это нравилось. Она барахталась в воде, как беспомощный ребенок, которого хотелось защищать и оберегать. Так хотелось прижать ее мокрое тело к своей груди, провести рукой по мокрым путаным волосам. Но за меня это делал другой. Наверняка с ним она и приехала. И от беспомощности я до боли сжимал кулаки. К закату солнца чары рассеивались, и я понуро брел домой, уже не желая этого дома. Я брел в свое одиночество, в свою звездную ночь, чтобы вновь думать о Лиде. И в очередной раз клясться Чижику, что утром следующего дня слово свое не нарушу. И вновь его нарушал. И на третий день, и на четвертый.
В один из них (уже плохо соображая, что делаю) я решил наведаться в Сосновку.
– Пойдем, Чижик, проведаем Валенка. Что‑то она давно не забегала. Наверняка обиделась. Я вел себя, как последний осел.
Чижик со мной полностью согласился, особенно по поводу последнего.
Я же поймал себя на мысли, что совсем не хочу видеть Вальку. Что не знаю, как вести себя с ней и, тем более, что говорить ее отцу. Поэтому, когда соседи сказали, что они уехали дней на десять в райцентр, я искренне обрадовался. И наконец признался себе, что шел совсем за другим.
Я невольно замедлил шаг возле перекошенного дома, в котором жил мой приятель Мишка. Мне не терпелось встретиться с ним. Ведь он был единственной ниточкой, связывающей меня с Лидой. Он один знал нашу тайну и на сегодняшний день оказался самым близким мне человеком.
Мишка беззаботно развалился на крыльце и щелкал семечки. Моей радости не было предела. Но на лице я изобразил полное безразличие.
– Привет, Мишка, – устало протянул я, останавливаясь возле забора.
– Привет, – Мишка хитро сощурился и в очередной раз плюнул.
– Ну и как они… Дела?
– Да вроде бы ничего, – Мишка отвечал односложно, но я чувствовал, что он меня дразнит.
– Чего расплевался! Уже весь двор замусорил! Кто за тебя подметать будет! – Я начинал злиться.
– Мать подметет, – ехидно ответил Мишка и вновь сплюнул щелуху.
– Мог бы и подняться, когда со старшими разговариваешь.
Мишка нехотя поднялся, оставив свои семечки, и, забросив руки в карманы, качающейся походкой, как матрос, медленно приблизился к забору.
– Ну чего прицепился, Данька? Говори сразу, чего надо!
– Да ничего мне не надо, с чего ты взял, что мне что‑то от тебя надо? – Я пожал недоуменно плечами. – Просто вот шел к Вальке, а она уехала. Да и ты давно не заглядываешь, случилось что?
– Времени нету! – важно ответил Мишка. – Знаешь этих приезжих. За ними нужен глаз да глаз. А в этом году столько молодых приехало! Вот они и веселятся с утра до вечера! Я даже на танцы к ним ходил.
– Бездельники, вот и веселятся!
– Может, и бездельники! Но такие красивые! – Мишка уставился на меня, ожидая очередного вопроса.
– А мне‑то что, у меня дел по горло! – Я провел ладонью по шее для убедительности. – Вот и сейчас, заболтал ты меня, чушь всякую мелешь, а меня дома ждет куча дел! Эти бездельники еще гляди – лес перепалят! – Я разозлился не на шутку и, резко повернувшись и даже не попрощавшись, двинулся прочь.
Мишка не ожидал, что я так резко уйду, не доставив ему удовольствие рассказать местные сплетни. И тут же выскочил за калитку и закричал:
– Эй? Данька! Погоди!
Я нехотя остановился.
– Дурак ты, Данька! Все проморгал! Эх, если бы я был на твоем месте! Если бы мне такую записочку! Да от такой красотки…
– Интересно, что это я проморгал?
– Дурак ты, Данька! Я сам видел, как она целовалась с другим! С таким красавчиком! Я его в каком‑то клипе видел! Дурак ты! Тебе нужно поболее в народе гулять. В лесу люди лысеют, а в людях людеют! Гляди, уже скоро лысина засветится на макушке!
Мишка все это выпалил на одном дыхании и тут же, в одну секунду, скрылся за воротами от меня и от греха подальше.
– В людях люди становятся людоедами! – только и успел я крикнуть вслед мелькающим пяткам Мишки.
Мишкина новость добила меня окончательно. Я ходил из угла в угол по своей сторожке и не находил себе места. Со мной ничего подобного в жизни не случалось. Я всегда гордился, что могу себя держать в руках. Сегодня же мои руки совершенно обессилели и почва уходила из‑под ног. Неужели это и есть любовь? Тогда почему так больно?
Чижик умоляюще смотрел на меня, ожидая очередного честного слова, что глупости больше не повторятся. Но в этот раз я ничего Чижику не пообещал. Чижику было больно не меньше моего.
Следующим днем я наотрез отказался быть зрителем и, едва увидев Лиду под засохшим дубом, тут же решительно, почти зло направился к ней.
– О, это вы, дикий человек! – Она слегка приподнялась на локтях. – А я‑то думала, мы распрощались с вами навсегда.
– Как видите, нет. – Я злился на себя, на свою слабость, на свой лесной мир, в который Лида не могла войти и принять его не могла. Что я вообще делаю рядом с этой богиней! Я чувствовал себя настолько нелепым рядом с ней. Действительно, дикарь. Неуклюжий, здоровый, бородатый. «Домой, скорей домой», – прозвучали в моей голове волшебные слова, которые всегда выручали меня в трудных ситуациях.
Лида словно почувствовала мое намерение поскорее сбежать и остановила:
– Садитесь рядом.
Я от неожиданности бухнулся прямо на землю. Она была так близко. Это загорелое гладкое тело, эти пухлые чувственные губы, на которых играла приветливая улыбка. Эти влажные волосы… У меня перехватило дыхание. Слова застряли в горле. И в знойном воздухе, как грозовое облако, повисло тягостное молчание.
– Будет дождь, – выдавил я наконец самое умное из того, что пришло в голову.
Лида опрокинула голову вверх, вглядываясь в душное небо.
– Вы предсказываете погоду?
– Предсказывают гадалки. А я знаю.
– А что вы еще знаете? – Лида откровенно смотрела в мое лицо. И я смутился. Хорошо, что я зарос бородой, иначе она непременно заметила бы, как я покраснел.
– Ну же, – торопила она меня. – Что же вы еще знаете?
Мне так хотелось ответить, что я знаю наверняка, что люблю…
– Знаю… Знаю, что если среди лета появляются на деревьях желтые листья – к ранней осени и зиме, – запрокинув голову, я посмотрел на корявые черные ветви дуба. На нем не было и не могло быть ни одного листочка.
– А еще?
– Еще… Еще скоро день Прокла Плакальщика. Говорят в народе, что на Прокла после росы промокло. В это время роса особенная, целебная. Она помогает от многих болезней. А если умоешь ею глаза – станешь лучше видеть.
– Еще, – дразнила она меня.
Я осторожно прикоснулся к уродливым ветвям дуба, словно боялся его ранить. Хотя ранить мертвого невозможно.
– Знаю, что под этим дубом часто сидят те, кто влюблен.
– Неужели? – Лида всплеснула ладонями. – Ну же, рассказывайте, мне так интересно. Это дерево приносит счастье?
– Смотря кому. Только тем, кто влюблен по‑настоящему. Оно… Ну, как бы умеет угадывать настоящую любовь. Так говорят старожилы. Дерево погибло много веков назад, в него попала молния. А однажды, когда под ним целовались влюбленные, на засохших черных ветках выросли зеленые листья. И эти молодые люди были счастливы до конца жизни. Вот многие сюда и приходят, чтобы удостовериться в истинности своей любви. И ждут, появится ли на мертвом дереве молодая зелень.
Лида смотрела на меня широко раскрытыми глазами, совсем по‑детски.
– И вы… Вы сидели под этим дубом?
– Приходилось, – как можно небрежнее бросил я.
– И… И видели зеленые листочки? – В ее вопросе прозвучал испуг.
Я отрицательно покачал головой. А Лида облегченно вздохнула.
– Это редко случается, – философски заметил я. – Разве кто‑нибудь может быть счастлив в любви целую жизнь?
– Не знаю…
Мы загадочно, как и требовала ситуация, замолчали. И молчание уже не зависало над нами, как грозовое облако. Оно было легким и приятным, как ветерок в знойный день. А я подумал, какой бес попутал меня придумать эту мелодраматичную историю. Что‑то не замечал раньше за собой способности к сочинительству. Я посмотрел на Лиду. Она грустно вглядывалась в черные погибшие ветви дуба. Что ж, видимо, я неплохой сочинитель. Лида мне поверила.
Наше молчание перебили крики, доносящиеся с берега.
– Лидка! Идем, Лида! – молодые люди размахивали руками, зазывая девушку к себе. – Лида! Скоро начнется дождь! Идем, Лида!
Белокурый красавчик не выдержал и мгновенно очутился возле нас. На меня он даже не обратил внимания. Я был для него вроде засохшего дуба и удачно вписывался в лесной пейзаж.
– Лидок, бежим, ты видишь, какие тучи.
Вблизи он оказался еще красивее. Я подумал, что такая девушка делает рядом со мной? И недоуменно взглянул на Лиду.
– Иди, Эдик, иди, я вас догоню.
Наконец он удостоил меня вниманием.
– А, знаю, – довольно приветливо улыбнулся он, – вы местный лесник? Что ж, Лиде будет полезно с вами пообщаться. Ей ведь предложили роль лесной колдуньи. А она ни черта не смыслит в природе. Дитя города, так сказать.
– Иди, Эд, иди, – уже настойчиво повторила девушка.
– Надеюсь, вы доставите наш молодой талант в полной сохранности? – не унимался клиповый герой.
– Я‑то доставлю. А вот вы поторопитесь. – Я с деланной тревогой обернулся в сторону леса. Ели и сосны, погруженные в сумрак, сильно раскачивались на порывистом ветре. Зловеще кричал филин. Черные вороны тревожно кружились над самыми кронами деревьев. И я могильным голосом прогудел прямо Эдику в лицо: – Как у нас говорят: ходить в лесу – видеть смерть на носу.
Эдик вздрогнул, машинально взмахнул на прощанье рукой, и его словно ветром сдуло. Это был не клип, где он мог сколько угодно изображать из себя супермена. Это была природная стихия, в которой он ни черта не смыслил. И которой боялся.
– Он неплохой парень, – виновато сказала девушка, хотя я так и не понял, в чем она виновата.
– Он прав, ваш неплохой парень. Сейчас хлынет дождь. А на Самсона дождь – семь недель дождь. Нам нужно успеть спрятаться хотя бы сейчас. – Я посмотрел на темное небо, все ниже и ниже опускающееся на землю.
Спрятаться мы не успели. Ливень застал нас на середине пути. Я набросил свою ветровку на плечи Лиды, и она в ней почти утонула. Мы бежали по мокрой траве, грязь растекалась под ногами, а резкие струи дождя хлестали нас по лицу. Тревожно кричали птицы, могучие ели, как пьяные, шатались из стороны в сторону. Становилось все темнее и темнее; казалось, что небо вот‑вот рухнет, и мы погибнем под обломками туч.
– Мне страшно, Даник, мне страшно! – кричала Лида, захлебываясь дождем и ветром.
– Не бойся, Лида! – кричал я в ответ. – Все будет хорошо! Здесь нас ничто не тронет!!! – Я крепко схватил Лиду за руку и сквозь разбушевавшуюся стихию тащил за собой.
Позднее, когда мы, промокшие до нитки, грелись в моей сторожке, Лида спросила:
– А почему ты был уверен, что нас ничто не тронет? Ведь любое дерево могло свалиться на нас! Запросто!
Девушка сидела в моей майке на диване, скрестив ноги по‑турецки, и наслаждалась горячим глинтвейном, который я приготовил из трав и домашнего вина.
– Неужели непонятно? Своих не трогают. А я в лесу свой. К тому же, запомни хорошенько, беда не по лесу ходит, а по людям.
Лида бросила на меня встревоженный взгляд.
– Надеюсь, это не про меня? И разве люди приносят только несчастье?
Я взъерошил свои мокрые волосы и широко улыбнулся.
– Нет, не только. И сегодня я это понял…
– Боже, как хорошо, – выдохнула она. Ее глаза блестели, и на щеках появился легкий румянец. – Как хорошо вот так промокнуть, продрогнуть, а потом греться горячим вином в твоей сторожке. Ты счастливый.
– А ты?
Она на секунду запнулась.
– Я? Пожалуй, да. Сегодня я по‑настоящему счастлива.
Я укутал ноги девушки пушистым пледом и присел возле нее на корточках.
– Скажи, Лида, ты и впрямь будешь играть лесную колдунью?
– Да, а что? – она слегка смутилась.
– И для этого я тебе понадобился?
Лида звонко расхохоталась. Оказалось, что я обожал ее беззаботный смех!
– Какой же ты большой и глупый! А если бы лесник оказался столетним дедом? Неужели ты думаешь, что ради роли я с ним целовалась бы?!
– А со мной разве ты уже целовалась? – я искренне удивился.
– Да, в мечтах, – откровенно ответила она, и ее горящие глаза взволнованно бегали по моему лицу. – А наяву нет. Но разве это трудно исправить?
– Легко, девочка моя, очень легко… – Я нашел ее горячие губы, и на моих губах остался привкус лесных трав и лесной стихии, которая нас сегодня соединила. Надолго ли?
Чижик безжизненно лежал на пороге. Он за весь вечер не проронил ни звука. И только когда я вышел проводить Лиду, Чижик жалобно заскулил вслед. Мне показалось, он плачет.
Всю дорогу мы шли молча. Я пытался подобрать все нежные слова, которые знал, и даже парочку сумел выдавить из себя, но Лида резко меня прервала.
– Не нужно, – довольно грубо отрезала она. – Ты не умеешь говорить красивые фразы и читать стихи не умеешь. Это и не к чему. Я их за всю жизнь знаешь сколько наслушалась?!
– Сколько? – хмуро спросил я.
Лида мне не ответила. Казалось, она вообще не желает со мной разговаривать.
Мы остановились у дверей пансионата. Из уютного кирпичного здания, окрашенного в розовый цвет, раздавался веселый смех, слышалась бодрая музыка. Там веселились друзья Лиды. И за этими стенами кипела ее жизнь. Девушка прислушивалась к этому смеху, к этой музыке и улыбалась. Ей хотелось скорее туда.
– Ну, пока, – беззаботно бросила она мне на прощанье.
– Ты жалеешь обо всем, Лида?
– Я никогда ни о чем не жалею. Глупо жалеть о том, что уже не исправить. Бессмысленная трата времени, – резко ответила она.
– Мы еще встретимся?
– Не знаю, – равнодушно пожала она плечами. – Почему бы и нет. За этот месяц наши пути могут пересечься не раз. Лес большой.
– Ты меня совсем не любишь? – продолжал допрашивать я ее.
– А разве я когда‑нибудь говорила о любви? – поразилась она моему вопросу.
– Тогда как это назвать, если не любовь?! – меня колотило от злости. Я себя еле сдерживал.
– Как хочешь, так и называй! – вызывающе встряхнула она головой. – Можешь – моей прихотью, можешь – солнечным ударом. А еще лучше – ударом молнии, которая в нас так и не попала.
– Я могу и покрепче подобрать слова!
– Пожалуйста, слов на свете много. Но я подозреваю, что выражения покрепче тебе ближе!
– Дура ты! – Терпению моему пришел конец. И я даже вцепился в плечи Лиде и встряхнул ее. – Просто разбалованная дура!
Ее глаза гневно сверкали, пухлый рот был поджат, мне показалось, она меня сейчас ударит. Я ждал этого удара. И вдруг, в одну секунду, так ничего и не сообразив, почувствовал на своих губах горячий мгновенный поцелуй. И в эту же секунду девушка скрылась за воротами пансионата. Она бежала по дорожке, усыпанной розовым гравием. А я тупо смотрел ей вслед. Я абсолютно ничего не понимал. Это непонимание меня и отталкивало, и раскаляло одновременно. Домой, скорее домой. Но я уже чувствовал, как эта волшебная фраза теряет свою силу.
Из оцепенения меня вывел Мишкин голос.
– Эй, Данька, ну очнись же, чего стоишь, как болван.
Пожалуй, в эту минуту я действительно был похож на болвана. Мой бессмысленный взгляд бегал по лицу, фигуре Мишки. И не видел его.
– Ну же, Данька. Чего здесь торчишь! Тоже на танцы пришел? Наконец‑то выбрался, дикий медведь!
Постепенно до меня начал доходить смысл слов. Я уже мог разглядеть Мишку. И даже присвистнул от удивления.
– Ты, что ли, Мишка? Ну, тебя не узнать!
Мишка самодовольно покрутился перед моим носом. В новом черном костюме, купленном в честь окончания девятилетки, правда, на вырост, и полосатом галстуке, Мишка казался даже старше своих пятнадцати лет.
– Айда со мной, Данька! Тут знаешь какое веселье! Правда… – Мишка запнулся, почесал за ухом, оглядев меня с ног до головы. – Правда, видок у тебя еще тот…
– Еще тот, – согласился я. – Да, если честно, и танцор я никудышний. А ты иди, веселись. – Я на секунду замялся. – Ну, в общем, если что – заходи. Поболтаем.
– Зайду, Данька, если что. – Мишка лукаво мне подмигнул и тут же скрылся за воротами пансионата.
Я понуро брел по проторенной лесной дороге, уже не спеша домой. Мне опостылел и мой дом, и моя дорога. Я где‑то читал, что когда приходит любовь, то острее начинаешь чувствовать мир, природу, запахи, цвет. Я шел по лесу, наполненному самыми разнообразными запахами и играющему самыми удивительными красками. И совсем не чувствовал их и ничего не видел. И все же это означало, что я влюблен.
Вглядываясь в ярко‑зеленые, еще мокрые кроны высоких сосен, я видел мокрые крыши высоток Большого города. Я вдыхал свежий лесной воздух – и ощущал запах автомобильной гари. Я шел по сочной траве – и ощущал под ногами пористую дорожку асфальта… Я еще оставался здесь, но мои мысли были уже там. Там, где живет Лида. И мне хотелось туда, в этот непонятный чужой мир, который мне стал так дорог. Потому что я был влюблен.
А следующим утром ко мне заявился Мишка. И мне вновь пришлось делать вид, что безразлично, как прошел вечер. А Мишке пришлось делать вид, что у него нет никакого желания об этом рассказывать. Немного поиграв в эту странную игру, я наконец как можно беззаботнее спросил, как прошли вчера танцы. При этом я очень старательно разливал чай в чашки, словно это занятие являлось для меня самым главным в жизни. Мишка долго не отвечал, поскольку был поглощен чаепитием. В этот момент мне хотелось дать парню подзатыльник, но вместо этого я ласково спросил, как самого дорогого гостя:
– Может, нальешь в блюдечко? Так быстрее остынет.
– Угу, – промычал Мишка, переливая чай в блюдце.
– Тебе с малиновым или ежевичным? – продолжал ворковать я, по‑прежнему желая врезать Мишке.
– С ежевичным… И с малиновым…
Вообще, в какие это времена, я распивал с утра чаи, как кумушка с соседкой за светскими беседами?
– Так что ты спросил? – Мишка садистски улыбнулся.
– Когда? – я округлил глаза.
– Да совсем недавно!
– Понятия не имею! А… Постой… Про варенье?…
Мишка нетерпеливо заерзал на стуле. Он хотел победить.
– Да нет, это еще до варенья было.
– Ну, это я, брат, не припомню. Мало ли что мог ляпнуть! – Я хотел победить не меньше Мишки. И мне это удалось. Я все же был старше и опытнее.
– Ну, ты что‑то говорил про вчерашний вечер…
– Я?!! Это ты начинал рассказывать про танцы. Так что, потанцевал? – Я прекрасно знал, что у Мишки мало времени. И ему задаст отец, если он вовремя не явится.
Мишка тяжело вздохнул и посмотрел на часы. У него уже не было времени на последний раунд. Пришлось сдаться.
– В общем, да. Даже один раз с этой… Твоей… Артисткой… Сама пригласила, – похвастался он.
У меня от волнения перехватило дыхание. Мишку она пригласила неспроста. Сомневаюсь, что ей приглянулся этот лопоухий деревенский пацан.
Мишка поднялся с места.
– В общем… – Он почесал за оттопыренным ухом. Ему очень не хотелось просто так, даром, выкладывать карты на стол. – В общем, говорила, что гулять где‑то тут будет недалеко… Боится заблудиться. Так ты это… Чтоб дома был… Вдруг заблудится и набредет на твою сторожку…
Я ждал весь день, потом – весь вечер, а потом – и всю ночь. Лида так и не пришла.
Следующим утром я бессмысленно бродил недалеко от пансионата, побывал на озере, посидел возле старого дуба, историю которого придумал специально для нее. Я так хотел ее встретить. И не встретил. Я не чувствовал ничего. Только бешеные ритмы сердца. Словно был закрыт в спальном вагоне. Четыре стены. Пустота. И удары колес. Неужели она такая – любовь?
Вечером я не выдержал. Нарядился в свой единственный костюм, белую рубаху и галстук в полоску – вылитый Мишка. Только мне далеко не пятнадцать. И мне нельзя быть смешным. И все же я был смешон. Я шел на танцы.
Пожалуй, медведь, заявившийся нежданно‑негаданно на бал, выглядел бы более гармонично, нежели я. И все же меня восприняли именно как медведя. Танец прекратился. Я почувствовал на себе десятки удивленных глаз.
Эти столичные были совсем другие. Совсем. Они были в дырявых джинсах, помятых майках, стоптанных кроссовках. Они из другого мира, которого я не знал. Потому что, как и Мишка, думал, что на танцы приходят нарядными. Мишке это сошло с рук – он слишком молод. Я же выглядел по меньшей мере дураком. По большей – сумасшедшим. И мне так хотелось оправдать себя, объяснить, что я пришел прямо с заседания правления лесничества. Но это было бы еще глупее. Поэтому я промолчал.
Я стоял медведем, явившимся без приглашения на бал и ничего не понимающим в этом бале. Меня выручила Лида. Она подскочила ко мне и радостно воскликнула:
– Вот видите, какие могут быть галантные лесники! Не вам чета! Боже, как давно я не танцевала с мужчиной в костюме!
Я услышал за своей спиной ехидный шепот. Типа того, что эта девочка, как всегда, оригинальничает.
Вновь грянула музыка. Лида, обвив мою шею руками, стала кружить со мной в вальсе. Хотя это и не была вальсовая музыка. Она танцевала легко и грациозно, ее хорошо учили танцевальному мастерству в институте. Но я оказался не вполне пригодным партнером, постоянно спотыкался и наступал Лиде на ноги. С трудом осилил этот танец.
Едва стихла музыка, девушка подвела меня к группке молодых людей. Они с любопытством разглядывали меня, как экзотическое чучело в зоологическом музее, бросив пару колких фраз в адрес Лиды. Эдика я явно раздражал, он и не пытался это скрыть.
– Если бы я был художником, – обратился он ко мне, сверкая насмешливым взглядом, – я бы непременно нарисовал ваш портрет. Портрет нашего современника, которого в современном мире не бывает. Так сказать, эксклюзив.
– А я, если бы имел честь быть художником, – совершенно серьезно ответил я, – то вообще бы не рисовал людей. Они и так в жизни слишком рисуются. Представляете, что может получиться на бумаге?
Лида звонко расхохоталась и снисходительно потрепала Эдика по небритой щеке. Он зло увернулся.
– О, с вами можно говорить о живописи! И в какой же манере вы бы рисовали свой дремучий лес? Импрессионизм, экспрессионизм, пуантилизм?
Я пожал плечами.
– Разве для этого нужна особенная манера? Я думал, для того чтобы рисовать, нужен всего лишь талант.
Эдик раздраженно махнул рукой. И перешел в открытое наступление.
– Впрочем, мы теряем зря время, разглагольствуя об искусстве. Боюсь, вы слишком примитивны для этого.
– Я вообще‑то этого не боюсь. Но признаю, что вы правы. Мир, в котором я живу, примитивнее и настолько же богаче и смелее вашего. Художники, кстати, в основном предпочитают изображать именно его. Люди так редко хорошо получаются на холсте.
– Люди вообще редко получаются! – поддержала меня Лида и покрутила пальцем у виска, обращаясь непосредственно к Эдику. И тут же, подхватив меня под руку, потащила к выходу.
Я бы на месте Эдика врезал мне хорошенько, ведь он явно был неравнодушен к Лиде. Ну, в крайнем случае, можно было громко свистнуть нам вслед. Но вслед звучало молчание. Люди и впрямь редко получаются.
Уже на улице, едва ступив на лесную тропу, ведущую к дому, я по‑настоящему перевел дух. Я чувствовал себя в своей стихии. Я был со всех сторон защищен.
– А я и не ожидала, что ты так умеешь пикироваться. – Лида прижалась щекой к моему плечу.
– Кстати, я понятия не имею, что такое импрессионизм. Ты шокирована?
– Увы. Но это легко исправить. Всего лишь стиль в искусстве, когда художник хочет более естественно запечатлеть мир, как бы его каждое мгновение, дыхание что ли, движение и мимолетность…
– А разве по‑другому можно рисовать? Не понимаю… Если по‑другому нельзя, тогда вообще нельзя.
– Можно, еще как можно! – Лида еще теснее прижалась к моему плечу. – Боже, какое счастье, что ты не художник, не артист, не музыкант…
– И не герой клипа…
– Особенно это. – Холодные губы Лиды касались уже моего лба, носа, щек. – Боже, как они мне все надоели, как они мне все надоели. Как они… – Ее губы наконец‑то нашли мои.
Земля давно ушла из‑под ног. И солнце тоже покинуло нас. И куда‑то исчезли деревья. И я даже не чувствовал неба. Ничего, ничего вокруг не было. Голый вакуум. Космос. В нем существовали только мы двое. И я уже не жалел о своем зеленом мире, пропитанном свежими запахами и покоем. И Лида не жалела о своем, запыленном и суматошном. Мы были вдвоем. И нам оказалось достаточно этого. Наш космос устраивал нас. И его невесомость, и его пустота. Где не было ни запахов, ни звуков. Где остались только мы двое. И, наверно, наша любовь. Я уже знал, что это такое. И, пожалуй, мог нарисовать ее в своем воображении. Ее дыхание, ее мгновение, ее мимолетность. Импрессионисты могли бы мне позавидовать. Я рисовал не хуже… Разве кому‑нибудь удавалось нарисовать любовь?
Так началась наша любовь. Впереди у нас был целый месяц. А это немало. Более того, я вообще считал, что для большой любви месяца вполне достаточно. За месяц люди не успеют надоесть друг другу, не успеют узнать все друг про друга, и даже не успеют поругаться. Про бытовые мелочи вообще нечего говорить. Быт за месяц не способен убить любовь. Это уже потом – в ходе, так сказать, проверки чувств и желаний
