Можно ли считать творение человека законченным

 

 

П

режде чем отвечать на поставленный вопрос, мы должны привести основания, позволяющие нам утверждать мысль о сотворенности человека. При этом мы хотим подчеркнуть, что речь должна идти о сотворении не человека «вообще», но каждого человека персонально.

Фактом, достаточным для подтверждения идеи творимости человека, мы считаем способность человека воображать и совершать виды деятельности, связанные с актом воображения. Воображая, человек себя превращает:

а) в воображаемый предмет;

б) в онтологический контекст, в котором этот предмет находится;

в) в созерцателя, его воспринимающего.

Воображаемая действительность (онтологический контекст) имманентна бытию воображающего, следовательно, она не может осуществляться жизненными формами (ввиду того, что жизненно определенный человек не в состоянии «вместить» никакой действительности). Вооб­ражающий не может и существовать в телесной действительности, способной осуществлять только телесный тип бытия. Таким образом, воображающим не может быть телесный человек, точнее, телесное существо. Воображающий, разумеется, соотнесен с телесным субъектом, но эта соотнесенность не может быть помышлена как переход — в результате некоторого онтологического усилия — жизненного существа во внежизненную сферу. Сверхжизненность не может быть онтологическим избытком отно­сительно жизненного существа. «Сверхжизненность» — не определение некоторого типа бытия, но указание (как и внежизненность) его отношения к жизненному существованию. Чтобы стать субъектом внежизненного бытия, человек должен занять позицию вненаходимости относи­тельно жизни как формы существования и сферы актив­ности этой формы. Но, чтобы занять эту позицию, человеку нужно оставить жизненную сферу, то есть — умереть.

Однако телесный человек продолжает существовать и вместе с тем (как нам представляется) осуществлять акт воображения. Существуя в качестве воображающего, чело­век вместе с тем продолжает существовать как жизненный субъект. Из этого факта может быть сделан один вывод; тот, кто способен воображать, чья онтологическая актив­ность время от времени возбуждается, является самостоятельным субъектом относительно телесного существа. Телесный субъект не переходит границу между телесной и зателесной сферой: воображающий постоянно пребывает вне жизненной сферы.

Поскольку этот субъект является внежизненным, он не может достигать внежизненности: он обладает ею при своем, так сказать, возникновении. Следовательно, это воз­никновение не может быть рождением. Сверхтелесное существо появиться телесным, естественным образом, т. е. родиться, не может. Мы приходим к выводу, что этот субъект не рожден, а сотворен.

Человеком, таким образом, во-первых, может быть только сверхжизненное существо, онтологическая активность которого отражается на жизненной актуальности че­ловека в форме воображения. Это существо, во-вторых, является творимым; в-третьих, его творение не завершено.

 

I.

 

Далее, естественно, возникает вопрос о тех основаниях, которые позволяют нам решиться на столь смелое заявление. Мы видим три таких основания.

Во-первых, существование поэтов. Поэт — субъект, бытие которого хотя и не является вполне развитым, но, тем не менее, весьма определенно отличается от обычного, и именно оно является человеческим. Поэтическое бытие является онтологически и ценностно «продвинутым». Главной его особенностью является то, что жизненная форма существования с самого начала представляется как подлежащая преодолению. Поэтическое бытие дает хоть и отдаленное, но достаточно внятное представление о чело­веческом бытии. Онтологическое состояние человека, в котором жизненные ценности являются безусловно преобладающими, весьма далеко от того человеческого бытия, которое дает нам о себе знать в поэтическом бытии (но и не только: в еще более впечатляющем виде оно предстает в монашеском бытии, но мы не касаемся его по очевидным причинам). Известное пророчество Гоголя о русском народе в связи с характеристикой Пушкина следует понимать, на наш взгляд, в обозначенной выше перспективе. То, что отчасти осуществилось в поэтическом бытии, т. е. исключи­тельным образом, в человеческом бытии должно присутствовать как норма.

Мы не хотим сказать, что поэтическое бытие, явля­ющееся в настоящее время исключительным, со временем станет массовым, и человек тогда получит право считать, что он вполне осуществился, т. е. акт его творения вполне завершен. Именно поэтическое бытие разрушает иллюзию сотворенности человека как завершенного акта и обозна­чает его перспективу.

Во-вторых, факт смертности человека. Причиной смерти человека является его внежизненность. Жизнь — это определенное состояние человека, стадия его творения. «Не слишком ли затянулась эта стадия?» — этот про­заический вопрос вполне оправдан. Если иметь в виду все то, что человек должен осуществить в качестве телесного, то время, прошедшее с начала творения, не покажется слишком большим. И здесь мы должны сказать, что смерть человека, т. е. преодоление им жизненной формы суще­ствования, не означает, что об этом человеке можно ут­верждать, что акт его творения завершен. Жизненная форма должна быть преодолена, а не прервана, а жизнь — просто окончена.

В-третьих, основанием мысли о внежизненности че­ловека является постоянная и как бы прогрессирующая кон­фликтность человека как жизненного существа. Будучи внежизненным по своей онтологической норме, человек яв­ляется жизненным фактически. Отсюда вывод: жизненность является вынужденным состоянием, обусловленным не он­тологической номой, но ситуацией. Жизненность человека является следствием его превращенности (будучи внежиз­ненным, он превращает себя в жизненное существо). Превращенное состояние изначально конфликтно, и эта конфликтность является постоянным источником (причи­ной) частных и конкретных конфликтов. Они представля­ются следствием некоторого жизненного дефекта, который устраняется, «стороны» приходят к согласию, но затем снова возникает новое противостояние или возобновляется пре­жнее. Суть, однако, не в том, что человек обладает агрес­сивным характером и не может без драки, а в том, что причиной неотменимой конфликтности является несоответствие жизненной формы онтологической норме человека. Если бы жизненная форма была доведена до классического идеального состояния, конфликты бы не прекратились, но по крайней мере стало бы очевидным, что их источник не в жизни самой по себе, а в противостоянии жизненной и «че­ловеческой» форм бытия.

Суть конфликтов, то и дело вспыхивающих, в том, что человек не мирится с превращенностью своего состояния и пытается «выпрямиться», преодолеть его. И само это состояние, и попытки его превозмочь — не что иное, как признаки творения человека, характерные для его последней стадии, когда творение принимает форму самотворения.

 

 

II.

 

Мы считаем, что акт (или, точнее, событие) творения человека состоит из трех стадий.

Первая стадия. Космос как субъект превращенно-словесного бытия превращает себя в космос как субъект превращенно-языкового бытия, а он — в человека. «Человек» в данном контексте, конечно, совершенно не определен­ная величина. Мы называем эту величину «человек», имея в виду «конечный результат». Космос и человек соотносят­ся как творящий и творимый. Эта ситуация не предусматривает противопоставления Космоса и человека как отдельных и онтологически самодостаточных субъектов, один мз которых является творцом другого. Нет отдельных субъектов, есть переход Космоса в человека. Это состояние можно определить с помощью понятия формы: человек — это Космос в его внешней форме, а Космос — это человек в его внутренней форме, т. е. мы, определяя одно через другое, фиксируем действительное состояние этих субъек­тов, а не производим мыслительную операцию при неко­торых исходных условиях (наличие терминов внешняя и внутренняя форма). Отношения «Космос — человек» тра­диционно обозначаются вертикальной линией.

Вторая стадия. Творимое отвлекается от творения. Эта процедура осуществляется телесной, т. е. жизненной формой. Языковая форма превращается в телесные формы, ко­торые в пространственно-временной действительности соединяются непосредственно друг с другом и образуют телесное (фигурное) существо, называемое человеком. Таким образом человек становится отвлеченно телесным существом. В жизненной действительности процедура «отделения» творимого от творящего и «изоляция» творимого в жизненной сфере осуществляется вполне природ­ным, физиологическим образом — как роды.

Появление вполне завершенного телесного существа и является основанием для поспешного вывода о закон­ченности творения человека. Телесный человек, однако, — номинальный человек, человек по имени, а не по сути. В творимом человеке появляется план, в котором он пере­живает стадию животного существования. Внешняя форма отторгается от внутренней, и появляется телесное суще­ство, изолированное в телесной действительности.

Третья стадия: овладение внутренней формой. На этой стадии человек восстанавливает связь с языковой формой, но не просто возвращается к предшествовавшей стадии, то есть восстанавливает себя не как творимого, но как тво­рящего. Практически овладение человеком внутренней формой осуществляется как овладение им родным языком. Родной язык осуществляет «дополнительную» — онтологическую — функцию: он не только является средством общения и мышления, но и формой бытия. Человек стано­вится субъектом языкового или внутреннего бытия. Следу­ет заметить, что речь у нас сейчас идет не о телесном существе, которое продолжает свое органическое бытие, но о субъекте, пребывающем по ту сторону телесной дей­ствительности.

Каким образом человек овладевает языком как внутренней формой? — Дитя, через некоторое время после рождения, начинает учиться говорить. В ситуации обуче­ния присутствует два плана, один из которых более или менее прояснен, а существование другого обычно не за­мечают. Элементарный способ обучения языку как фор­ме общения таков: ребенку показывают какой-то предмет и произносят обозначающее его слово. Таким образом возникает ассоциативная связь слова и предмета, которая со временем закрепляется. Элементарный способ обучения языку как внутренней форме существования: ребенок воспринимает не предмет непосредственно, но высказывающегося, т. е. воображающего, взрослого (обыч­но мать). Ребенок, воспринимая мать как субъекта превращение-языкового бытия, переходит на точку, в перспективе которой воображенный ею предмет пред­стает как реальная онтологическая величина. Переход осуществляется не как исчезновение из реальной налич­ной действительности и появление в сфере существова­ния субъекта языкового бытия (воображающего), но как онтологическое уподобление воображающему: ребенок становится субъектом языкового бытия и превращает себя, с одной стороны, в предмет, с другой — в созер­цающего его субъекта.

Таким образом, ситуация, являющаяся актуальной в телесной сфере, восполняется ситуацией воображения и восприятия воображающего, воспроизводящей ситуацию творения Космосом предмета, воспринимаемого ребенком как онтологически суверенная величина.

Субъект языкового бытия таким образом вовлекает ребенка в сферу своего существования; ребенок овладевает языком онтологически, т.е. становится субъектом язы­кового бытия, совпадая онтологически с матерью как субъектом превращенно-языкового существования.

Хотя человек находится в ситуации творения, но он становится онтологически инициативным субъектом. Овладение языком предполагает личное онтологическое уча­стие: человек не подвергается воздействию усилия творящего, но сам его осуществляет. Это, конечно, не оз­начает, что человек перехватывает инициативу у творяще­го его Космоса, это значит, что творение человека Космосом продолжается, но осуществляется теперь как самотворение человека.

Теперь следует указать причину или причины, почему эту стадию творения человека мы считаем незавершен­ной и, следовательно, все событие творения в целом

Поставим вопрос: каким может быть предположительно вполне совершенный человек? Если человек - внежизненное существо, у него не может быть телесной «ипостаси», т, е. он должен быть всецело внежизненной личиной. Но так как в современном его состоянии человек обладает телесным планом, причем господствующей является уверенность, что телесность человека является его онтологической базой, можно сделать заключение о незавершенности творения человека.

Теперь вернемся к вопросу о последней стадии творения. Из сказанного выше следует, что завершение творения должно состоять в преодолении человеком своей телесности. (Притом преодоление не должно являться простым отрицанием.)

Каковы должны быть условия, при которых событие творения человек может быть завершено? Или: что мешает человеку завершить акт самотворения? Естественным представляется ответ: боязнь смерти. Мы не считаем этот ответ удовлетворительным, поскольку боязнь смерти является нормальной реакцией живого существа на угрозу смерти. Ослабление инстинкта жизни есть признак ослабления жиз­ненности. Жизнь должна быть преодолена на самом высоком ее подъеме, в ее классической поре. Тогда что же?

На этот вопрос очень трудно ответить — не потому, что он противоречит устойчивым и, главное, обоснован­ным представлениям о том, что такое добро и что — зло. Устойчивое представление состоит в том, что добро — хорошо, зло — плохо. Представление, из которого мы исходим, можно сформулировать так: возникновению добра и зла предшествовало такое состояние (райское состояние), в котором нравственные категории (оценки) отсутствовали. Грехопадение Адама и началось с позна­ния добра и зла. Проклятие земли, последовавшее за по­ступком Адама, и состоит в появлении жизни, в которой — для человека, разумеется, — эти категории являются актуальными.

Первая стадия творения и состояла в творении вет­хого Адама, живущего в раю. Его грехопадение и стало причиной его жизненности: он утратил свой божествен­ный образ (Бог творит по своему образу и подобию): из земли вышел и в землю возвратишься — такова участь жизненно актуального человека. Человеку нужно теперь преодолеть свою жизненность, т. е. противостояние доб­ра и зла.

В подходе к этой ситуации и состоит главное различие Ветхого и Нового заветов. Ветхозаветный человек полагал, что правило: «око за око, зуб за зуб» — есть простое выражение справедливости. Эта справедливость, таким об­разом, торжествовала, и это торжество было основанием крепости жизни. Иисус проповедует противоположное: любите ненавидящих вас. Любовь к ненавидящим нас по­пирает чувство справедливости; и тем самым способствует ослаблению жизни, Любовь и нравственный императив со­относятся как благодать и закон. Закон должен быть пре­одолен, однако воцаряется не беззаконие, а благодать. Христос своей жизнью подтверждает свою благодатностъ: он принимает поцелуй Иуды, а не отвергает его, и тем самым возвращает ему то содержание, которое извращает­ся Иудой.

Таким образом, вопрос о цели своего существова­ния, который задает себе человек, состоит в том, чтобы завершить акт своего творения, принимающий на последней стадии форму самотворения. Эта стадия завершится тогда, когда человек исполнит заповедь: возлюби ближнего, как самого себя. Тут также нас ожидает трудность: весьма часто мы себя ненавидим — и гораздо чаще, чем ближнего. Однако мы ненавидим себя за какие-то недостатки и же­лали бы, чтобы этих недостатков у нас не было, а это и есть проявление любви к себе. Любовь к ближнему — это нерассуждающая любовь, любовь, не замечающая что ближний не просто нас ненавидит, но его ненависть деятельна и действенна, и тут проще сначала «восстановить справедливость», а потом уж...

В этой точке обратная дорога в рай снова