Взаимоотношения философии и науки

       Попытка разрешения той же трудности на основе перечисленных функций философии, в число которых попадают мировоззренческая, методологическая и пр., оказывается лишь иллюзорной, ибо, будучи вполне научно правомерным, функциональный подход принципиально ограничен, он не достигает уровня философского подхода: структурная картина функциональных связей не выводит на уровень применимости принципа детерминизма и не позволяет вскрыть их каузальной зависимости.

       Итак, решение проблемы специфики философского метода /45/ основывается на преодолении антиномии мировоззрения – наука. Так мы оказываемся в центре всех наиболее жгучих проблем современного познания. Научное развитие Нового времени поставило под сомнение право философии на то, чтобы диктовать науке принципы её деятельности. С другой стороны, философия не могла смириться с бурной экспансией науки в свои традиционные отрасли. Именно эта ситуация и породила дилемму сциентизма и антисциентизма; она же лежит в основе другой – неокантианской доктрины о противоположности «объясняющих» и «понимающих» наук. В свете такого противопоставления философии и науки становится понятной гадамеровсая попытка навязать истине свободу от научного метода. Эта позиция, безусловно, представляет собой реакцию на позитивистскую научную программу. Уже теперь ясно, однако, что опора на науку оказалась более надёжной, чем попытка видеть «последние основания» в обыденном опыте, обыденном языке, доязыковых слоях сознания и пр. Реальные завоевания в борьбе с позитивистской программой были сделаны не в этой области, а в той сфере, которая позволяла приблизиться к чёткому и методичному осознанию необходимости, неизбежности научного исследования глубинной исторической логики, самих основ познавательного процесса. Само обращение к истории в поисках логических оснований познавательного процесса поневоле, объективно приближает исследователя к марксистской позиции по вопросу о роли философского познания в процессе развития науки. Бурно протекающая сейчас реабилитация философского знания после длительного периода господства на Западе позитивистского отрицания «метафизики» могла быть предсказана и действительно пересказывалась проницательными марксистски ориентированными мыслителями.

       Исторически своеобразная картина взаимоотношения философии и науки в XX веке породила всю специфику судеб методологии как всеобщего учения о методе познания. Объективное незнание «марксистской метафизики» и субъективная убеждённость в её бесполезности для науки заставляли буржуазных мыслителей вновь и вновь воссоздавать те мыслительные схемы, которые вели к тупиковым познавательным ситуациям и были марксистской диалектикой /46/ успешно преодолены. Так и получилось, что центральной проблемой методологии науки в ее западном варианте стала проблема поиска "последних оснований" и критерия истинности результатов познания. А ставиться эта проблема при данных обстоятельствах могла только в редукционистском духе.

       Проблема редукционизма стала одной из центральных именно потому, что самым крупным событием философской жизни на Западе в XX веке стал крах позитивистской программы поиска эмпирическихоснований знания: редукция к эмпирическому материалу оказалась невозможной, и появились стимулы для обоснования иррационального характера познания и подкрепления скептических аргументов в пользу ограничения возможностей науки. Однако иррационалистическая "программа" должна была также опираться на "последние основания" и потому тоже не могла избавиться от редукционизма. Можно поэтому говорить о том, что вся западная философская мысль приобрела черты редукционизма, выступающего в двух основных формах - монистической и плюралистической. Монистический редукционизм предпринимает попытку сведения познавательной проблематики к одному вечному и неизменному основанию; плюралистический редукционизм апеллирует к целому ряду таких оснований: ни тот, ни другой не в состоянии покончить с неправомерным сведением живой картины познания к отдельным ее сторонам и моментам.

       Поскольку мозаичность и фрагментарность этой картины возрастают, прогрессируют, реальный выход за пределы редукционизма возможен лишь в итоге методологического преодоления современной дифференциации наук, выхода на уровень конкретно-всеобщей содержательной теории объекта, создание которой вовсе не представляется легким делом. Такая конкретно-всеобщая содержательная теория должна выступать как методологическое орудие, направляемое /47/ представлением о единстве человеческого познания как познавательном идеале. Лишь диалектическая позиция, предполагающая историческое понимание движения внутреннего противоречия, конституирующего объект, принципиально противоположна любым видам редукционизма. Такая методологическая позиция даёт возможность снять противоположность научного и философского познания, позволяет усмотреть ихвзаимодополнительность при всей их противоположности. Тем самым создается условие для уничтожения дилеммы "объяснительных" и "понимающих" методов познания: метод познания принципиально одинаков в науке и в философии; относительность их различия проявляется, в частности, в том, что ни одна философия не может игнорировать требований научности даже в том случае, когда она подвергает сомнению сами эти требования. Методология научного познания не может освободить какой бы то ни было вид знаний от подчинённости критерию практики, хотя связь с этим критерием (точнее, c тем уровнем деятельности, на котором этот критерий может быть недвусмысленно и прямо применен) подчас оказывается опосредованной очень многими звеньями.

       Есть, однако, свои резоны у той позиции, которая отстаивается современными герменевтиками: некритически оценивая возможности углубления в "последние основания" знания, они неявно постулируют их наличие. Различение "объясняющих" и "понимающих" методов должно иметь реальные основания в теле самой науки. Но для того, чтобы объяснить эту зависимость, придется теперь уже подробнее остановиться на ситуации, казалось бы, как нельзя лучше подтверждающей правомерность иррационалистической антисциентистской позиции – по крайней мере, в глазах зкзистенциалистов и герменевтиков - ситуации посткризисной для "философии науки", неопозитивистской методологии научного познания. Обнаружение теоретической нагруженности эмпирических данных поставило теорию и закономерности её развития в центр внимания методологов науки, сделало именно теорию единицей методологического анализа. Как раз тогда и выяснилось, что "метафизические" проблемы - отнюдь не "псевдопроблемы"; философия в ее роли методологии конкретных наук тем самым была реабилитирована, но длительный период разрыва не мог /48/ не оказать своего влияния на характер их взаимоотношений. Претензии представителей конкретных наук к философии в этих условиях неизбежно оказались завышенными, а поскольку ответить на эти завышенные запросы философия не смогла, по той же логике поиска последних оснований, искать эти основания стали в сфере отдельных наук или в сфере общей (нефилософской) методологии научного познания. В роли всеобщей методологии стали выступать отдельные частные методологии. Тем временем в самой философии науки происходили процессы укрупнения единицы анализа. Т. Кун сделал предметом теоретического исследования познавательные парадигмы и попытался введением понятия научного сообщества включить в методологию научного познания социологические параметры. И. Лакатош в полемике с ранним попперианством отстаивал логику исследовательских программ, а у Дж. Холтона единицей анализа становятся темы - глубинные установки, объединяющие даже враждебные и несоизмеримые теории. При этом на дальнейших этапах того же процесса менее искушенные исследователи получили в итоге весьма условную и мало что объясняющую картину детерминации всей науки абстрактно понимаемой культурой...

       По сравнению с таким подходом даже любая из разновидностей постпозитивистской интерпретации научного познания оказывается гораздо более продуктивной, поскольку в каждой изтаких концепций фиксируется реальная особенность подлинного познавательного процесса. Однако, при невозможности создать целостную картину эта особенность поневоле абсолютизируется и неправомерно экстраполируется на все познание вообще. Здесь-то и выступает особенно ярко потребность в единой научной методологии, в общем целостном мировоззрении. Позитивные результаты конкретного анализа научного познания такое мировоззрение должно включить в себя в качестве составных частей, оно должно указать место каждого из них в целостной картине познания, избежав тем самым крайностей догматизма и релятивизма, в которые методология постпозитивизма неизбежно впадает, по собственному признанию главных участников постпозитивистского движения. Невозможность избавиться от конвенционалистского релятивизма и скептицизма, с одной /49/ стороны, априоризма и догматизма, с другой, стала камнем преткновения для дальнейшего развития постпозитивистской методологии научного познания и одновременно новым источником иррационализма и мистицизма.

       В этом пункте и выявляется как раз момент истины, содержащийся в требовании сторонников герменевтики рассматривать познание, не изолируясь от духовных форм, не приобретших статуса научного знания. Но ведь именно на этом настаивали сторонники диалектико-материалистической методологии в преддверии того кризиса, который лишь теперь даёт себя знать в западной философии науки. В частности, марксистские методологи давно уже настаивали на необходимости включения ранних стадий развития познания в историю самой науки, одновременно указывая критерии проведения четкой границы между донаучным и научным знанием, между наукой и другими формами сознания к пр. Однако в наши дни ограничиться констатацией этого обстоятельства уже нельзя: необходимо конкретно развить это материалистическое понимание науки как одной из форм отражения действительности человеческим сознанием.

       Конкретная картина научного познания может быть построена лишь на базе содержательного анализа истории научного познания, то есть истории познания, обработанной средствами диалектической логики; иными словами, речь идет о воссоздании всей картины познавательного процесса человечества в свете диалектики истины и заблуждения. Каждая из методологических позиций сторонников К.Поппера, Дж.Агасси, Т.Куна, И.Лакатоша, П.Фейерабенда, С.Тулмина, Д.Шейпера, Ф.Салпе, М.Хессе, М.Полани может быть в этом случае представлена как адекватное отражение лишь одного из моментов объективной логики развития познания. Но для того, чтобы это стало возможным, необходимо конкретнее разобраться в методологической роли представлений о диалектике истины и заблуждения в познании.

       С точки зрения диалектики истины и заблуждения весь процесс познания может быть представлен как процесс накопления зерен, крупиц абсолютной истины, избавления от заблуждений, порожденных незнанием (то есть, отсутствием отражения той /50/ или иной области действительности человеческим сознанием). Основой познания является практическая деятельность человека, которая с самого начала раздваивается на практику реальную (связанную с результатом) и практику иллюзорную (обусловленную незнанием,не связанную с результатом). На первых порах человеческой истории это раздвоение выразилось в существовании, наряду с производственной практикой, практики магической. Познание на этой стадии пронизано "практическими иллюзиями" (Маркс), но и на последующих стадиях сохраняется его зависимость от структуры реальной и иллюзорной практики: так возникают путь реального, истинного познания и путь иллюзорного познания, заблуждения. Окончательное оформление они нашли в возникновении науки, с одной стороны, и религии, с другой. Развитие мысли на обоих этих путях проходило далее по линии постепенного обобщения и систематизации под воздействием вполне определённых потребностей производственной и социальной практики. Вполне понятно, что в производственной практике раньше всего возникли реальное отражение действительности, фрагменты истинного, соответствующего действительности, познания, тогда как социальное познание лишь на достаточно поздней стадии развития стало приобретать черты адекватности: дело в том, что сам объект познания оказался здесь наиболее сложным и противоречивым. Общие мировоззренческие схемы мифологической стадии в развитии познания отличались двумя главнейшими особенностями: во-первых, они содержали обязательное объяснение природы мироздания, а во-вторых, предполагали антропоморфные черты – черты "сделанности", "сотворённости". Этой мировоззренческой картине вполне отвечают социальные цели идеологии, которые заключались в необходимости обосновать господство социальных сил над конкретным человеком. Слепая непознанная необходимость в сфере производственной практики выступала в форме бессилия человека перед лицом природы. Слепая непознанная социальная необходимость точно таким же образом выступала в форме реального объективного бессилия человека перед лицом непознанных законов социального развития.

       Постепенное формирование общих знаний о действительности /51/ (поначалу - в виде "рецептов") приводило к возникновению фундамента науки в форме нерасчлененного синкретического единства науки и философии. Эта единая внутри себя нерасчлененная наука выступала в качестве философии, т.е. общей картины мироздания, системы мировоззрения, подкрепленной знанием лишь отдельных, во многом случайных фактов, поставляемых узкой и ограниченной практикой человечества на данном этапе его развития. Можно, тем не менее, весьма четко обозначить момент возникновения философии, отделение ее от религиозно-мифологической картины мира, которое произошло в Древней Греции и правомерно связывается с появлением ионической философии. Исторически, таким образом, проблема демаркации решается сравнительно просто иоднозначно, чего нельзя сказать о логической стороне вопроса. Это и понятно: не исторический, а логический критерий демаркации научного и ненаучного должен быть универсальным, а как раз достижению этой универсальности препятствует многообразие научных знаний, с которым имеет дело современная наука. Ранне-попперовские фальсификационистские критерии демаркации не выдержали методологического испытания на прочность. Заменить их, однако, оказалось нечем: вряд ли можно считать достаточно плодотворными попытки отличения научного от ненаучного по принципу наличия или отсутствия рефлексивной составляющей познавательного процесса, ибо, с одной стороны, они сужают сферу научности, отводя ей чрезвычайно узкую территорию лишь на высших стадиях в историческом и логическом процессе ее развития, а с другой стороны, служат весьма слабым препятствием против отнесения к области науки наиболее утончённых форм мистицизма. Теоретическая несостоятельность такого взгляда на познавательный процесс предполагает, таким образом, и методологическую слабость. Помочь различению научного и ненаучного может, как нам представляется, различение и сопоставление науки и идеологии. Как наука, так и идеология в разнообразных своих формах (и даже мифология) представляют собой системызнания. Система мифологии и донаучной идеологии, с одной стороны, и наука, с другой, различаются целями и направленностью ихкак систем знания.

       Таким образом, в рассмотрение включается историческая /52/ составляющая, поскольку имеется в виду движение системы знания. Направленность на удовлетворение субъективных целей отдельных социальных групп всецело характеризует динамику мифологического и идеологического знания. Направленность на раскрытие сущности тех или иных фрагментов действительности или бытия в его целостности характеризует развитие науки. У науки, таким образом, два отличия от донаучной идеологии и мифологии. В науке, во-первых, до конца проводится принцип системности (который при направленности на субъективную потребность тех или иных социальных групп, понятно, не может быть последовательно проведён), а во-вторых, осуществляется движение от явления к сущности все более глубокого порядка. Претензия идеологии на научность в таком случае реализуется лишь тогда, когда социальной целью субъекта (группы, класса, человечества) оказывается движение к сущности, к истине, когда субъективная цель людей совпадает с объективным ходом движения вещей. И этот хорошо известный каждому марксисту тезис, по-видимому, – единственное реальное разрешение антиномии науки и идеологии.

       Критерий направленности на сущность может показаться неопределенным и даже тривиальным, однако, поскольку мы разделяем концепцию творческого отражения, постольку нельзя, по самой сути дела, не признать за этим критерием достаточной определённости, способности обеспечить его реальную методологическую роль в отличении научного от ненаучного. Если принять этот критерий направленности на сущность, поле научности заметно расширится, включая в себя как философско-мировоззренческие основания познавательного процесса, так и ранние стадии истории познания. История науки в этом случае предстанет, с одной стороны, как постепенная дифференциация философско-мировоззренческого и специально-научного знания, а с другой стороны, как процесс вызревания - уже на высших стадиях развития научного познания - области, пограничной между наукой и философией. Это и есть область специализированной научной саморефлексии, которая отождествляется с наукой сторонниками концепции науки как саморефлексивной системы (сноска: При таком подходе несистематизированная, неспециализированная философская мысль ученого выдаётся за высшее достижение научного разума. На деле же методологическая позиция, ориентирующая ученого на "кустарное" философствование, приводит, по сути к переоткрыванию истин, давно открытых специализированным философским познанием, и одновременно обедняет общую картину научного познания, которое предстаёт как однородное, лишённое разнообразных качественных характеристик.).

       Представление о науке как о смене познавательных систем в движении к истине позволяет увидеть в развитии научного познания по крайней мере три главные стадии. Первая из них характеризуется узкой фактической базой, при которой факты ставятся в фантастическую, воображаемую связь, а истина может быть представлена лишь случайными крупицами; вторая стадия характеризуется движением от одного относительного заблуждения к другому относительному заблуждению; третья стадия выступает как переход от одной относительной истины к другой относительной истине. Во всех этих трех случаях смысл познавательного процесса остается одним и тем же (накопление зерен абсолютной истины внутри процесса познания как смены систем знания), а форма, в которой протекает этот процесс, всякий раз специфична, что определяет главные характеристики состояния научного познания на каждой из этих стадий.

       Здесь не место подробно характеризовать каждый из этих фундаментальных этапов с точки зрения диалектики истины в заблуждения; подчеркнем лишь методологическую роль представления о трёх этапах этой диалектики применительно к каждой стадии в развитии науки. Первая из этих стадий (первый познавательный этап) характеризуется спекулятивностью: именно на этом этапе мировоззренческие философские познавательные ориентации играют наибольшую роль в построении по необходимости спекулятивной картины познаваемых явлений. Его отличительной чертой является сопоставление различных /54/ подходов и объяснений одних и тех же групп явлений таким образом, что каждая изпредлагаемых картин оказывается несопоставимой с другими. Отличительный признак второй стадии (второго познавательного этапа) - борьба, включающая полное взаимное отрицание, между различными полярными объяснениями тех или других групп явлений действительности в рамках различных подходов, теорий, концепций в объяснении данной предметной области. Специфический признак третьего этапа в развитии познавательного процесса (третьей стадии в развитии науки) - возможность применения принципа соответствия во взаимоотношениях между различными познавательными конструкциями - гипотезами, теориями, конкурирующими исследовательскими программами и т.д.

       Такая лишенная однообразия картина научного познания позволяет представить каждую из наличествующих в современной западной методологии научного познания позиций как относящуюся лишь к одной какой-то стадии в развитии науки. Неправомерное отождествление одной из стадий со всей историей науки как таковой и порождает большую часть путаницы и недоразумений, которыми характеризуется современное состояние методологических поисков на Западе - именно оно-то и получило название "кризиса методологии". Понятно ведь, что, когда Поппер выдвигает фальсификационизм в качестве инструмента демаркации научного и ненаучного, он отсекает этим инструментом огромную область научного знания, не достигает третьей стадии, как ненаучную. С этой точки зрения, его любимый пример с психоанализом может предстать совсем в ином свете: не как свидетельство "ненаучности" психоанализа, а как фантастическая стадия развития знания в реальной, непридуманной области познавательной практики, в которой слишком мало фактов для того, чтобы построить целостную картину данной предметной области, сложив вместе разрозненные фрагменты знания. Отдельные кусочки мозаики пока еще не соединяются здесь друг с другом, но это не даёт оснований для того, чтобы выводить за пределы науки целиком всё то знание, которое накоплено в этой области. Связи фактов здесь имеют подчас фантастический облик и построены лишь воображением, однако и предметная область настолько сложна, что не /55/ допускает пока иного прочтения и истолкования.

       Аналогичным образом лакатошевская идея борьбы конкурирующих исследовательских программ и представление Куна о смене познавательных парадигм относят к области науки лишь вторую стадию в развитии познания. Именно для нее характерно столкновение объяснений одних и тех же фактов, т.е. построение различных объясняющих схем, предполагающих выход за пределы познанного, домысливание отсутствующих фактов, придумывание ad-hoc гипотез для того, чтобы защитить регрессирующую исследовательскую программу. Неразличение Куном трех этих стадий в развитии познания мистифицирует переход от одной познавательной парадигмы к другой, хотя Кун, в отличие, скажем, от Лакатоша, замечает сами эти переходы и пытается их осмыслить. Наконец, фейерабендовский "эпистемологический анархизм", сводящий научную методологию к методу проб и ошибок, содержит при всей своей одиозности попытку взглянуть на науку как на более широкую систему, нежели та, что предстаёт в концепциях Поппера, Куна и Лакатоша. Соединение научного познания с мифом здесь если и не оправдано, то по крайней мере объяснимо: когда Фейерабенда не удовлетворяет исключение из науки огромных областей по всем другим (кроме ригористически абсолютизируемых) признакам относящихся к науке, он, при отсутствии иных методологических ориентиров, вынужден чрезмерно расширять поле научной методологии, стирая тем самым различие между научным и обыденным познанием.

       Именно эти крайности, столь экстравагантно сходящиеся в современной западной методологии науки, и позволяют Гадамеру строить, картину научного познания на якобы иных, нежели научных, основаниях. Нам представляется, однако, что противоядием такому истолкованию методологии должна служить диалектико-материалистическая гносеология, которая далеко еще не реализовала всех своих методологических возможностей в осмыслении современного познания.