double arrow

ЗАДАЧИ ПСИХОЛОГИИ НАРОДОВ


I. ЗАДАЧИИ МЕТОДЫ ПСИХОЛОГИИ НАРОДОВ

Вполне понятно, что новые области знания или - если новой области в строгом смысле слова еще нет - новые формы научного исследования некоторое время должны бороться за свое существование; до известной степени это, может быть, даже полезно: таким образом вновь возникающая дисциплина получает могущест­веннейший толчок к тому, чтобы обеспечить свое положение приобретениями в области фактов и точнее уяснить себе свои задачи путем разграничения с близкими к ней областями знания, причем она умеряет слишком далеко идущие притязания и точнее отграничивает притязания правомерные.

Так, на протяжении девятнадцатого столетия, мы наблюдали отделение сравни­тельной анатомии от зоологии, языковедения от филологии, антропологии от анатомически-физиологических наук и от этнологии. Но и эти уже признанные в настоящее время области не везде вылились в законченную форму. Так, в иложе-нии сравнительной анатомии по большей части все еще придерживаются методов зоологической системы. Как ни несомненным кажется объект исследования в языковедении, однако, лингвисты далеко не единодушны во мнениях об отношении его к другим объектам исторического исследования. Наконец, антропология лишь до недавнего времени признала своей специфическою областью естественную историю человека и неразрывно связанную с ней историю первобытного человека. Во всяком случае все эти области знания располагают уже в настоящее время относительно обеспеченным достоянием. Если мнения относительно их значения и задачи еще могут колебаться, зато едва ли уже возможно сомнение в их праве на существование и относительной самостоятельности.




Совершенно иначе обстоит дело с тою наукою, название которой довольно часто упоминается, хотя не всегда с ним связывается ясное понятие, - с психоло­гией народов. Уже с давнего времени объекты ее - культурное состояние, языки, нравы, религиозные представления - не только являются задачей особых научных отраслей, как-то: истории культуры и нравов, языковедения и философии религии, но вместе с тем чувствуется уже давно потребность исследовать эти объекты в их общем отношении к природе человека, почему они по большей части и входят, как составная часть, в антропологические исследования. В особенности Причард в своем устаревшем в настоящее время, но сделавшем в свое время эпоху в антропо­логии сочинении1 обратил должное внимание на психические отличия рас и народов.

1 Вундт В. Проблемы психологии народов. М., 1912.

Но так, как антропология исследует эти отличия лишь в их генеалогическом и Этнографическом значениях, то при этом упускается из виду единственная точка зрения, с которой можно рассматривать все психические явления, связанные с совместной жизнью людей, - психологическая. А так как задачей психологии является описание данных состояний индивидуального сознания и объяснение связи его элементов и стадий развития, то и аналогичное генетическое и причинное исследование фактов, предполагающих для своего развития духовные взаимоотно­шения, существующие в человеческом обществе, несомненно также должно рассматриваться как объект психологического исследования.



Действительно, Лацарус и Штейнталь противопоставили в этом смысле инди­видуальной психологии — психологию народов. Она должна была служить допол­нением и необходимым продолжением индивидуальной психологии и, следователь­но, лишь в связи с нею исчерпывать вполне задачу психологического исследования. Но так как все отдельные области знания, проблемы которых при этом вторично затрагивает психология народов, — языковедение, мифология, история культуры в ее различных разветвлениях - уже сами давно старались выяснить психологиче­ские условия развития, то отношение психологии народов к этим отдельным дисци­плинам становится до известной степени спорным, и возникает сомнение, не поза­ботились ли уже раньше другие о всестороннем разрешении той задачи, которую они себе ставит. Чтобы взвесить основательность этого сомнения, присмотримся прежде всего поближе к программе, предпосланной Лацарусом и Штейнта-лем их специально психологии народов посвященному журналу: "Zeitschrift fur Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft"2.



В самом деле, программа так обширна, как только можно: объектом этой буду­щей науки должны служить не только язык, мифы, религия и нравы, но также искусство и наука, развитие культуры в общем и в ее отдельных разветвлениях, даже исторические судьбы и гибель отдельных народов, равно как и история всего человечества. Но вся область исследования должна разделяться на две части: абст­рактную, которая пытается разъяснить общие условия и законы "национального духа" (Volksgeist), оставляя в стороне отдельные народы и их историю, и конкрет­ную, задача которой - дать характеристику духа отдельных народов и их особые формы развития. Вся область психологии народов распадается, таким образом, на "историческую психологию народов" (Volkkergeschichtliche Psychologic) и "психоло­гическую этнологию" (Psychologiche Ethnologic).

Лацарус и Штейнталь отнюдь не просмотрели тех возражений, которые прежде всего могут прийти в голову по поводу этой программы. Прежде всего они восстают против утверждения, что проблемы, выставляемые психологией народов, уже нашли свое разрешение в истории и ее отдельных разветвлениях: хотя предмет психологии народов и истории в ее различных отраслях один и тот же, однако метод исследования различен. История человечества - "изображение прошлой действительности в царстве духа", она отказывается от установки законов, управ­ляющих историческими событиями. Подобно тому как описательная естественная история нуждается в дополнении объясняющего природоведения - физики, химии и физиологии, - так и история, в смысле своего рода естественной истории духа, нуж­дается в дополнении со стороны физиологии исторической жизни человечества, а это как раз - психология народов. Поскольку историки, в особенности историки культуры, филологи, языковеды, пытаются достичь психологического понимания исследуемых ими фактов, она дает ценные предварительные работы; но всегда еще остается при этом нерешенной задача выяснения общих законов, управляющих прибретенными таким образом фактами, а это дело уже психологии народов.

Эти рассуждения, имеющие целью защитить право на существование психоло­гии народов и ее самостоятельность, в свою очередь весьма легко наводят на возра­жения. Едва ли представители истории и различных других наук о духе удоволь­ствуются уделенной им в подобном рассуждении ролью. В сущности, она сведена ведь к тому, что историки должны служить будущей психологии народов и рабе тать на нее. На деле же это, предложенное с целью обеспечить за психологие народов особую область, разделение труда, не соответствует действительным услс вяям научной работы. Конечно, всякая история, если угодно, представляет собо "изображение прошлой действительности в царстве духа". Но такое изображени отнюдь не может отказаться от причинного объяснения событий. Всякая истори ческая дисциплина стремится поэтому, наряду с возможно широким захвате) внешних побочных условий, к психологическому объяснению. Конечно, вполне возможно сомнение в том, удастся ли когда-нибудь найти "законы исторических событий" в смысле законов естествознания. Но если бы это было возможно, исто рик, конечно, никогда не отказался бы от своего права вывести их из возможно широкого знания самых исследуемых им фактов. Сравнение с естественной истори ей не выдерживает критики уже потому, что противопоставление чисто описательной и объяснительной обработки того же самого объекта или состояния не считается в настоящее время правильным, пожалуй что, ни одним из естествоиспытателей. Зоология, ботаника, минералогия не менее, чем физика, химия и физиология, стремятся объяснить объекты своего исследования и, насколько возможно понять их в их причинных отношениях. Различие между этими науками заключается скорее же в том, что зоология, ботаника, минералогия имеют дело с познание», отдельных объектов природы в их взаимной связи, а физика, химия и физиологии - с познанием общих процессов природы. С этими более абстрактными дисциплинами можно до известной степени сопоставить общее языковедение, сравнительную мифологию или всеобщую историю, а с более конкретными дисциплинами -зоологией, ботаникой, минералогией - систематическое исследование отдельные языков, отдельных мифологических циклов и историю отдельных народов. Не здесь сейчас же приходит на ум возражение, что столь различные по своему характеру области, в сущности, совсем не допускают сравнения между собой, так как возникают и развиваются они в совершенно различных условиях.

В особенности ясно проявляется это, в данном случае, в несравненно более тес­ной связи общих дисциплин со специальными в науках о духе. Эволюция отдельных языков, мифологических циклов и история отдельных народов являются столь неотъемлемыми составными частями общего языковедения, мифологии и истории, что общие и конкретные дисциплины предполагают друг друга, причем абстракт­ные дисциплины в особенности зависят от конкретных. Можно быть хорошим физиком или физиологом, не обладая особенно глубокими познаниями в минера­логии и зоологии, но конкретные области здесь требуют знания общего. Напротив, нельзя изучать общее языковедение, всеобщую историю без основательного зна­комства с отдельными языками и отдельными историческими эпохами, здесь ско­рее возможен даже обратный случай: исследование частного до известной степени не нуждается в фундаменте общего. В развитии душевной жизни частное, единичное несравненно более непосредственным образом является составной частью целого, чем в природе. Природа распадается на множество объектов, которые, наряду с общими законами их возникновения и распадения, и должны служить объектами самостоятельного исследования, духовное же развитие в каждой из главных своих областей постоянно разлагается лишь на большое число частичных процессов развития, образующих интегрирующие составные части целого. Поэтому и объект, и способ исследования остаются теми же самыми как в отдельных областях, так и в общих, основывающихся на них науках. Неудовлетворительное уже с точки зрения естественных наук противоположение чисто описательного и объяснительного исследования явлений в науках о духе совершенно, таким образом, не выдерживает критики. Где дело идет не о различном содержании, но лишь об ином объеме исследуемых объектов, там и не может уже быть и речи о различии главнейших методов или общих задач. Общая задача всюду заключается не просто в описании фактов, но в то же время и в указании их связи и, насколько это в каждом данном случае возможно, в их психологической интерпретации. К какой бы области, следовательно, ни приступила со своими исследованиями психология народов, всюду она находит, что ее функции уже выполняются отдельными дис­циплинами.

Тем не менее можно полагать, что в одном отношении остается еще пробел, требующий заполнения путем особенно тонкого и глубокого исследования. Каждая из отдельных исторических наук прослеживает исторический процесс лишь в од­ном направлении душевной жизни. Так, язык, мифы, искусство, наука, государст­венное устройство и внешние судьбы народов представляют собой отдельные объекты различных исторических наук. Но разве не ясна необходимость собрать эти отдельные лучи духовной жизни как бы в едином фокусе, еще раз сделать результаты всех отдельных процессов развития предметов объединяющего и сравнивающего их исторического исследования? Действительно, уже с давних пор эта проблема привлекала внимание многих исследователей. Отчасти сами предста­вители всеобщей истории почувствовали потребность включить в свое изложение исторических событий различные моменты культуры и нравов, в особенности же считали всегда такого рода всеобъемлющее исследование истинной задачей философии истории. И Лацарус и Штейнталь отнюдь не просмотрели тесной связи предложенной ими программы психологии народов с философией истории; но дело в том, что, по их мнению, в философии истории всегда пытались дать до сих пор лишь сжатое, резонирующее изображение духовного содержания, своего рода квинтэссенцию истории, и никогда не обращали внимания на законы исторического развития3. Не думаю, чтобы этот упрек был справедлив в столь общей форме. Как Гердер, так и Гегель, о которых мы прежде всего должны вспомнить, когда речь заходит о философии истории, пытались указать определен­ные законы развития в общем ходе истории. Если они, на современный наш взгляд, и не пришли к удовлетворительному результату, то причина этого крылась не в том, что они не предприняли попытки обобщить законы, но в несовершенстве или нецелесообразности применных ими вспомогательных средств и методов, т.е. в тех условиях, которые, в сущности, всякой попытке в этой столь трудной области придают более или менее преходящий характер. Если, с другой стороны, ни Гердер ни Гегель не стремились, в частности, к тому, чтобы установить чисто психоло­гические законы исторического развития, то в этом они, пожалуй, были правы, так как психические силы все же являют собой лишь один из элементов, которые нужно учесть для причинного объяснения в истории: помимо психических сил в историческом процессе играет значительную роль очень подчеркнутое уже Гердером и слишком игнорируемое Гегелем влияние природы и многочисленные внешние влияния, возникающие вместе с культурой.







Сейчас читают про: