Из которой становится ясно, что мне ничего не ясно Невольный страх овладел мною. Но лишь на мгновение. А уже в следующую секунду я отбросил его. Верней сказать, отшвырнул

 

Тем более, что Наташа сделала шаг по направлению ко мне. Совсем незаметный шажок, но я‑то его заметил. Точнее сказать, почувствовал. Вообще, когда есть существо, которое тебе нравится, следишь только за ним и говоришь для него, хотя делаешь вид, что для всех. И наблюдаешь, как оно на все реагирует. И подсчитываешь, сколько раз это существо на тебя посмотрело.

Тот, кто любил, поймет меня без труда!

«В эту опасную минуту она хочет быть рядом со мной! – решил я. – Хочет, чтоб я уберег ее, заслонил собой!» О, как часто мы выдаем желаемое за действительное!..

– Я должна уехать электричкой, которая в семнадцать ноль‑ноль, – сказала Наташа.

«Должна уехать…» Даже не сказала, что «м ы должны».

«Волнуется за свою маму», – подумал я. И вот удивительно: в ту минуту я позавидовал ее маме, хоть у нее было очень больное сердце, а у меня сердце было абсолютно здоровое, и, если как следует рассудить, ее мама должна была бы завидовать мне. Но я не подчинялся рассудку!

– Племянник Григорий шутит, – сказал я Наташе. – Неужели ты не видишь, что он пошутил?..

– Тогда пусть откроет, – сказала Наташа. Ее желание было для меня законом!

Но для Племянника оно законом не было.

– Откройте, пожалуйста, – попросил я его.

– Это ты, парнек? – послышалось из‑за двери. – Опять тебе больше всех надо?

Все сидят тихо, будто мать родная не родила… А ты один ерепенишься!

Он тихо и противно засмеялся.

– Откройте сейчас же! – приказал я ему. И посмотрел на Наташу.

Она стояла, опустив голову. Лица ее я не видел, потому что тусклая лампочка, которую зажег Племянник, была где‑то далеко, в глубине подземелья.

– Ты же хотел узнать, куда тот Дачник девался? – спросил Племянник. – Вот теперь и узнаешь!

– Что он хочет сказать? – Я толкнул Глеба в плечо.

– Не знаю, – ответил Глеб.

И вдруг мы услышали за дверью шаги: Племянник поднимался наверх. Он уходил, оставляя нас в подземелье. Страшная история началась!

– Остановитесь! – умоляюще воскликнул Покойник. Громкие шаги Племянника были ему ответом. Я снова схватил за плечо Глеба.

– Верни! Задержи!..

– Разве его задержишь?

– Кричи! – шепотом, чтобы не выдать внутреннего волнения, сказал я Глебу. – Ори на всю дачу!

– Не услышит… Он ведь уже наверх… Там ни слова… Дверь‑то железная…

Кричи не кричи…

– А ключа у тебя нет?

– Ни у кого… Потеряли… Английский замок: дверь захлопывается – и все…

Открывается с той стороны… Он ведь и на щеколду…

– Погребены? – тихо сказал Покойник. – Живьем?

Я вспомнил про Аиду и Радамеса, которых замуровали живьем. И снова взглянул на Наташу. Кай мне хотелось, чтобы и она мысленно сравнила нашу судьбу с их судьбой! Но она думала только об электричке. Это мне было ясно. Да и можно ли было сравнивать? Ведь Аиду и Радамеса замуровали вдвоем, а нас было целых шесть человек.

– О, не печалься! – сказал я Наташе. – Я выведу вас отсюда. Вы снова увидите солнце!

Она взглянула на меня с легким испугом. И тогда я добавил:

– Все будет в порядке!

Мне так хотелось, чтоб опасность сблизила нас. Но Наташа никак не сближалась: она думала об электричке.

– Я должна быть дома не позже шести.

– И будешь!

Я огляделся…

Тусклая лампочка мрачно выхватывала из темноты отдельные предметы. Она выхватила таинственный круглый стол, который раньше, в дни своей молодости, я думаю, назывался садовым и стоял где‑нибудь в беседке. У стола было три ноги, и он угрюмо кренился на ту сторону, где когда‑то была четвертая.

Лампочка выхватила из темноты и таинственный стул, у которого тоже было всего три ноги, чтобы столу было не так уж обидно. Непонятная, жестокая сила зло разбросала по земле странные ящики… К одной из стен загадочно прислонился кусок фанеры, с которого на нас всех угрожающе глядели одни лишь зловещие слова: «Опасно! Не подходить!» И чуть пониже свирепо чернели на фанерном листе череп и кости.

Проходя мимо фанеры, Наташа случайно коснулась ее, и на пальто остался черный след краски, которая, видно, никогда не высыхала в этой могильной сырости.

– Осторожно! Не подходите! – крикнул Глеб.

Все вздрогнули и подавленно замолчали. Даже не очень опытный глаз мог безошибочно определить, что настроение у всех было ужасное.

Я для вида пошептался с Глебом и громко, весело объявил:

– Вот Глеб говорит, что племянник Григорий часто так шутит: сначала эапрет, а потом отопрет.

– И через сколько же времени он отпирает? – спросил Покойник.

– Через час. Максимум через два! – бодро сообщил я. – А пока давайте осмотрим окрестности. Познакомимся с достопримечательностями этого подземелья… Чтобы потом, когда мы выйдем наверх, было что рассказать!

– А мы выйдем? – спросил Покойник.

– А мы их увидим?

– Конечно! Когда мы увидим родных и близких, они спросят нас…

Лампочка все время выхватывала из темноты лицо Наташи Кулагиной. Вернее сказать, я то и дело смотрел на Наташу.

– Кого ты больше всех любишь? – внезапно спросила она. «Тебя!» – хотел я ответить. Но она бы мне не поверила, потому что это была неправда. Больше всех я все‑таки любил маму и папу. Потом Костю… А потом уж ее. Не мог же я это сказать!

– Кого ты больше всех любишь? – повторила она.

– Вообще… или у нас в классе? – Скажи еще: в нашем звене!

– А ты кого?

– Маму.

– Я тоже маму и папу.

– Нет, я не маму и папу, а именно – маму. Я могу за нее умереть. А ты можешь за кого‑нибудь умереть?

«Могу! За тебя!» – рвался вперед мой язык. Но что‑то ему мешало.

– Можешь? За маму?..

– Я как‑то не думал…

– И правильно делал: самое страшное для матери – пережить детей своих…

– Эту мысль ты должна записать!

– Какая же это мысль! Это истина. Вот и все… Поэтому я должна уехать на электричке в семнадцать ноль‑ноль!

– Так и будет! Я тебе обещаю!..

Но как я выведу ее из подвала – это было неясно. «О, если я что‑то придумаю! – мечтал я. – Она будет считать меня избавителем, героем, спасителем своей мамы, за которую она готова отдать даже жизнь!» – То, что было еще час назад, кажется сейчас таким замечательным. Даже прекрасным, – сказала Наташа. – Хорошее по‑настоящему ценишь на фоне плохого. Ты замечал?

– Да! Конечно… Еще бы! Сколько раз! Эту мысль ты обязана записать!..

Наташа почти шептала. Но я улавливал каждое слово, потому что, когда она ко мне обращалась, слух мой становился каким‑то особенным. И если бы рядом в такие минуты что‑нибудь взрывалось и грохотало, я бы этого не услышал, а услышал бы только ее голос.

«Странное дело, – лезли мне в голову мысли, – маму я люблю больше, но не думаю целый день о том, что люблю ее. А Наташу люблю меньше, но думаю об этом все время. О, как много в нашей жизни необъяснимого!» Острая наблюдательность подсказала мне, что Наташа разговаривала только со мной. И это вернуло мне силы, которые понемножечку начинали уже уходить. Я снова готов был жить, бороться, искать выход из положения. Верней сказать, из подвала.

Лампочка выхватила из темноты лицо Покойника. Но лучше бы она не выхватывала: бледные губы его дрожали.

Я решил оживить Покойника!

– Снаряжаем спасательную экспедицию, – объявил я.

– Сами себя будем спасать? – пролепетал Покойник.

– Да! И ты вместе со мной пойдешь впереди! Где‑то здесь должен быть выход.

В крайнем случае мы будем пробиваться сквозь стену. Как в «Графе Монте‑Кристо». Ты помнишь, Покойник? Эдмон Дантес и аббат Фариа пробились друг к Другу. А ведь это было не на даче, а в замке Иф: там стены покрепче.

– Их обоих кормили. А мы умрем с голоду. Принц Датский положил руку Покойнику на плечо. Глеб, казалось, изучал земляной пол, которого не было видно.

– Алик же сказал нам, что племянник Григорий будет шутить всего час или максимум два, – объяснила Миронова.

Она одна, мне казалось, сохраняла абсолютное спокойствие. Теперь она видела командира во мне, а команды волноваться я не давал: она и не волновалась.

– Конечно, Племянник откроет дверь. Ты права, – сказал я Мироновой. – Но мы не обязаны ждать его помощи. Освободиться своими силами – вот в чем задача!

Наташа улыбнулась – чуть‑чуть, еле‑еле, да еще было полутемно, но я заметил ее улыбку. Ну конечно: я говорил, как с трибуны. Но ведь надо было ободрить, у всех поднять дух!

– А может, лучше кричать? – предложил Покойник. – Кто‑нибудь да услышит…

– На даче же… И в поселке тоже… – сказал Глеб. Он вдруг снова перестал договаривать фразы.

– Идемте! Вперед! – сказал я. Взял Покойника за руку, и мы двинулись. Мне хотелось взять за руку и Наташу, но я не решился.

Мы двинулись по подземелью. Сверху падали леденящие капли. Ноги то и дело проваливались в коварные углубления. Кромешная тьма окружала нас, как заговорщица. Неверный свет тусклой лампочки остался в неясной, мрачной дали… Ядовитый запах сырости уже не радовал меня, и мне не хотелось дышать полной грудью.

«Читать детективные истории – это совсем не то, что участвовать в них, – рассуждал я. – Я хотел играть во что‑нибудь страшное, а тут самый настоящий кошмар обрушился на нас всех. Только я не должен показывать виду, что тоже волнуюсь… Придет ли племянник Григорий? Откроет ли дверь? И зачем он ее закрыл? Зачем?! А что значат его слова: „Ты же хотел узнать, куда тот Дачник девался? Вот теперь и узнаешь!“?» – Покойник!! – крикнул Покойник. Он весь дрожал. "Наверное, рехнулся, – подумал я. – Нервы не выдержали!.

– Протяни… Ты сразу… Как я… – Верхние его зубы не попадали на нижние.

И он, как Глеб, не дотягивал фразы до конца.

Я протянул руку и нащупал… скелет. Он стоял в темноте. Ребра и череп…

Уже не нарисованные, а самые что ни на есть…

– Назад! – крикнул я.

Мы бросились обратно, к неверному свету тусклой и мрачной лампочки. Но теперь она казалась нам целым солнцем.

Внезапно догадка озарила меня. «Так вот как погиб тот Дачник! Вот куда он исчез!..» Неужели и нас ждала та же горькая участь?

 

ГЛАВА VII,

в которой мы снова знакомимся с героями повести, не все из которых будут героями «Итак, судьбе было угодно, чтоб я понял и разгадал страшную тайну старой дачи, но тайна погибнет вместе со мной», – эта мысль заставила меня похолодеть. Но уже в следующую минуту я отогрелся, поняв, что не имею права поддаваться страху ни на мгновение! Рядом была Наташа и остальные… Я должен был их спасти. А пока что поднять или хоть чуть‑чуть приподнять их дух!

 

Никто не узнал о моей догадке. Я остался с нею наедине. Приятно быть наедине с легкими мыслями. А вот когда приходят тяжелые, хочется, наоборот, не оставаться с ними с глазу на глаз, а с кем‑нибудь посоветоваться, поделиться. Но посоветоваться я не мог! Я должен был скрывать правду.

– Никакого скелета не было! Покойнику показалось…

– Как же не было? – промямлил Покойник. – А ребра?

– Галлюцинации! Вот и все.

– Какие же галлюцинации… в темноте?

– Ты думаешь, бывают только зрительные галлюцинации? О, как ты наивен!

Бывают и слуховые. И, как бы это сказать… осязательные.

– Зачем же ты тогда крикнул «назад»?

– Чтоб твои галлюцинации не передались другим. Дурные примеры, сам знаешь…

– Значит, я что же… сошел с ума?

Губы Покойника задергались. Принц Датский обнял его за плечи.

– Все ненормальные считают себя нормальными, – сказал Принц. – А нормальным часто кажется, что они ненормальные. Так что не беспокойся. Вот послушай: мне на ум пришли кое‑какие строчки. Может, тебе будет приятно?

И он стал декламировать, хотя никогда прежде своих стихов вслух не читал.

В этот день, когда мы все в подвале

Среди вечной сырости и тьмы,

Мы ни капли духом не упали

И готовы радоваться мы!

Да, пусть даже это подземелье

Нам подарит радость и веселье!..

Принц Датский обвел всех застенчивым взглядом. Но никто не веселился.

Никто, кроме меня.

– Замечательно! – воскликнул я. – Ты очень верно отразил наше общее настроение!

Вслед за мной улыбнулась Миронова. Остальные не улыбались.

– Какие же галлюцинации? А ребра?.. – продолжал сомневаться Покойник.

Я отвел его в сторону.

– Покойник, будь человеком! С нами женщины. Подумай о них.

– Значит, это тот самый… Дачник?

– Скелет Дачника. Так я думаю. Все, что осталось… Но держи это в тайне. С нами женщины… Найди в себе силы!

– Я поищу… – сказал бледный Покойник.

– Фактически мы с вами находимся в кабинете писателя! – воскликнул я, обращаясь сразу ко всем. – Покойник недавно сообщил нам, что один греческий философ сочинял в бочке. Вы слышали? А Гл. Бородаев творил в подвале! Пока Племянник еще продолжает свои глупые шутки, давайте устроим выездное заседание нашего литературного кружка. Прямо тут, возле рабочего места писателя. Возле его, если можно сказать, станка! – Я приподнял бывший садовый столик, потряс им в воздухе и поставил на место. – Покойник, Принц и Миронова пусть что‑нибудь сочинят. На тему дня! Они это быстро делают.

Миронова подняла руку и сказала:

– Принц уже…

– Ничего, сочинит еще. Ему ведь недолго! А Глеб вспомнит какую‑нибудь историю из жизни дедушки.

У Наташи на руке были часики. Другие ребята, которые носят часы, все время о них помнят, то и дело задирают руку, будто всегда куда‑нибудь торопятся.

А Наташа взглядывала на свои часики незаметно: просто опускала глаза – и все.

– Электричка – в семнадцать… – сказала она. – Я надеюсь на тебя, Алик!

Она на меня надеялась. Не на Глеба. Не на Принца. Не на Покойника. А на меня! В эту минуту я был благодарен Племяннику, который запер нас в подземелье. Ведь если бы он не запер, я никогда не услышал бы этих слов.

– Их надо отвлечь, – сказал я Наташе. – Пусть они сочиняют и не мешают мне думать. Искать!.. Поверь: я оправдаю твои надежды. Мы успеем на электричку!

Она ничего не ответила.

– Итак, начинаем заседание кружка, – объявил я громко. – Смотрите, у каждого будет свое рабочее место: ровно пять ящиков.

Миронова подняла руку и сказала:

– Но нас шестеро.

– Я не буду садиться. Я буду ходить…

Я читал, что у знаменитых сыщиков были разные привычки, которые помогали им мыслить и распутывать преступления. Один, например, обязательно курил трубку. Это ему помогало. А я должен был непременно ходить взад и вперед. И хотя говорят, что «в ногах правды нет», я докапывался до правды именно на ногах.

Заложив руки за спину, я стал бродить по подвалу. А все остальные присели на ящики.

Наташа просто отдыхала. Глеб пригнулся, будто сидел на своей последней парте в среднем ряду, и боялся, что его могут вызвать к доске. Миронова сразу же раскрыла тетрадку и стала писать. Я был уверен, что она делает очередную зарисовку. Принц Датский шевелил губами, а длинные руки его двигались как бы в такт словам, которых не было слышно, которые оставались где‑то внутри и там же складывались в рифмованные строчки.

Покойник был похож на покойника. Я подошел к нему.

– Все кончено… – сказал он.

– Значит, сбудется твоя мечта!

– Какая?

– Ты ведь давно хотел умереть.

– Пожить бы еще немного… – прошептал он.

– Я буду искать выход из положения. А ты возьми себя в руки. Отвлекись!

Сочини стихотворение этой своей В. Э.

– Она не прочтет его…

– Почему? А может, когда‑нибудь обнаружат наши скелеты, и рядом с твоим будет лежать стихотворение. Она прочтет – и вздохнет украдкой…

– Она не вздохнет.

– Почему?

– Потому что ее нету…

– Как – нету?

– Так… Не существует. Я не могу лгать тебе в эти последние часы своей жизни.

– А другая? А. Я.?.. Ее тоже нет?

– Тоже.

– А Б. Ю.?

– И ее…

– Ты что же, брал первые попавшиеся буквы?

– Почему первые попавшиеся? У меня была своя поэтическая система. Свой метод.

– Какой метод? Скажи. Раскрой тайну! Все равно нам немного осталось…

– Поэтому я и скажу. Да, был у меня свой принцип! Я брал первую букву алфавита и последнюю, потом вторую от начала и вторую от конца, третью от начала и третью от конца. Так и получались: «А. Я.», «Б. Ю.», «В. Э.».

Понимаешь?

– Ты здорово выучил алфавит! А любви, значит, не было?

– Почему? Я влюблялся, хотел умереть, потом охладевал, возвращался к жизни и снова влюблялся!

– В никого?

О, сколько на свете неожиданного и необъяснимого!

– Разве это первый случай в литературе? Разве и другие поэты не придумывали, не воображали себе образы любимых? И разве не поклонялись им, как живым людям?

– Я об этом не слышал.

– И не догадывался?

– Нет, не догадывался.

– Ну, как же ты так? Разве это не ясно?..

– Что?

– А то, что выдуманный образ почти всегда лучше реального.

– Ну уж прости…

– Разве я могу простить, когда ты не понимаешь элементарных вещей?

Он снова заговорил в своей любимой манере, вопросами, чего я просто не выносил. Он все время недоумевал: как это я не знаю, не слышал, не читал!

– Слушай, Покойник, хоть в этот последний час разговаривай по‑человечески, – сказал я с плохо скрываемым раздражением. – Если хочешь, то объясни, а не хочешь…

– Почему бы мне не хотеть?

– Опять ты…

– Пойми, у каждою человека есть свой стиль разговора; это его индивидуальность. Разве это… Я решительно сделал шаг в сторону.

– Не уходи! – Покойник схватил меня за руку. – Я хочу все объяснить тебе…

Может быть, ты случайно спасешься – и тогда откроешь тайну моих «посвящений»! Видишь ли, живые люди всегда обладают разными недостатками, слабостями. А вымышленный образ может быть без сучка и задоринки. Так сказать, идеальным! Ему как‑то приятнее поклоняться. Как мечте! А люди всегда с недостатками…

– Зато ведь они живые!

– Разве это существенно?

– А разве нет?

Покойник взглянул на меня с жалостью:

– Когда‑нибудь ты поймешь. В общем, если ты случайно… Тогда прокомментируй мои стихи, чтобы не возникали вопросы. А то станут разыскивать всех этих «А. Я.» и «В. Э.», наткнутся на кого‑нибудь не того…

– Покойник, не будь таким мрачным. Твой вид действует на других.

Он изобразил на лице «последнюю улыбку».

– Вот видите, какое у Покойника хорошее настроение! – сказал я. – А у тебя, Принц? Что ты там сочинил?

Я тоски в сыром подвале

Не испытываю, нет!

Здесь, в подвале, мы узнали,

Как прекрасен яркий свет!

Сердце радостное бьется:

Все в сравненье познается!

Принц Датский виновато развел свои огромные руки в стороны:

– Вот… Пришло на ум. Может, вам будет приятно? Физическая сила упорно продолжала сочетаться в нем с детской застенчивостью!

Добрый Принц хотел доставить нам радость, но стихи его никому особой радости не доставляли, потому что все уже к ним как‑то привыкли. Кажется, первый раз в жизни Принц почувствовал это и, спрятав за спиной свои руки (он всегда не знал, куда их девать), тихо произнес:

– Тогда простите…

– За что?! Ты очень точно выразил наше общее настроение! – воскликнул я с плохо скрываемым сочувствием.

Мое сочувствие не понравилось Принцу. Он вдруг разорвал стихи и выбросил в темноту. В ту самую, которая помогла ему оценить свет!

– Разве это не обычно? – задал свой очередной вопрос Покойник.

– Что? – не понял я.

– То, что произошло. Разве классики не уничтожали своих произведений? Не сжигали их?

– Но на это всегда были причины, – возразил я. – Их не признавали, не понимали… А мы Принца всегда понимаем. Но ничего… Заседание кружка продолжается!

Миронова подняла руку и сказала:

– Можно мне?

– Конечно. Чем ты нас порадуешь, Миронова? Зарисовкой? Названия ее зарисовок всегда начинались со слов «мой», «моя» или «мое»: «Мой день»,

«Мое утро», «Моя сестра», «Моя комната»… Эта зарисовка называлась «Мое воскресенье».

Обычно по воскресеньям я встаю в 9 часов 30 минут по местному времени, чтобы в 10 часов послушать «Пионерскую зорьку». Но в это воскресенье будильник зазвонил как в обычные дни, то есть ровно в 7 часов 10 минут.

Умылась я быстро, как никогда: в ванной комнате было пусто, все еще спали, никто не спешил на работу. В 7 часов 30 минут по местному времени я съела один бутерброд с колбасой и яичницу…

«Ее последний завтрак!» – подумал я. Миронова продолжала:

В 8 часов 30 минут я была в школьной канцелярии. Там собрались все члены литературного кружка, чтобы ехать на старую дачу, где творил писатель, имя которого раньше носил наш кружок. Глеб Бородаев, внук писателя по папиной линии, сообщил нам, что наш классный руководитель Нинель Федоровна заболела. Накануне, то есть в субботу, она переезжала в новый дом и простудилась…

– Перечитай последнюю фразу! – крикнул я громко, потому что судьбе было угодно, чтоб в эту минуту меня озарила одна догадка.

Миронова перечитала.

– Что такое? – Покойник схватил меня за руку.

– Погоди, погоди! Кажется, я начинаю…

– Что?! – с надеждой спросил Принц Датский.

– Дайте время. Кажется, я уцепился за кончик веревочки… Теперь надо не упустить ее!

– Разве трудно тебе объяснить? – заныл Покойник.

– А разве трудно тебе подождать? – подражая ему, я ответил вопросом на вопрос. – Читай, Миронова. Читай дальше!..

Она аккуратно сообщила нам всем о том, как мы сели на электричку, как сошли с нее, как добрались до дачи, как познакомились с Племянником и как в «11 часов 40 минут по местному времени за нами захлопнулась дверь…».

– Много конкретных, тебе одной известных деталей! – похвалил я Миронову.

Я был благодарен ей за ее удивительное спокойствие (команды волноваться не было, она и не волновалась!). А главное, за ту фразу, которая натолкнула меня… Но не буду забегать вперед. Хотя мне очень хочется забежать.

– Заседание кружка продолжается! – объявил я.

– Разве не лучше нам помолчать? – спросил Покойник. – Я чувствую, что твоя мысль заработала. Мы помолчим, чтоб не мешать…

– В самом деле, Алик! Так, наверное, будет лучше! – сказала Наташа.

Значит, она продолжала надеяться на меня! Я снова похолодел, но уже от радости. «Теперь я должен уцепиться за тот кончик веревочки, который, кажется, у меня в руках!» – так я решил.

– О, не бойтесь вспугнуть мою мысль! Все эти детали, воспоминания питают ее и укрепляют… Пусть теперь Глеб расскажет нам какие‑нибудь случаи из жизни своего дедушки. Как это бывало раньше…

– Вот здесь, значит, дедушка… «Тайну старой дачи»… – растерянно начал Глеб. Он снова не дотягивал фразы… – В этом подвале… Там вот, на крышке стола…

Он отделил круглую крышку от ножек садового столика, переплетенных соломой.

На обратной стороне, внутри черной рамки, было что‑то написано. Глеб прочитал: "Здесь в течение одного года, трех месяцев и семи дней была написана повесть «Тайна старой дачи».

– Мемориальная крышка, – сказал Покойник.

– Так, так, так… – произнес я задумчиво.

Все сразу притихли.

Наташа Кулагина, которая стояла сзади, посмотрела на меня с надеждой. Я чувствовал ее взгляд затылком и сердцем. Он обжигал меня!

– Значит, дедушка здесь, в подвале, входил в настроение? – спросил я Глеба.

– Не торопись, сначала подумай…

– Да… входил.

– Он нагонял на себя страх, как сообщил нам племянник Григорий? Подумай хорошенько, не торопись.

– Да… нагонял.

– Оставайтесь на своих местах! – скомандовал я. И храбро бросился в темноту…

 

ГЛАВА VIII,

в которой я наконец… впрочем, сами поймете!

 

Я крепко обнял скелет. И потащил его сквозь густую, непроглядную тьму к слабому, неверному свету лампочки.

Идти было недалеко. Но ведь длинный путь может показаться коротким и легким, а короткий, наоборот, длинным и тяжким. Все зависит от того, какая у тебя ноша. Если нет ничего, кроме веселых, радостных мыслей, тогда легко, а если в руках скелет…

О, сколько неожиданных и глубоких мыслей посетило меня в тот день!

Некоторые из них, я думаю, были даже достойны того, чтобы попасть в тетрадку Наташи Кулагиной. "Может, когда‑нибудь ее общая тетрадка станет действительно общей (ее и моею!), – мечтал я. – И мы будем поочередно записывать в нее свои глубокие мысли. А потом будем читать… Не вслух, а каждый отдельно, про себя. И все будем знать друг о друге! Хотя совсем уж все знать, конечно, не обязательно, а вот самые заветные думы, которые касаются… чего касаются? «Движение души!» Эти последние слова я вычитал недавно в книге. Они мне очень понравились: «Движение души!» Оказывается, душа может двигаться. Раньше я этого не предполагал.

«О, если б я знал, в каком направлении движется ее душа, я бы обязательно повернул и свою в ту же сторону. И наши души столкнулись бы… Вернее сказать, встретились. Или соприкоснулись!» – так мечтал я, прижимаясь к скелету.

Он чем‑то колол мне руку. А чем именно, я не мог разобрать во мраке.

«Когда‑то это был человек! – думал я. – Он ходил в костюме, думал, удирая с уроков, сдавал экзамены… Может быть, даже любил. Как я! Неужели когда‑нибудь…» Внезапно передо мной выросло что‑то большое и темное… Я пригнулся и взглянул на эту фигуру сквозь ребра, как сквозь планки забора.

– Кто это? – спросил я еле слышно: язык плохо слушался. Мне ответил Принц Датский:

– Алик! Как хорошо! Я боялся, что ты заблудишься. Ты ведь один…

– Мы вдвоем со скелетом! – Его добрый голос вернул мне дар речи. – Что‑то здесь колется… Помоги! Но осторожно: не поломай ему ребра.

Через минуту я уже объяснял Наташе Кулагиной, хотя не глядел на нее и делал вид, что говорю для всех остальных:

– Это не Дачник! Логический анализ убедил меня в том, что скелет, как и подвал, как и вообще вся эта муть, нужны были Гл. Бородаеву для вдохновения. Он сперва нагонял страх на себя, а потом уже на читателей.

Таким образом, нет оснований думать, что нас заперли для того, чтобы…

Чтобы мы дошли до этого состояния!

Я указал на скелет.

– Откуда такая уверенность? – спросил Покойник. Опытный глаз мог почти безошибочно определить, что Покойник очень боялся смерти. Нет, он не хотел унизить меня. Он хотел, чтобы я его убедил, успокоил. Когда на тебя надеются, ждут от тебя защиты, успокоения, это очень приятно. Но и трудно!

Сколько неожиданных наблюдений и выводов посетило меня в том подвале!

– Почему ты уверен, что это не Дачник? – снова спросил Покойник.

И все ждали, чтоб я ответил на его вопрос.

– Откуда уверенность? Ну, во‑первых, логический анализ. А во‑вторых…

Тут я увидел то, что в темноте кололо мне руку.

– Смотрите! Смотрите все! Видите? Бирка с номером! И вот еще металлическая пластинка. Тут что‑то написано… Я приблизил планку к глазам и прочел вслух:

– Любимому писателю в благодарность за выступление. От биологического кабинета подшефной школы… Это подарок! – воскликнул я. – Он шефствовал, выступал – и ему подарили. Может, в биологическом кабинете было два скелета… И вот поделились с писателем! Ведь ему это было нужно для вдохновения. Теперь убедились? Не мог же Дачник жить с биркой и планкой внутри! Да еще с проволокой, которой они прикручены!

Все смотрели на меня с благодарностью. Так мне казалось… А может быть, даже с обожанием. В полутьме это трудно было определить.

Я тоже радовался, как ребенок!

Еще недавно я мечтал раскрыть «тайну старой дачи», а теперь был счастлив оттого, что неверно раскрыл ее, что ошибся, что скелет принадлежал вовсе не Дачнику, а биологическому кабинету подшефной школы.

О, как часто жизнь меняет наши планы и настроения!

– Что значит иметь талант! – тихо, но с восторгом сказал Принц Датский. – С этим надо родиться! Он уважал чужие таланты.

– А я вот… – Принц вытянул вперед свои руки, словно упрекая их за то, что они, такие длинные, ничем сегодня не помогли.

– Ничего, ничего… Они еще пригодятся! – Я приподнялся на цыпочки и похлопал Принца Датского по плечу.

– Но как же ты догадался? Еще до того, как увидал бирку и планку? – спросил Покойник.

– Когда Глеб перевернул крышку…

Я подошел к столику и тоже перевернул. Фразу я не закончил, потому что заметил на обратной стороне крышки… Я ничего никому не сказал. Но подумал о том, что в этот момент прибавился еще один важный факт. Очень важный! И что я приближаюсь к разгадке.

– Не держи нас в неведении, – приободрившимся голосом попросил Покойник. – Почему тебя так заинтересовала ничего не значащая фраза в зарисовке Мироновой? Помнишь, ты сказал о веревке, за которую ухватился. А в этой фразе абсолютно не за что было хвататься!

– Как кому! – сказал я. – Именно ничего не значащие факты подчас значат в расследовании все! А с виду значительные – не значат ничего.

Миронова подняла руку:

– Можно мне?

– Пожалуйста!

– Я подчеркнула эту фразу, – сообщила она.

– Да, твоя фраза осветила нам путь…

– К чему?! – гордо прошептала Миронова.

– К спасению! – ответил я.

Все перестали дышать… Но я ничего больше не объяснил.

– Дайте время, – сказал я. – Мне нужно изучить факты. Оценить обстановку!

Продумать, взвесить… И обобщить!

Все тихо присели на ящики. Все подчинялись мне, надеялись на меня. Давно я мечтал, чтобы Наташа была рядом в какой‑нибудь выгодный для меня момент. Но о таком моменте я даже и не мечтал. Он даже не мог мне присниться!

О, как, оказывается, мудра поговорка: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»! Только в темноте подвала мои способности могли вспыхнуть так ярко. Свет вообще поражает главным образом тогда, когда внезапно появляется в темноте. Хорошо бы записать эту мысль Наташе в тетрадку!

– Дайте мне время, – еще раз попросил я.

– Но времени нет, – сказала Наташа.

– В каком смысле?

– До электрички осталось всего полтора часа!

– Я буду действовать ускоренным методом. Расследование начинается! Я должен побыть наедине!.. Миронова подняла руку:

– С кем?

– С мыслями, с фактами.

Я сел на ящик, стоявший в стороне от других, и погрузился в раздумье.

Я знал, что у каждого настоящего сыщика или следователя должен быть помощник, благородный такой и наивный человек, который говорит разные глупости и споря с которым следователь легче нападает на след. Я не собирался никому подражать. Но, конечно, мне бы хотелось, чтоб Наташа была этим помощником и наблюдала, как я логически мыслю. Но заставлять ее нарочно говорить глупости я не мог. Да у нее бы это и не получилось, если б даже я захотел!..

Итак, я начал анализировать в одиночку…

Мне было известно, что знаменитые сыщики и следователи, раскрывая преступления, прежде всего хотят выяснить: кому оно выгодно?

"Так, так, так… Я не пойду обычным путем! Буду действовать своим методом, – решил я. – Пойду от обратного, как иногда доказываются теоремы. Да, сделаю наоборот: продумаю сначала, кому невыгодно, чтоб мы сидели запертые в подвале.

Наверно, всем нам невыгодно. А больше всех? Наташе!

У нее тяжело больна мама. И она обязательно должна сесть на электричку в семнадцать ноль‑ноль! Так, так, так… Теперь надо выяснить, кому выгодно, чтобы Наташе было невыгодно. Сбиваюсь на чужой метод… Но ничего не попишешь! Кто же может Наташе мстить? И за что? Разберемся! Вернее всего, кто‑то был отвергнут ею – и вот решил… Любовь часто толкает людей на преступления! Об этом и в пьесах говорят и в кинокартинах… Но кто же ей мстит? Племянник Григорий? Он мог быть только оружием мести! Так, так…

Это ясно. Он не подходит: по возрасту и вообще… Вряд ли он способен на глубокое чувство. Но кто его сделал своим оружием? Кто?! Покойник? Он любит вымышленные образы. И вообще умирает от страха. Но прежде чем вынести окончательное решение, я должен во воем сомневаться. А если Покойник притворяется? Если на самом деле он ничего не боится? Да нет! Достаточно взглянуть на него… Принц Датский? Он благороден. Физическая сила сочетается в нем с детской застенчивостью. Но я должен во всем сомневаться!

А вдруг он притворяется добрым?

Как‑то противно всех подозревать! Но все‑таки… Я должен провести подробнейшее расследование! Так, так, так… Значит, надо проверить всех.

Кроме Наташи… Может, Миронова? Допустим, она завидует Наташе. Нет, ерунда. Исключается! Она завидует только тем, кого учителя ценят больше, чем ее. А больше, чем ее, они никого не ценят! Значит, методом исключения, который иногда применяется при расследованиях… Опять пойду старым путем.

Говорят, «старый друг стоит новых двух». Может, это относится не только к друзьям? О, как мудры народные поговорки!

Итак, я добрался до Глеба… Он опять запинается на каждом втором слове. А больше молчит. Но дело не в этом. Не поэтому он вызывает у меня наибольшие подозрения. Так, так, так… А почему? Во‑первых, он единственный из нас всех был раньше знаком с Племянником. Улика номер один! А во‑вторых и в‑третьих… Мои наблюдения, о которых никто не знает! Те две догадки… В них ключ! Я уверен… Но я должен во всем сомневаться. Так, так, так…

Надо все доказать! Доказать! Доказать!.." Я обернулся. Все тихо сидели на ящиках. И ждали… А Миронова задремала. У нее был железный характер! Я всех обвел взглядом и остановился на Глебе.

"Настала пора допроса! Поведу его осторожно, чтобы предполагаемый виновник ни о чем не догадался. И чтобы не обидеть его раньше времени подозрением.

Прежде всего соблюдение законности! Об этом часто пишут. Я не должен ее нарушать. Должен во всем сомневаться, пока не будет доказано… И никакого насилия! Никакой грубости! Так, так, так…" – Глеб, не хочется ли тебе подойти ко мне? Если тебе не хочется, не подходи. Я тебя не принуждаю. Я сам могу подойти. Но если ты хочешь…

– А что же… – сразу откликнулся Глеб. – Я пожалуйста… Он не договаривал фразы. Но это не было уликой; он и раньше не дотягивал их до конца. Да, это и прежде было его яркой особенностью.

Однако острая наблюдательность подсказала мне, что он слишком уж быстро откликнулся, словно ждал, что я к нему обращусь. И слишком уж стремительно подбежал, будто боялся, что я спрошу его о чем‑нибудь громко и услышат все остальные.

– Что? А?.. – сказал он совсем шепотом, словно предлагая и мне вести разговор так, чтоб о нем знали только мы двое.

Моя острая наблюдательность стала еще острее, будто ее только что наточили.

– Хочешь знать, как я догадался насчет скелета? Очень просто: когда ты перевернул «мемориальную крышку» и прочитал, что именно здесь была написана вся повесть от начала и до конца, догадка сразу озарила меня: не только подвал, но и скелет был нужен твоему дедушке для вдохновения! Чтобы нагонять на себя страх… Я бросился в темноту, чтобы проверить свою догадку. Бирка и планка ее подтвердили. Но это не все…

– А что же еще?

– Глеб, если тебе не трудно, переверни снова крышку стола и прочти, пожалуйста, еще раз, что там написано, – сказал я с плохо скрываемой вежливостью.

Мне хотелось, чтобы Наташа видела, как умно и тонко я веду дело, как с каждой минутой все больше оттачивается моя наблюдательность. Но нельзя было сделать так, чтоб Наташа слышала наш разговор, а все остальные не слышали.

А если бы услышали все остальные, у них бы раньше времени возникли подозрения против Глеба. «Если же он не виновен? – рассуждал я. – Если мои предположения – всего только предположения? Нет, законность прежде всего!» И продолжал вести расследование шепотом:

– Там, при всех, не надо переворачивать крышку. Принеси стол сюда, если тебе не трудно. Здесь переверни и тихо мне прочитай. А то у меня что‑то рябит в глазах. Наверное, от окружающего нас мрака! Помоги мне, Глеб, если можешь.

– Я, конечно, переверну. Мне не трудно… Он подтащил стол к ящику, сидя на котором я анализировал события. Перевернул крышку и прочитал:

– Здесь в течение одного года трех месяцев и семи дней была написана повесть «Тайна старой дачи».

"Так, так, так… – сказал я себе. – Он прочитал так же, как в первый раз.

Значит, это уже не случайность".

– Глеб, почему же ты пропустил одно слово? – прошептал я. – Объясни, пожалуйста, если тебе не трудно. Подумай хорошенько, не торопись.

– Я?.. Слово?.. Какое?

– Всего только одно. Но очень существенное! Я взял «мемориальную крышку» в руки.

– Написано так:

Здесь в течение одного года трех месяцев и семи дней была придумана и написана повесть «Тайна старой дачи». А ты слово «придумана» пропустил.

Почему? Соберись с мыслями… Не торопись.

– Я не заметил… Не обратил…

– Оба раза? Одно и то же слово? Согласись, дорогой, странное совпадение!

– Не обратил…

– Два раза?

– Два…

– А может быть, целых три?

– Нет… Только два…

– Прости, дорогой, тебе изменяет память. Первый раз ты не заметил это слово еще там, в городе. Когда говорил мне, что все было на самом деле: вся история с Дачником. А оказывается, Гл. Бородаев ее придумал. Зачем же ты мне сказал, что Дачник здесь действительно жил и пропал в новогоднюю ночь?

Не тот, придуманный твоим дедушкой, а какой‑то настоящий, живой, так сказать, человек? Взял и исчез… Зачем ты это сказал? И Племянника подучил сказать то же самое? Подумай хорошенько, не торопись.

Глеб не торопился. Он молчал.

– Так, так, так… – сказал я уже с плохо скрываемой угрозой.

– Хорошо… Я тебе… всю правду…

– Вот именно: правду, одну только правду! Ничего, кроме правды!

– Иначе бы ты сюда… А так тебе сразу стало… И другие поехали…

– Подведем некоторые итоги, – сказал я. – Значит, ты очень хотел, чтобы мы сюда приехали. И чтоб заинтересовать нас, сказал, будто все произошло здесь, на этой даче, в самом деле, а не было придумано дедушкой.

– Ну да…

– А почему ты так уж сильно хотел, чтобы мы приехали?

В это время подошла Наташа. И тихо сказала:

– Алик, осталось совсем мало времени.

– Считай, что ты уже на пути к своей маме! – воскликнул я. – Скоро она обнимет тебя…

Покойник услышал мои слова. И не то с надеждой, не то с сомнением произнес:

– «Темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа…» Страх, значит, еще не отшиб ему память: он помнил стихи Пушкина, правда, не совсем точно, но помнил…

– Да, встретит! – подтвердил я. – Еще несколько минут – и я выведу вас отсюда…

– Как Данко? – спросил Покойник.

Острая наблюдательность подсказала мне, что он сомневается. Захотелось скорее поразить всех своими находками и открытиями.

– Ты помнишь фразу из «зарисовки» Мироновой? – спросил я у Глеба.

– Какую?..

– В ней не было ничего особенного. Но она кое‑что напомнила и озарила меня догадкой. Я даже запомнил ее наизусть. Там было сказано про Нинель:

«Накануне, то есть в субботу, она переезжала в новый дом и простудилась…» Значит, Нинель въехала в совсем новый дом?

– Мне дежурная в школе… А потом она сама… По телефону…

– Разве в совсем новых домах бывают телефоны? Их ставят уже потом, позже.

Почти всегда так бывает. Откуда же она звонила? И разрешила нам ехать сюда без нее? Или, может быть, она с температурой тридцать восемь и пять пошла в автомат?

– Я вам все… Я сейчас же…

– Нет времени! Мотивы преступления объяснишь потом. В электричке! А сейчас смотри мне в глаза. Говори правду, одну только правду, ничего, кроме правды. Где выход отсюда? Или прикажи Племяннику! Ведь это ты его подучил?

– Я сейчас же… Я вас… Не беспокойтесь…

«Все проанализировал я, а освободителем будет он?» – полоснула меня неприятная мысль.

Глеб уже хотел броситься в темноту. Но судьбе было угодно, чтобы очередная догадка молнией озарила меня. Стремительным движением руки я остановил его.

– Наташа! – воскликнул я. – Покажи свой рукав!

– Следствию нужны вещественные доказательства? – съехидничал Покойник с видом покойника. Он все еще не верил, что мы выберемся из подвала.

Я прикоснулся к Наташиному рукаву. Сердце мое заколотилось так сильно, что это услышали все и повернулись в мою сторону. А может быть, им просто было интересно, что я обнаружил на ее рукаве? Эта мысль пришла ко мне позже. А в ту минуту вообще никаких мыслей у меня не было: я держал ее руку в своей…

– Алик, нет времени, – сказала она.

Я не хотел торопиться. Но ее слова вернули меня на землю.

Решали минуты! До электрички оставалось совсем мало времени. Совсем мало! А Наташу ждала дома больная мама…

Мысль моя вновь заработала: «Раз эта краска испачкала ее рукав, значит, слова „Опасно! Не подходить!“ были написаны кем‑то незадолго до нашего прихода: краска еще не успела высохнуть!.. Так, так… И Глеб, помнится, крикнул тогда: „Не подходите!..“ Значит, надо немедленно подойти».

Я подбежал к фанерному щиту, отбросил его. Верней сказать, оттащил… Он заслонял собой дверь. Я толкнул ее, и она нехотя заскрипела. Старая, покосившаяся, она, видно, не закрывалась. В этом было наше счастье:

Племянник не смог запереть ее. Дверь с трудом поддалась, открывая нам путь к свободе.

– Пожалуйста! Выходите! – воскликнул я и взглянул на Наташу.

Она ответила мне взглядом, полным благодарности и даже… Но, может быть, это мне показалось.

Покойник бросился к выходу… Еле заметным движением руки я задержал его.

– Пусть первыми выйдут женщины!

«И дети», – чуть не добавил я по привычке.

Свет робко проник в подвал. Мне казалось, что это свет нашего полного освобождения!

Но как часто жизнь ставит на пути неожиданные преграды! Подвал не хотел выпускать нас из своих цепких, сырых объятий. Старая дверь, обитая ржавым железом, не закрывалась, но и не открывалась тоже. Со скрежетом проехав чуть‑чуть по каменной ступени, она словно вросла в нее и не двигалась дальше. Просвет между стеной и дверью был очень узким.

– Надо пролезть! – сказал я. – Первыми выйдут женщины…

И указал на Наташу. Она не стала спорить, уступать место другим, чтоб показать, какая она добрая и благородная. Нет, ничего и никогда она не делала напоказ!

Топкая и стройная, она не «пролезала» и не «протискивалась» между дверью и кирпичной стеной, а как бы освободилась, вырвалась из их плена и оказалась на улице. Она сделала это изящно, не напрягаясь и не смущаясь.

– Теперь Миронова! – сказал я.

Даже тут она действовала как отличница: обдуманно, серьезно, не торопясь.

Сначала измерила внимательным взглядом просвет между стеной и дверью. Потом оглядела свою фигуру. Что‑то прикинула, высчитала в уме… А потом подняла Руку:

– Можно мне снять пальто?

Сняла и полезла… Миронова и здесь выполняла приказ: она аккуратно, старательно преодолевала препятствие и рапортовала мне, как начальнику:

– Осталось всего полспины… Осталось плечо! Осталась рука… Все в порядке: ничего не осталось!

Первым застрял Покойник. Он оказался самым толстым, а по его словам, «самым плотным» из нас.

– Много ешь, – сказал я. – А еще поэт!

– У меня неправильный обмен. Это болезнь! – сообщил Покойник.

– Тогда скинь пальто.

Он скинул. Но и без пальто снова застрял.

– Я помогу тебе, – предложил Принц Датский. И стал осторожно проталкивать Покойника.

– Что‑то хрустнуло! – вскрикнул тот. – Кажется, не пролезаю…

– Тогда я нажму на дверь, – сказал Принц.

Он сильно навалился плечом на ржавое, мокрое железо. Дверь сдвинулась с мертвой точки, но лишь еле‑еле. Хотя детская застенчивость сочеталась в Принце с большой физической силой, ему ничего не удалось сделать.

– Снимай пиджак, рубашку, штаны! – приказал я Покойнику.

– Разве это возможно? – промямлил он.

– У нас нет времени рассуждать!

– Разве осенью раздеваются?

От волнения он заговорил в своей любимой манере – вопросами.

– Он простудится, – сказал заботливый Принц.

– Лучше спастись простуженным, чем погибнуть здоровым! – воскликнул я.

Покойник разделся. Девочки отвернулись.

Голый Покойник (то есть почти голый: трусы оставались на нем) пролез сквозь узкое отверстие.

– Разогрейся! – посоветовал из подвала Принц Датский. – Побегай!

Покойник забегал.

– Сначала оденься, а потом уж… – сказал добрый Принц.

От холода Покойник дрожал и плохо соображал. Наташа и Миронова стали натягивать на него рубашку, пиджак и пальто. Брюки он надел сам.

– Теперь Глеб! – сказал я.

– Я потом… раз из‑за меня… – тихо сказал Глеб. – Ведь все это…

– Расследование закончим потом, – шепотом перебил я его, хотя мне очень хотелось спросить прямо в. упор: «Зачем ты все это сделал?» – Сейчас выяснять не время, потому что дорого время!

Глеб тоже скинул пальто и протиснулся.

Принц Датский указал на просвет.

– А теперь уж ты, Алик!

– Я покину подвал последним! – сказал я так, будто был капитаном гибнущего корабля: капитаны всегда покидают судно последними.

Принц Датский смущенно развел свои огромные руки в стороны.

– Мне ведь тоже придется… Как Покойнику… Девочки отвернулись.

– И вы тоже, – сказал Принц мне, Глебу и Покойнику. Большая физическая сила продолжала сочетаться в нем с детской застенчивостью.

Принц не был толстым, но мышцы вздувались у него на руках, на груди, даже на животе и могли застрять в узком проходе. По‑спортивному быстро он перекинул одежду на улицу, преодолел препятствие, оделся и сказал:

– Можете смотреть!

Он стал по‑спортивному высоко поднимать ноги, совершать пробежку по пустому мокрому саду. Вслед за ним затрусил Покойник. Они согревались. А я?..

Я остался один по ту сторону двери, в подвале. С друзьями всегда приятней, спокойнее, а в подвале особенно! «Что, если сейчас из другой двери появится племянник Григорий?» Эта мысль подтолкнула меня: я заторопился, сбросил пальто. И тут же подумал о другом: «Как я буду протискиваться сквозь узкую щель на глазах у Наташи Кулагиной?..» Я всегда очень боялся предстать перед ней в невыгодном свете, в каком‑нибудь смешном виде. Парикмахер сказал как‑то маме: «У вашего сына сзади красивая форма головы. Благородная!» И я старался почаще поворачиваться к Наташе затылком… «А сейчас она увидит, как я буду краснеть и сопеть, пролезая с трудом между стеной и дверью!» Эта мысль заставила меня похолодеть. Думаю даже, что мне было холоднее, чем Покойнику, когда он остался в одних трусах, потому что я похолодел внутренне.

К тому же оказалось, что мне нужно снять не только пальто, но и куртку: выяснилось, что я тоже довольно плотный. А под курткой была старая рубашка, которую мама заштопала на самых видных местах. Она была теплая, и поэтому я надел ее в тот день. Мне не хотелось, чтоб Наташа видела эту рубашку.

«А все из‑за Глеба! Зачем ему это было нужно?.. Зачем?! – Я, кажется, впервые взглянул на него со злостью. – И из‑за Племянника! Как бы этому Племяннику отомстить! Хоть немного! Хоть чем‑нибудь!..» В тот же миг идея озарила меня.

Я нащупал в кармане карандаш и бросился обратно во мрак подвала: мне захотелось оставить кое‑что на память Племяннику, какие‑нибудь строчки, которые бы его разозлили.

– Куда ты?! – крикнул Покойник так, будто прощался со мной навсегда. Он боялся без меня оставаться! Это было приятно!

– Не бойся, вернусь! – успокоил я Покойника. Подбежал к старому садовому столику – и вдруг…

С ужасом услышал я, что со стороны двери, запертой на щеколду, послышались шаги. Это спускался племянник Григорий. Он, наверно, хотел поиздеваться над нами: спросить, как мы себя чувствуем, не соскучились ли или что‑нибудь вроде этого. «Если ему никто не ответит, – подумал я, – он сразу поймет, что мы убежали, и устроит погоню. Выйдет во двор и снова захватит всех!» События с головокружительной быстротой сменяли друг друга!

Сердце замерло у меня в груди, а может быть, вовсе остановилось. Каждый шаг за дверью, на лестнице, отдавался трагическим эхом у меня внутри, будто от ужаса там образовалась какая‑то пустота… Так и есть!

– Эй, гаврики! Что это вы молчите, будто мать родная не родила? Заснули? – крикнул Племянник.

– Так точно. Все спят! – громко ответил я.

– Это ты, парнек?

– Я!

– Опять выскакиваешь?

Он не знал, что выскочили как раз все остальные, а я остался.

– Куда же я выскочу, если вы дверь закрыли?

– Посидите еще немного! Закаляться надо. Ты как считаешь, парнек! Надо вам закаляться?

– Еще бы!

– Ты ведь хотел познакомиться с Дачником?

– Еще как!

– Теперь познакомился?

– Конечно!

– Ну вот, видишь! Может, и о тебе когда‑нибудь книжку напишут.

– Если я дойду до его состояния.

– Ага!

Он засмеялся мелким и дробным таким смешком, будто монеты рассыпал по лестнице.

"Зачем ему нужно, чтобы мы сидели в подвале? – рассуждал я. – Да ни за чем!

Просто он выполняет чужую просьбу". Я знал чью именно! Но выполнял он ее с удовольствием: ему приятно было кого‑то помучить. Такой у него был характер.

Племянник зевнул длинно, словно завыл:

– Пойду‑ка тоже вздремну…

«А не вздумает ли он перед сном погулять? Выйти во двор?..» – подумал я. И сердце опять замерло у меня внутри.

Все же я не стал торопиться, а вынул из кармана карандаш и крупными буквами написал на крышке садового столика:

Племянник! Передай привет своей тете!

И подписался: Алик‑Детектив. А потом помчался обратно, к узкой полоске света. «Как же мне сделать так, чтоб Наташа не увидела заштопанную рубаху? – думал я. – Пожалуй, как Принц с Покойником, разденусь догола и попрошу всех отвернуться!..» – Что ты там делал? Куда убежал? – набросились на меня все, когда я высунул голову из подвала. Соскучились! Это было приятно.

– Отвернитесь! – скомандовал я.

– Было холодно, откуда‑то с крыши падали капли… Дрожа всем телом, я протиснулся навстречу свободе.

 

ГЛАВА IX,

в которой события опять с головокружительной быстротой сменяют друг друга Когда мы наконец вырвались на свободу, нужно было немедленно бежать, мчаться на станцию, но я словно прирос к земле и жмурился, хоть солнца не было и даже начало уже понемножку темнеть. Мы отвыкли от света и радовались ему, как дети!

 

Неожиданные мысли заполнили мою голову. Они наталкивались одна на другую, потому что их было много. Да, жизненные испытания делают человека мудрее!

Я думал о том, что если человек каждый день получает одни только радости, он, значит, их вовсе не получает. И о том, что если он с утра до вечера отдыхает, то, наверно, от этого устает. И о том, что если человек каждый день видит деревья и небо, он их не видит, просто не замечает, а вот если он посидит в подвале… Может, я был не совсем прав, но мысли на то и мысли, чтобы в них можно было сомневаться.

Наконец спокойствие вернулось ко мне и я заорал:

– На электричку!

– Мы все равно не успеем, – сказала Наташа.

– То есть как это? Почему?

– Потому что осталось всего двадцать три минуты, а до станции – сорок с лишним.

– Я вас… – начал Глеб.

Но тут раздался длинный, солидный гудок тепловоза. Электрички гудят по‑другому: короче и как‑то, я бы сказал, легкомысленнее. Догадка внезапно озарила меня.

– Глеб! – воскликнул я, желая перекричать тепловоз, который уже умолк. – Глеб! Я чувствую по гудку, что станция совсем близко. Ты вел нас дальним путем… Запутанным! Ты хотел, чтобы мы… – Я не стал вслух объяснять, чего именно хотел Глеб: расследование еще не было закончено. – В общем, веди нас кратчайшей дорогой. Самой короткой!

– Я и сам… Я вот как раз об этом…

Мы побежали. Предчувствие подсказывало мне, что станция должна показаться сразу же, как только мы обогнем сосновый лесок, в который упирался дачный забор. Но ведь, как я уже, кажется, отмечал, длинный путь может показаться коротким, а короткий – ужасно длинным, особенно если все время поглядываешь на часы и прислушиваешься, не шумит ли вдали электричка. «Иногда электричка на минуту‑другую опаздывает, – думал я. – Но если нужно, чтоб она опоздала, то обязательно придет вовремя или даже немного раньше…» Покойник все время отставал. Предчувствие подсказывало мне, что он может рухнуть, упасть: в тот день страх совсем измотал Покойника. К тому же ему пришлось голым вылезать из подвала. И это окончательно подкосило его.

Покойник не рухнул, он вскоре присел на пень.

Наверно, среди молодого леска росла еще недавно могучая, старая сосна, но ее почему‑то срубили: может, чтобы не выделялась или по какой‑то другой причине. Пень был широченный, на нем вполне могли уместиться все шестеро.

Но Покойник сел посреди, и никто, кроме него, не уместился. Впрочем, мы отдыхать и не собирались.

У Покойника все дышало: и нос, и грудь, и живот, и плечи… И даже ноги дышали. Вернее сказать, подрагивали.

Мы тоже остановились.

– Оставьте меня одного, – сказал Покойник таким голосом, словно был тяжело ранен. – Бросьте меня здесь. Нету сил…

– Я потащу тебя! – сказал Принц Датский и собрался уже взвалить Покойника на себя, но к ним подбежал Глеб.

– И я тоже его… чтоб легче…

В этот момент издали подала голос электричка.

– Из города… – сказал Глеб.

– Конечно. Для нашей еще рано, – согласился Принц Датский.

Наташа взглянула на свои часики:

– У нас есть семнадцать минут. Нет, шестнадцать… Принц Датский и Глеб попытались схватить Покойника за руки, но он гордо отстранил их.

– Я сам!

– Пожалуйста, Гена… – тихо сказала Наташа. – Если можешь…

Покойник вздрогнул: давно уже никто из нас не называл его по имени. Мы просто даже забыли, что его зовут Генкой. Кажется, лишь в ту минуту Покойник по‑настоящему понял, как волновалась Наташа. И он вдруг помчался вперед с такой быстротой, что мы с трудом за ним поспевали.

Ни одна детективная история не обходится без беготни и погони. И вот мы опять бежали… «Жалко, конечно, что нет погони, – успел я подумать. – Если б за нами по пятам гнался племянник Григорий, а мы бы успели вскочить в электричку и двери перед самым его носом захлопнулись – это было бы совсем здорово! Хотя ведь гнать человека, заставлять его мчаться вперед со всех ног, может не только плохое, но и что‑то хорошее, благородное!» Одних из нас гнала забота о Наташиной маме. А других, или, вернее сказать, другого, а еще точнее сказать, Глеба, я думаю, подгоняла совесть… Опытный глаз мог почти безошибочно определить, что она в нем уже просыпалась. А предчувствие подсказывало мне, что скоро проснется совсем!

В тот день я все время о чем‑нибудь думал, что‑то замечал или предчувствовал… «Когда не происходит никаких интересных событий, то и интересные мысли не появляются, – рассуждал я. – Потому что нет никаких наблюдений… А когда происходит что‑нибудь важное, мысли в голове прямо‑таки теснятся. Поэтому в моей повести могло бы быть очень много лирических отступлений и разных раздумий. Но сюжет торопит меня, и от лирических отступлений приходится отступать… Да, именно события рождают умные мысли! Это я чувствую по себе. И это ведь тоже мысль! Мысль о мыслях!» С этой мыслью я застыл, остановился как вкопанный.

Ноги мои сразу, без всякого предупреждения приросли к земле, и кто‑то налетел на меня сзади. Но я даже не повернулся и не посмотрел, кто именно.

А в того, кто налетел на меня, врезался еще кто‑то… Все произошло так же, как бывает на шоссе, когда машина неожиданно тормозит.

Я смотрел вперед сквозь сосновый лесок. Он был молоденький, редкий, и сквозь него было ясно видно, что электричка подкатила к станции не из города, а с противоположной стороны. "Значит, та самая… которая в город.

На которую мы спешим!" Я не успел еще как следует в это поверить, а электричка снова гуднула и тронулась.

О, как часто жизнь преподносит нам неожиданности! События продолжали с головокружительной быстротой сменять друг друга.

Наташа поднесла часики к уху, и я заметил, что рука ее дрожит. Эта дрожь немедленно передалась мне. Но я дрожал внутренне, про себя, и не подавал виду.

В тот день дрожь уже не первый раз посещала нас всех. И было отчего подрожать!

– Идут… – сказала Наташа. – Я их утром по радио проверила.

Она оторвала часы от уха, на которое я смотрел. Никогда раньше я не замечал, что оно такое маленькое, аккуратное, плотно прижатое к волосам.

Как мне хотелось, чтоб оно, это ухо, услышало что‑нибудь приятное, радостное!

– Бывает, что электрички приходят раньше, – сказал я, – особенно если нужно, чтоб они задержались… Это я замечал. Но ведь не на четверть часа.

Ну, на минуту, другую…

– Так что ж это было? – тоскливо вскрикнул Покойник. – Как тогда со скелетом? Галлюцинация?

– Не умничай, – сказал я. – Разберемся. Сегодня у нас… Миронова подняла руку и торопливо, словно боясь, что ее кто‑то опередит, подсказала:

– Воскресенье!

– Стало быть… ‑…выходной день! – подсказала Миронова. Я медленно рассуждал:

– А в выходные дни бывают… ‑…дополнительные поезда! – поспешно закончила мою фразу Миронова. Когда нужно было подсказать учительнице или вообще начальству, она очень быстро соображала.

– Вот именно! – согласился я. – Это дополнительный поезд. Электричка в семнадцать ноль‑ноль придет. Я же сам видел расписание… На станцию!

Мы снова сорвались с места и побежали. Я мчался быстрее всех: мне хотелось первому убедиться, что это был действительно дополнительный поезд, а не самый обыкновенный, не тот, который подчиняется ежедневному расписанию.

Только Глеб пытался меня обогнать. Я понял: ему хотелось отличиться, чтобы хоть чем‑нибудь искупить… Все‑таки я раньше других подлетел к окошечку кассы. Желание мое сбылось. Но уж лучше бы оно не сбывалось!.. Возле окошечка висел металлический щит с колонками цифр и словами «ежедневно»,

«по воскресеньям», «далее со всеми остановками»… Щит был разделен на две половины: «В город», «Из города».

Я забегал глазами по расписанию.

– Вот… Конечно! Семнадцать ноль‑ноль!

– Это из города, – раздался за моей спиной тихий Наташин голос.

– Как? Разве? Не может быть! – Слова вылетели у меня изо рта просто так, от волнения. Я и сам видел, что Наташа была права.

– А нам нужно было на шестнадцать сорок пять! Эта электричка как раз и ушла…

– Разве? Не может быть! Как же так?

– Следующая будет через четыре часа, – сказала Наташа. – По этой ветке поезда ходят нечасто. Совсем редко… Особенно осенью. Поэтому я и просила тебя посмотреть, когда мы приехали…

"Как же это могло получиться?! – думал я, бессмысленно водя глазами по расписанию. Мне было стыдно обернуться и взглянуть на Наташу. – Утром я поспешил… Хотел поскорей выполнить ее просьбу. О, как мудра народная мудрость, которая учит нас: «Поспешишь – людей насмешишь!» Но никто не смеялся.

– Мы доберемся до дому не раньше одиннадцати, – сказала Наташа. – А я обещала маме в шесть или в семь… Не представляю, что с ней теперь будет.

Не представляю… Как же так, Алик?

– Разве не ясно? Если б он утром внимательней посмотрел, мы могли бы успеть, – сказал тот самый Покойник, который еще недавно прощался с жизнью в подвале. – Мы бы поторопились.

Какие жестокие сюрпризы порой подсовывает нам жизнь! Теперь получалось, что я во всем виноват. О Племяннике успели забыть. Забыли и о том, что я, подобно смелому Данко, осветил всем дорогу к спасению (этот свет ворвался в подвал, когда я подошел к щиту со словами «Не подходить!» и отбросил его).

Забыли, что и, именно я вывел всех из подвала, подарил всем свободу и независимость! Независимость от Племянника, который бы еще неизвестно сколько держал нас в страшном плену.

Давно я заметил, что люди помнят лишь о последнем твоем поступке. Можно совершить много больших и прекрасных дел, но если последнее дело (пусть даже самое маленькое!) будет плохим, его‑то как раз и запомнят.

Путаница с расписанием произошла утром, но казалось, что именно это было моим последним поступком, и ошибка моя случайная утренняя ошибка сразу как бы перечеркнула все.

Теперь помнили только о ней. Ощущение черной несправедливости больно ранило мое сердце… Но я не показал виду, что ранен!

О Глебе никто ничего не знал. Это тоже было несправедливо: ведь если бы он не попросил Племянника запереть нас, вообще не было бы никакой страшной истории. Но я не хотел позорить его. «Не делай чужое горе фундаментом своего счастья!» – учит нас народная мудрость. Так сказал папа моему старшему брату Косте, когда тот хотел пригласить в театр девушку, которая нравилась его другу.

И Костя не пригласил.

Расследование еще не было завершено. Мотивы преступления еще не были выяснены. «Зачем? Зачем Глебу понадобилось?..» – этот вопрос жестоко терзал меня. И все же я не подал виду, что Глеб хоть в чем‑нибудь виноват. Хотя делить вину на двоих всегда легче, чем принимать ее всю на себя. Глеб был рядом и, казалось, просил: «Поручи! Поручи мне что‑нибудь трудное!» Он хотел искупить…

Наташа стояла возле окошка кассы и смотрела на расписание, будто все еще проверяла, надеялась… Выражение ее лица было таким, что капли дождя на щеках можно было принять за слезы. Решимость вновь овладела мною: «Я должен тут же, не отходя от кассы, что‑то придумать! И осушить эти капли! И вернуть улыбку ее лицу! Да, я обязан. Тогда и она и все остальные снова увидят во мне спасителя: люди помнят о последнем поступке».

И тут… Идея, как яркая молния, сверкнула в моем мозгу. Но никто не заметил, потому что это было в мозгу.

 

ГЛАВА X,


Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: