double arrow
Глава 3 ПРИЗНАННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ 6 страница

— Достопочтенный Лама, — обратился я, — объясните, пожа­луйста, как работает телепатия. Здесь не происходит ничего особенно­го, и в то же время вы знаете обо всем, что я думаю, особенно если я не хочу этого!

Наставник посмотрел на меня, засмеялся и сказал:

— На самом деле овладеть телепатией очень просто. Ты должен лишь научиться управлять колебаниями своего мозга. Давай посмот­рим на это так. Ты думаешь, и при этом твой мозг генерирует электри­ческие колебания, которые флуктуируют в соответствии с течением мыслей. В нормальном состоянии твои мысли приводят в действие мышцы, и тело начинает двигаться. Если же ты думаешь об удаленном предмете, каким бы он ни был, твоя ментальная энергия передается ему — и это потому, что энергия — сила твоего мозга, всегда излучается во всех направлениях. Если ты сможешь концентрировать свои мысли, то окажется, что интенсивность мысленной энергии, излучаемой в неко­тором направлении, существенно возрастает.

Я посмотрел на него и вспомнил о небольшом эксперименте, ко­торый он показывал мне некоторое время назад. Тогда мы были там же, где и сейчас: на Вершине, как тибетцы именуют Поталу. Мой Нас­тавник зажег в темноте свечу. Ее свет мерцал в ночи. Затем он поместил перед свечой увеличительное стекло и сфокусировал с его помощью на стене яркое пятно. Для того чтобы усилить этот эффект, Наставник расположил за свечой отражающую поверхность, в результате чего световое пятно на стене стало еще ярче. Я упомянул об этом, и он сказал:




— Совершенно верно! С помощью соответствующих средств можно сфокусировать мысль и послать ее в определенном направ­лении. Фактически, у каждого человека есть своя ментальная частота, а это значит, что мозг человека излучает большую часть энергии в опре­деленном диапазоне. Если мы определим этот диапазон и настроим на него свои ментальные вибрации, нам без труда удастся передать теле­патическое сообщение, на каком бы расстоянии от нас ни находился человек.

Он пристально посмотрел на меня и добавил:

— Запомни раз и навсегда, Лобсанг, для телепатии расстояние не имеет значения. С помощью телепатии можно передавать сообщения через океаны и даже в другие миры!

Признаюсь, мне очень хотелось испытать себя в области теле­патии. Я воображал, что разговариваю с теми из моих друзей, которые находятся в других ламаистских монастырях, таких, как Сера, или даже в удаленных районах. К тому же, мне казалось, что все мои усилия должны быть направлены на овладение навыками, которые мне могут пригодиться в будущем, — а оно, в соответствии с пророчествами, не предвещало мне ничего хорошего.



Наставник снова прервал мои мысли:

— О телепатии мы поговорим позже. Когда-нибудь мы с тобой займемся также ясновидением, ведь у тебя имеется естественная склон­ность к нему. Ты сможешь развить свои способности быстрее, если будешь разбираться в механике процесса. Ясновидящий должен уметь управлять колебаниями своего мозга и настраиваться на частоту «Хро­ник Акаши». Однако приближается ночь, и мы должны прекратить нашу беседу и лечь спать, чтобы хорошенько отдохнуть до утреннего богослужения.

Он поднялся на ноги, а за ним и я. Я почтительно поклонился Наставнику и пожалел, что еще не способен выразить то глубокое уважение, которое питал к этому великому человеку.

По его устам пробежала мимолетная улыбка, он сделал шаг вперед, и я почувствовал, как мне на плечо легла теплая рука друга. Он ласково похлопал меня по плечу и сказал:

— Спокойной ночи, Лобсанг, мы не можем больше задерживать­ся, а то превратимся в сонь, которые все никак не могут проснуться для участия в церемонии.

В своей комнате я некоторое время постоял у окна. В лицо мне дул холодный ночной воздух. Я смотрел на далекие огни Лхасы и размыш­лял обо всем, что сегодня узнал и что мне еще суждено узнать. Я ясно осознал, что, сколько ни учись, впереди тебя ожидает еще больше неизвестного. Меня интересовало, придет ли этому когда-нибудь ко­нец. Я вздохнул — как мне показалось, от отчаяния — и, завернувшись поплотнее в мантию, улегся на холодном полу и уснул.

Глава 7 Выход из тела

Ледяной ветер дул с гор. Песок и даже мелкие камни проносились в воздухе, и казалось, большинство из них стремится попасть в на­ши съежившиеся тела. Мудрые старые животные стояли, повернув­шись к ветру и опустив головы, — чтобы он не забирался под шерсть и не отнимал драгоценное тепло. Обогнув угол Кунду-Линг, мы свернули в Мани-Лакханг. Внезапный сильный порыв ветра раздул мантию од­ного из моих товарищей и, словно бумажного змея, поднял его в воз­дух. Пораженные этим, мы стояли, раскрыв рты. С распростертыми руками и развевающейся на ветру мантией он казался летящим гиган­том. Затем ветер приутих, и Юлгай — а это был он — камнем упал в Калинг-Чу. Мы сломя голову бросились туда, опасаясь, как бы он не утонул. Добравшись до берега, мы увидели, что Юлгай стоял по колено в воде. Вдруг с воем налетел новый порыв ветра, закружил Юлгая и бросил его обратно к нам. О чудо из чудес! — он оказался мокрым только ниже колен. Мы поспешили прочь, прижимая мантии к телу, чтобы ветер не смог повторить свою шутку.

Мы шли вдоль Мани-Лакханг. Идти было чрезвычайно легко — ветер дул в спину, и нам оставалось только поддерживать вертикальное положение. В деревне Шо мы встретили группу одетых в маски женшин, которые искали укрытие. Мне всегда было интересно угадывать, какие люди скрываются под масками. Обычно, чем «моложе» лицо, изображенное на маске, тем старше женщина, скрывающаяся под ней. Тибет — суровая страна, с завывающими ветрами, которые сдувают с гор потоки песка и камней. Чтобы защититься от штормовых ветров, мужчины и женщины часто носят маски. Эти маски делаются из кожи, с прорезями для глаз и рта. Носящие их люди обычно пытаются изоб­разить на масках свой характер.

— Давай пройдем по Торговой улице! — постарался перекричать ветер Тимон.

— Пустая трата времени, — ответил Юлгай. — При таком ветре торговцы закрывают ставни. Иначе ветер унес бы все их товары.

Мы спешили и шли вдвое быстрее обычного. Когда переходили мост Туркуаз, ветер дул так сильно, что нам приходилось держаться друг за друга. Оглядываясь назад, мы видели, что Потала и Железная Гора укрыты мрачными тучами, — с вечных Гималаев неслись огром­ные массы песка и камешков. Мы торопились, зная, что если не поспе­шим, эти черные тучи догонят нас. Мы миновали дом Доринга, нахо­дящийся сразу за Внутренним кольцом вокруг огромного Йо-Канга. Беснующийся ветер бил нас по незащищенным головам и лицам. Как раз когда мы находились перед собором Лхасы, Тимон инстинктивно поднял руки, пытаясь защитить глаза, и ветер тотчас же ухватился за его мантию и задрал ее выше головы так, что тот оказался совсем голым, словно очищенный от кожуры банан.

Камни и ветки катились вниз по улице нам навстречу, оставляя на ногах синяки, а иногда и царапая до крови. Небо потемнело еще боль­ше и стало чернее ночи. Толкая перед собой Тимона, который боролся с обмотавшейся вокруг головы мантией, мы вошли в храм. Внутри царила глубокая успокаивающая тишина. Сюда на протяжении трех тысяч лет приходили паломники. Здесь сами стены излучали святость. Каменный пол покрылся выбоинами и трещинами от прошедших по нему ног многих поколений пилигримов. Даже воздух казался здесь живым — за прошедшие века здесь было воскурено столько фимиама, что, казалось, он одарил храм своей собственной духовной жизнью.

Здесь стояли потемневшие от времени колонны, и сквозь вечный мрак проникали тоненькие лучики света. Слабо мерцало золото, отра­жая свет масляных ламп и свечей, которые были не в состоянии рассе­ять царившую там тьму. Эти маленькие сияющие огоньки заставляли метаться по стенам храма тени Святых фигур в гротескном танце. Бог с богиней танцевали в нескончаемой игре света и тени, в то время как мимо ламп проходила нескончаемая процессия паломников.

Тончайшие лучи света всех цветов радуги отражались от огромной горы драгоценностей. Алмазы, топазы, бериллы, рубины и жадеиты сверкали внутренним огнем, создавая постоянно меняющийся, словно в калейдоскопе, цветной узор. Большая ажурная железная сеть с ячей­ками настолько мелкими, что невозможно было просунуть руку, охра­няла самоцветы от тех, чья алчность брала верх над честностью. Здесь и там в бриллиантовом мраке, возле железных занавесей, блестели пары красных глаз, как доказательство того, что храмовые кошки всег­да настороже. Неподкупные, не боящиеся ни человека, ни зверя, они восседали на бархатных подушках. Но в их мягких лапках были спря­таны страшные в ярости когти. Эти кошки работают парами. Им, чрезвычайно умным, достаточно одного взгляда, чтобы понять ваши намерения. Малейшее подозрительное движение к охраняемым ими сокровищам, и они станут воплощением дьявола — одна вцепится вам в горло, в то время как вторая — в правую руку. Только смерть или подошедший вовремя монах могут заставить их ослабить хватку.

Что касается меня или других людей, обожающих этих кошек, то в нашем присутствии они будут кататься, мурлыкать и даже позволят нам поиграть с драгоценностями — поиграть, но не забрать. Черные, с ярко голубыми глазами, пылающими в сумраке кроваво-красным све­том, они известны в других странах как «сиамские». Здесь, в холодном Тибете, они все черные. В тропиках же, как я говорил, они белые.

Мы бродили по залу, осматривая золотые фигуры. Снаружи ураган продолжал грохотать и носить тучи пыли, захватывая все, что было оставлено без присмотра, и создавая огромную опасность для тех, кого срочные дела заставили отправиться в путь. Но здесь, в храме, было настолько тихо, что слышалось шарканье ног многочисленных палом­ников, совершавших свой обход, и непрерывное «Клак-клак» вечно вращающихся молитвенных колес. Мы их не слышали. Колеса крути­лись день за днем, ночь за ночью с постоянным щелканьем, и этот звук стал частью нашего существования — мы слышали его не больше, чем стук сердец или шум дыхания.

Но все же был другой звук — резкое, настойчивое «Урр-урр» и звон металлических ставней, о которые терся головой старый Том, напоми­ная мне, что мы с ним уже давно знакомы. Я пропустил свои пальцы сквозь решетку и почесал ему голову. Приветствуя, он слегка куснул меня за пальцы, а затем стал с жаром вылизывать их своим старым шершавым языком. Подозрительное движение в глубине храма — и он, словно молния, помчался защищать «свои» сокровища.

— Давайте пройдем по торговым рядам! — шепотом предложил Тимон.

— Дурак! — прошептал в ответ Юлгай. — Ты же знаешь, что они закрыты во время урагана.

— Тихо! — послышался свирепый голос Проктора. Он вышел из тени и толкнул Тимона так, что тот потерял равновесие и растянулся на полу. Монах, стоявший неподалеку, неодобрительно посмотрел на происходящее и продолжал с остервенением крутить свое молитвен­ное колесо. Большой проктор, бывший почти семи футов ростом, возвышался над нами, как гора, и шипел:

— Если вы хоть раз еще пискнете... Я своими руками разорву вас на части и выброшу на улицу собакам. А теперь тихо!

Напоследок он сердито взглянул на нас и исчез во мраке. Осторож­но, опасаясь даже зашелестеть мантией, Тимон поднялся на ноги. Мы сняли сандалии и на цыпочках подошли к двери. Снаружи продолжал бушевать ураган, ветер нес с гор острые, ослепительно белые снежные иголочки. С более низких вершин Поталы и Чакпори летели черные тучи пыли. Вдоль Святого пути, в сторону Города, неслись гигантские пыльные столбы. Ветер ревел и завывал так, что казалось, будто спя­тивший дьявол играл сумасшедшую какофонию, лишенную малейше­го смысла.

Держась друг за друга, мы ползли вокруг Йо-Канга на юг, ища укрытия в нише за Залом совещаний. Кружащиеся воздушные потоки угрожали оторвать нас от земли и перебросить через стену в Цанг-Кунг-Наннери. От одной этой мысли душа уходила в пятки, и мы прижимались к стене. Мы достигли нашей цели. Для этого пришлось приложить огромные усилия, и дыхание с трудом вырывалось из на­ших легких.

— «****», — сказал Тимон. — Я бы хотел проклясть этого **** Проктора! Твой почтенный Наставник может это сделать, Лобсанг.

— Может тебе удастся убедить его превратить этого **** в сви­нью, — добавил он с надеждой. Я покачал головой:

— Я уверен, что он этого не сделает. Лама Мингьяр Дондуп никог­да не причинит вреда человеку или животному. Хотя хорошо было бы превратить Проктора во что-нибудь. Он жестокий тип!

Ураган ослабевал. Завывание ветра становилось менее пронзитель­ным. Щебень, который нес ветер, падал на дороги и грохотал по кры­шам. Все меньше пыли забивалось под наши мантии. Тибет — высокая и суровая страна. Рождающиеся над горами ветры с яростью устремля­ются через перевалы и часто становятся причиной смерти путников, — те находят свою смерть в ущельях. Завывающие ветры врываются в коридоры монастырей и «подметают» их, унося пыль и мусор, а затем снова вырываются на простор.

Шум и буйство ветра прекратились. Последние грозовые облака развеялись и оставили после себя чистый небесный свод. Яркий свет ослепил нас. Со скрипом начали открываться двери и решетки окон, из которых люди рассматривали последствия очередного урагана. У бед­ного господина Ракса, возле дома которого мы стояли, ветер вдул пе­редние окна в дом, а задние выдул наружу. В Тибете вместо оконного стекла используется толстая бумага, которая промасливается так, что­бы свет проходил сквозь нее. Стекло в Лхасе на самом деле встречается довольно редко, а бумага, которая здесь делается из многочисленных ив и тростника, достаточно дешевая. Мы отправились домой в Чакпори, останавливаясь всякий раз, когда что-нибудь привлекало наше вни­мание.

— Лобсанг! — заговорил Тимон. — Как ты думаешь, лавки сейчас открыты? Давайте сходим, это недолго!

Он свернул направо и пошел быстрее. Мы неохотно пошли за ним. Прибыв на Торговую улицу, мы стали рассматривать все подряд. Чего там только не было! Чай, все пропитавший своим запахом, благовония из Индии и Китая, драгоценности и странные вещи из далекой Гер­мании, не имеющие для нас никакого смысла. Затем мы увидели лавку, в которой продавались сладости. Там были липкие леденцы на палоч­ках, кексы, посыпанные сахарной пудрой или покрытые цветной гла­зурью. Мы не отводили от них глаз, но не имея за душой ни полушки, купить мы ничего не могли. Оставалось только смотреть.

Юлгай толкнул меня локтем в бок и прошептал:

— Лобсанг, тот большой парень — это случайно не Цзу, который присматривал за тобой?

Я посмотрел туда, куда он показывал. Да, это действительно был Цзу, который был со мной очень строг и многому меня научил.

— Цзу! — сказал я. — Я...

Увидев меня, он нахмурился и прорычал:

— Убирайтесь вон и не мешайте честным горожанам заниматься своими делами. Наше знакомство — не повод просить у меня.

Цзу резко повернулся и пошел прочь.

У меня чуть не брызнули слезы — но я испугался, что опозорюсь перед своими товарищами. Нет, я не позволил себе расплакаться, но Цзу проигнорировал меня, сделав вид, что меня не знает. Цзу, который учил меня с самого рождения! Я вспомнил, как он пытался научить меня ездить на моем пони Наккиме, как он учил меня борьбе. Теперь же он отрекся от меня — отверг меня с презрением. Я повесил голову и стоял безутешный, шаркая ногой в пыли. Мои товарищи молча стояли возле меня. Им было неловко, они чувствовали то же, что и я, — нами пренебрегли. Внезапное движение привлекло мое внимание — ко мне приближался старый бородатый индиец с тюрбаном на голове.

— Молодой человек! — обратился он ко мне. Он говорил на тибет­ском, но со странным акцентом. — Я все видел, но думаю, что огор­чаться из-за этого не стоит. Некоторые из нас забывают свое детство. Я не забыл. Пойдемте со мной.

Он привел нас к лавке, которую мы только что так внимательно рассматривали.

— Пусть эти молодые люди выберут себе что-нибудь, — обратился он к продавцу.

Мы нерешительно выбрали себе по одному из великолепных ле­денцов и поклонились старику.

— Нет, нет! — возразил он. — По одному недостаточно, пусть каждый возьмет себе еще один.

Мы так и сделали, и он заплатил улыбающемуся торговцу.

— Сударь! — горячо поблагодарил я его. — Пусть благословение Будды будет с Вами и защищает Вас, пусть в Вашей жизни будет много радостей!

Он широко улыбнулся и вернулся к своим делам.

Мы медленно возвращались домой и ели сладости, пытаясь растянуть удовольствие как можно дольше. Мы почти забыли вкус подобных лакомств, а эти казались еще вкуснее, потому что они были купле­ны для нас таким добрым человеком! Пока мы шли, я вспоминал, что мой отец отрекся от меня на ступенях Поталы, а теперь от меня отрекся и Цзу.

— Это забавный мир, Лобсанг, — нарушил тишину Юлгай, — мы сейчас мальчишки, и нам показали наше место, а когда мы станем ламами, «черноголовые» будут искать нашей благосклонности!

Я должен объяснить, что в Тибете мирян называют черноголовы­ми из-за их волос, так как все монахи бреют головы.

В тот вечер во время службы я был очень внимательным — решил поработать побольше, чтобы как можно быстрее стать ламой. Я пред­ставлял себе, как буду шагать среди «черноголовых» и с презрением отвергать их попытки прислужить мне. Я так старался, что привлек внимание Проктора. Он отнесся ко мне с большим подозрением, счи­тая такое усердие неестественным! Когда служба закончилась, я поспе­шил в свое жилище, зная, что завтра меня ждет целый день с ламой Мингьяром Дондупом. Некоторое время я не мог заснуть — я ворочал­ся в постели, вспоминая о прошлом, о лишениях, которые мне дове­лось пережить.

Утром я встал, позавтракал и собрался было идти к кельям лам. Но как только я вышел из своей комнаты, меня схватил огромный и неук­люжий монах, одетый в изорванную мантию.

— Эй ты! — сказал он. — Ты сегодня работаешь на кухне — будешь чистить жернова!

— Но, сэр! — ответил я. — Меня ждет мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп.

Я попробовал улизнуть от него.

— Нет, ты пойдешь со мной. И неважно, кто там тебя ждет. Я сказал: ты будешь работать на кухне.

Он поймал меня за руку и вывернул ее так, что я не мог убежать. Мне пришлось нехотя пойти с ним.

В Тибете мы все выполняем ручную и грязную работу.

— Это учит нас смирению! — говорят одни.

— Предотвращает высокомерие у мальчишек! — отмечают другие.

— Ликвидирует классовые различия! — утверждают третьи.

Мальчишки и монахи выполняют такую работу только ради дис­циплины, поскольку, разумеется, существует штат низших монахов для домашних работ. Но все мальчишки и монахи участвуют в наи­более неприятных работах. Мы ненавидим это, потому что низшие используют нас как рабов, зная, что у нас нет возможности жаловаться. Жаловаться? Да ведь это специально предназначено для создания труд­ностей!

Мы спустились вниз по каменному коридору, затем по ступеням, которые были сделаны из двух деревянных поперечин, прикрепленных к брусьям, и оказались в кухне.

— Здесь! — сказал монах, державший меня. — Вычисти дырки в камнях.

Я взял острый металлический шип, забрался на один из огромных жерновов и принялся выковыривать остатки, застрявшие в выбоинах. Камень был запущенный и теперь уже не молол ячмень, а портил. Мне надо было вычистить поверхность, чтобы она снова стала чистой и твердой. А монах в это время стоял рядом и лениво ковырялся в зубах.

— Эй! — крикнул кто-то у входа. — Тьюзди Лобсанг Рампа! Тьюзди Лобсанг Рампа здесь? Благородный Лама Мингьяр Дондуп срочно хочет его видеть.

Я инстинктивно поднялся и спрыгнул с камня.

— Я здесь! — закричал я.

Монах поднял свой круглый кулак и сильно ударил меня по голове, свалив на землю.

— Я сказал: ты останешься здесь и будешь делать свою работу, — прорычал он. — Если ты кому-то нужен, пусть он придет сюда лично.

Схватив за нос, он поднял меня и бросил на камень. Я ударился головой об угол, и все звезды Вселенной засверкали у меня в глазах. Затем они погасли, оставив мир пустым и черным.

Я чувствовал себя странно, мне казалось, что я поднимался гори­зонтально, а затем стал на ноги. Я слышал звуки огромного звонкого колокола, и создавалось впечатление, что он отсчитывает секунды моей Жизни:

Бом! Бом! Бом!

С последним ударом мне показалось, что меня поразила синяя молния. В одно мгновение все озарилось ярким желтоватым светом, в котором окружающий мир воспринимался выразительнее, чем обыч­но.

— О – о – о, — сказал я себе, — итак, я вышел из своего тела! О! Это действительно выглядит странно!

У меня был значительный опыт астральных путешествий — я побывал далеко за пределами нашей старушки-Земли, а также посетил множество величайших городов на нашей планете. Но несмотря на это, происходящее со мной было моим первым опытом «выпрыгивания из тела». Я стоял рядом с большим жерновом и смотрел на грязную, одетую в весьма изодранную мантию маленькую фигурку, растянувшу­юся на земле. Я внимательно смотрел вниз. Единственным, что меня интересовало, было то, как мое астральное тело соединяется с этой фигурой при помощи голубовато-белой волокнистой нити, которая все время пульсировала, то вспыхивая ярче, то угасая. Затем я еще внимательней присмотрелся к своему телу, растянувшемуся на камен­ной плите, и испугался. На левом виске зияла большая рана, из которой струилась темно-красная кровь. Кровь стекала в дыры камней и сме­шивалась с остатками ячменя, которые еще не были оттуда вычищены.

Внезапное волнение привлекло мое внимание. Я повернулся и уви­дел своего Наставника, ламу Мингьяра Дондупа, входившего в кухню с белым от гнева лицом. Он прошел вперед и остановился возле монаха, который заведовал кухней, — монаха, так сильно ударившего меня. Вокруг была мертвая тишина, никто не произнес ни одного слова. Глаза Наставника, казалось, извергали молнии. Он посмотрел на монаха, и тот со вздохом, будто проткнутый воздушный шар, медленно сполз на каменный пол. Наставник отвернулся от него и подошел к моему хри­пящему телу, которое лежало на каменном кругу. Я посмотрел на себя. Я действительно был очарован мыслью о том, что теперь я могу выйти из тела на небольшое расстояние. Совершать дальние странствия в астрале было чрезвычайно легко, и я всегда имел такую способность, но выход из собственного тела и созерцание его со стороны были новым и интересным опытом.

Не обращая внимания на происходящее с моим телом, я позволил себе возноситься все выше и выше.

— О! — непроизвольно сказал я, пройдя сквозь потолок и попав в комнату над кухней.

Здесь находилась группа лам, погруженных в глубокое созерцание. Я с интересом заметил, что перед ними находится что-то вроде модели мира, — круглый шар, на котором были обозначены континенты и острова, океаны и моря. Он был закреплен под углом, соответствую­щем наклону Земли в пространстве. Я не стал задерживаться здесь, поскольку это показалось мне слишком сложным для одного урока, и отправился выше, пронизывая потолок за потолком. Наконец я ока­зался в Комнате Смерти! Меня окружали величественные золотые сте­ны, подпиравшие огромный надгробный камень Инкарнаций Далай-Ламы. Я замер здесь на несколько мгновений в благоговейном созер­цании, а затем снова устремился вверх, и наконец увидел под собой Поталу. Она сияла золотым светом с алыми и багровыми оттенками, а ее белые стены казались вросшими в живые горные склоны.

Справа перед моим взором открывался вид на деревню Шо и возвышающуюся над ней Лхасу — все это на фоне голубых гор. Под­нимаясь выше, я несколько раз останавливался и подолгу любовался бесконечными просторами нашей прекрасной мирной страны. И хотя погода в этих местах иногда бывает суровой и меняется непредсказуе­мо, я любил эту землю, которая была моим домом!

Что-то сильно потянуло меня вниз, и я стал вращаться, как часто бывает с воздушным змеем, парящим высоко в небе. Я опускался все ниже и ниже — к Потале, через полы, становившиеся потолками, пока, наконец, не достиг цели и не оказался снова стоящим на кухне, возле своего тела.

Лама Мингьяр Дондуп осторожно промывал мой висок, вытаски­вая из раны какие-то осколки.

— Боже мой! — удивился я. — Неужели моя голова настолько крепкая, что раздробила камень?

Затем я заметил, что большинство вынутого из моей раны предс­тавляет собой осколки камней и остатки ячменя. Я наблюдал за проис­ходящим с интересом, и даже, признаюсь, с некоторым удовольстви­ем — находясь в астральном теле я не чувствовал никакой боли, ника­кого неудобства, а только полное спокойствие.

Наконец лама Мингьяр Дондуп закончил обрабатывать рану, на­ложил на нее компресс из трав и перевязал голову шелковистой тканью. Затем он подошел к двум монахам с носилками и велел осто­рожно поднять меня.

Эти люди — монахи нашего ордена — аккуратно приподняли меня и положили на носилки. Они несли меня, а лама Мингьяр Дондуп шел рядом.

Я смотрел вокруг, не переставая изумляться, но вдруг темнота начала сгущаться. Неужели все это продолжалось так долго, что уже наступил вечер? Но я не успел это выяснить — желто-голубой спиритуальный свет стал тускнеть, и я почувствовал совершенно неодоли­мую потребность отдохнуть — заснуть и ни о чем не беспокоиться.

Я не замечал хода времени, а голову пронизывала терзающая меня боль, боль, из-за которой перед глазами плыли красные, синие, зеле­ные, желтые пятна, боль, из-за которой мне казалось, что я в последней агонии схожу с ума. Вдруг чья-то холодная рука опустилась на мою голову, и мягкий голос произнес:

— Все хорошо, Лобсанг. Все хорошо. Отдыхай. Отдыхай, спи!

Мир вдруг превратился в большую пушистую подушку. Она была мягкой, как лебединый пух, и я погрузился в нее, благодарный и спо­койный. Я снова перестал замечать происходящее вокруг. Моя душа парила где-то в пространстве, в то время как измученное тело отдыхало на земле.

Должно быть прошло много времени, прежде чем я снова пришел в себя. Я открыл глаза, и в них хлынул вечерний свет. Рядом со мной сидел Наставник и держал меня за руку. Я слабо улыбнулся, и Лама улыбнулся в ответ. Затем он взял со стоявшего рядом столика чашку с каким-то сладко пахнущим напитком. Слегка прижав ее к моим губам, он сказал:

— Выпей, это должно тебе помочь!

Я выпил и почувствовал такой прилив сил, что даже попытался сесть. Но для меня это усилие оказалось непомерным, — я почувство­вал, как большая дубина опустилась на мою голову, в глазах засверкали яркие звезды, и я отказался от своей попытки.

Вечерние тени удлинились, снизу послышался приглушенный шум, похожий на шум морской раковины. Я знал, что вот-вот должна начаться служба. Мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп, сказал:

— Я должен на полчаса уйти, Лобсанг, чтобы предстать перед Высочайшим. Но твои друзья, Тимон и Юлгай, присмотрят за тобой в мое отсутствие и при необходимости позовут меня.

Он пожал мою руку, поднялся и вышел из комнаты.

Передо мной появились два знакомых лица, немного испуганных и сильно возбужденных. Мои друзья присели, и Тимон стал рассказы­вать:

— О, Лобсанг! Здесь столько всего произошло. Старший по кухне получил хороший нагоняй за то, что он сделал!

— Да, — добавил Юлгай, — и его выгнали из монастыря за из­лишнюю и чрезмерную грубость. Его только что вывели из монастыря! От возбуждения у них заплетались языки.

— Я думал, ты умер, Лобсанг, — снова заговорил Тимон, — у тебя кровь текла так сильно, словно у убитого яка.

Я не мог не улыбнуться, глядя на них. Такие события были ред­костью в однообразно-серой жизни монастыря, и голоса моих товари­щей выдавали охватившее их волнение. Я и не думал обижаться на них, потому что вел бы себя так же, окажись жертвой кто-то другой. Я улыбнулся им, и в это время на меня накатилась гнетущая усталость. Я закрыл глаза, чтобы несколько секунд отдохнуть, и снова провалился в беспамятство.

На протяжении нескольких дней, возможно семи или восьми, я лежал, и мой Наставник был моей нянькой. Если бы не его заботы, я бы не выжил. Для жизни в монастыре нежность и доброта не являются необходимыми, здесь действительно выживают наиболее приспособ­ленные. Лама был добрым и любящим человеком, но даже у него была особая причина заботиться о моей жизни. Как я уже упоминал раньше, у меня в жизни было особое задание, и я предположил, что все лишения и страдания, которым я подвергался, были предназначены для того, чтобы сделать меня тверже. Согласно некоторым пророчествам — а я был знаком с несколькими, — моя жизнь должна быть преисполнена страданиями и горестями.

Но все-таки жизнь состояла не только из мук. Когда мое состояние улучшилось, у меня появилось много возможностей для бесед с Нас­тавником. Мы разговаривали о многих вещах, обсуждали общие дис­циплины и более специфические предметы. Мы также имели дело с различными оккультными науками. Помню, я однажды сказал:

— Это, наверное, прекрасно, благородный Лама, быть библиотека­рем и владеть всеми знаниями в мире. Я, вероятно, стал бы библиоте­карем, если бы не все эти пророчества насчет моего будущего.

Мой Наставник улыбнулся мне:

— У китайцев есть пословица: рисунок стоит тысячи слов, Лоб­санг, но я тебе скажу, что сколько бы книг ты ни прочел и сколько бы картин ни увидел, ничто тебе не заменит личный опыт и знания.

Я посмотрел на Наставника, чтобы увидеть, не шутит ли он, а затем вспомнил японского монаха Кэндзи Тэкэучи, который почти семьде­сят лет изучал печатное слово и потерпел неудачу при попытке понять что-нибудь из прочитанного или применить свои знания на практике.

Наставник прочел мои мысли и сказал:

— Да! Этот старый человек глуп. Читая все подряд и не понимая ничего из прочитанного, он заработал себе умственное расстройство. Этот монах вообразил себя великим человеком, духовно всех превосхо­дящим. Хотя на самом деле он бедный старый слепец, способный об­мануть только самого себя.






Сейчас читают про: