double arrow

XXVII. МЯГКОСТЬ НАКАЗАНИЙ


Однако ход моих мыслей отвлек меня от предмета моих исследований, и я спешу к нему вернуться. Не в жестокости, а в неизбежности наказания заключается один из наиболее эффективных способов предупредить преступления. А как следствие этого, и в бдительности властей, и в строгости неумолимых судей, которая, однако, лишь при мягком законодательстве становится полезной добродетелью. Неизбежность наказания, даже умеренного, всегда производит более сильное впечатление, чем страх подвергнуться самому суровому наказанию, если при этом существует надежда на безнаказанность. Даже самые незначительные страдания, если они неизбежны, заставляют трепетать от страха человеческую душу, тогда как надежда, этот дар небес, часто заменяет нам все и всегда отодвигает на задний план мысль о суровости наказания, особенно если корыстолюбие и порочные слабости укрепляют нашу веру в то, что надежда на безнаказанность может сбыться. Жестокость наказания приводит к тому, что желание избежать его усиливается в зависимости от того, сколь велико угрожающее нам страдание. Она чревата также тем, что человек, стремясь избежать наказания за одно преступление, совершает целый ряд других. В тех странах и в те эпохи, где и когда применялись самые жестокие наказания, были совершены и наиболее кровавые и бесчеловечные деяния, ибо тот же самый дух изуверства, который водил рукой законодателя, направлял и руку бандита, и наемного убийцы. С престола этот дух предписывал железные законы жестоким душам покорных рабов. А темные души подданных взывали к уничтожению тиранов, чтобы на их место поставить новых.




По мере ужесточения наказаний еще более черствели души людей, подобные жидкостям, всегда принимающим форму сосуда, который они наполняют. И всегда живая сила страстей приводит к тому, что после ста лет жестоких казней колесование страшит не больше, чем прежде устрашало тюремное заключение.

Наказание достигнет своей цели, если страдания, им причиняемые, превысят выгоды от преступления. Причем такой расчет должен включать в себя неизбежность наказания и потерю выгод от совершаемого преступления. Все, что сверх того, - от лукавого и является, следовательно, тираническим. Сдерживающим фактором людских деяний служит постоянно повторяющееся, а потому и известное им зло, а не то, что им неизвестно. Представим себе две страны. В обеих в основу классификации преступлений и наказаний положен принцип соответствия между суровостью наказания и тяжестью преступления. Но в одной из них высшая мера наказания - пожизненная каторга, а в другой - колесование. Я утверждаю, что высшая мера наказания в первой стране будет устрашать столь же сильно, что и высшая мера наказания во второй. Но если бы нашелся повод для введения в первой стране высшей меры наказания второй, то этот же повод послужил бы основанием для ужесточения наказания и в этой последней, и в ней бы неизменно перешли бы от колесования к медленным и более изощренным пыткам и дошли бы в конце концов до применения высших, наиболее утонченных достижений палаческого искусства, слишком хорошо известного тиранам.



Два других гибельных последствия жестокости наказаний противоречат даже самой цели предупреждения преступлений. Первая заключается в том, что становится нелегко соблюсти строгое соответствие между тяжестью преступления и суровостью наказания, ибо, несмотря на большое разнообразие наказаний, которого можно достичь, все больше изощряясь в жестокости, невозможно перейти высший предел чувствительности человеческого организма. Если достигнут этот предел, для предупреждения преступлений еще более тяжких и жестоких не найдется адекватной высшей меры наказания. Другое отрицательное последствие жесткости наказаний заключается в безнаказанности преступлений, порождаемых жесткостью казни. Людское добро и зло имеют свои пределы. И зрелище, слишком жестокое для человечества, может вызвать лишь сиюминутный восторг по поводу свершившегося преступления, но никак не стать постоянной системой, каковой надлежит быть закону. Если законы действительно жестоки, то они или изменяются или неизбежно порождают безнаказанность.



Кто, читая историю, не содрогнется от ужаса тех варварских и ненужных истязаний, хладнокровно изобретенных и применяемых людьми, которые почитали себя мудрецами? Кто не будет возмущен до глубины души при виде тысяч несчастных, которых бедствия заставляют возвращаться в первобытное состояние, поскольку законы, всегда служившие интересам меньшинства в ущерб большинству, сознательно способствуют такому положению или допускают его? Кто же не будет также возмущен предъявлением нелепых обвинений, измышленных трусливым невежеством, или обвинений в неизменной верности своим убеждениям равно как и тем, что люди, наделенные одними и теми же чувствами, а потому и теми же страстями, на потеху фанатичной толпы подвергают себе подобных изощренным пыткам с соблюдением всех продуманных до мелочей формальностей?







Сейчас читают про: