double arrow

Классовые противоречия


 

Теперь история раскрыла применительно к «среднему классу» то, что уже было известно о классах, представлявших сельскохозяйственную промышленность: очевидно, что в этой последней владелец земель (и средств производства) и производитель (сельскохозяйственный рабочий, батрак) расходились в своих интересах, нуждах и образе жизни. Между ними располагался средний слой фермеров, который в самом существе своем носил внутреннее, скрытое противоречие, поскольку, оставаясь собственником средств производства, он непрерывно находился под угрозой потери своей собственности. Раздираемый таким противоречием, каждый отдельный представитель этого слоя либо с величайшим трудом поднимался кверху по крутой, суживающейся лестнице, либо срывался с нее и скатывался вниз, теряя по дороге свою жалкую собственность, обрывая вместе с ее потерею последнюю связь со своим классом и пополняя отряд бездомных и бездольных.

То, что называлось до сих пор «средним классом», — то есть по преимуществу горожанин, мещанин, вообще говоря, всякий предприниматель, промышленник, купец, ремесленный мастер, «хозяин», — в своем целом только условно может быть подведено под одну социальную категорию, прикрывающую внутренне противоречивое содержание и далеко неоднородный классовый состав. Тем не менее в этом своем условном единстве промышленная буржуазия стала теперь в Англии рядом с земледельческим классом как его противник, поскольку старый класс располагал в своем государстве всеми нравами и привилегиями, а новый, — в том же государстве, которое он также считал своим, — был лишен прав, соответствующих его силе. Пришло время, когда он должен был завоевать себе равноправие.




История, однако, показывает, что это не был поединок, который кончается только вместе с гибелью одного из комбатантов. История раскрывает, что категория промышленного производства структурно аналогична той, что образовалась на основе производства сельскохозяйственного. Будто бы единый (по старой номенклатуре) «средний класс» имеет своих магнатов, в чьих руках сосредоточивается обладание средствами производства и чьи интересы не всегда и не во всем враждебно сталкиваются с интересами земельных магнатов, но которые находятся в действительном антагонизме с производителем, лишенным средств производства, фабрично-промышленным рабочим, пролетарием. Пусть одна социально-историческая категория устанавливает отношение между землевладельцем и батраком, а другая — между фабрикантом и пролетарием, — реальная жизненная связь, связь единства интересов, нужд, всего образа жизни, теснее между аналогичными членами разных категорий, чем антагонистическими членами одной категории. Новая социальная категория точно так же включает средний слой — средней и мелкой буржуазии, который является не столько связующим звеном между противоположными ее полюсами, сколько воплощением их непримиримого противоречия. Отдельные представители его могут беспрепятственно переходить в соответствующий слой другой категории и обратно, но они или с трудом будут подниматься к вершине социальной пирамиды своего класса, или с внезапной для них быстротою пополнять ряды пролетариата.



Из сказанного становится ясно, что, когда говорят: английский «средний класс» в данное время процветал, это относится только к его верхушке, — значительная масса его бедствовала, и в ее среде росло недовольство. Если процветание промышленности облегчает для отдельных представителей средней буржуазии переход в разряд буржуазии крупной, то оно же влечет за собою массовое разорение мелких предпринимателей и собственников и их переход в ряды пролетариата. Фактическая сила крупной буржуазии, хотя и нуждалась в правовом признании и закреплении, могла удовлетворять отдельных индивидуумов, обладавших этой силой, и потому делала их мало активными, но они тотчас становились требовательнее, как только выступали выразителями своего класса в целом. Более активная мелкая буржуазия подталкивала более крупную, когда последняя убеждалась, что ей выгоднее опираться на реальную силу своего класса в целом, чем зависеть от благосклонности господствующего земледельческого класса, чья экономическая политика не совпадала с требованиями фабричной промышленности.



С другой стороны, политическая энергия даже мелких собственников связана самою их собственностью, которая, как бы мала она ни была, всегда внушает величайшие надежды. Только угроза полной потери собственности, этой почвы под ногами, потеря социального равновесия толкала мелких собственников, в особенности в городах, на открытые политические выступления, на бунт. И вот те, кто оказывался на грани перехода к пролетариату, нередко примыкали к выступлениям последнего или брали на себя инициативу, всегда находя в нем надежного союзника. Ибо пролетарии, которым уже нечего было терять, кроме жизни, не могли ее ценить при создавшихся условиях и с готовностью шли на борьбу за лучшее существование.

Борьба оказалась длительной. Англия изжила свой первый промышленный кризис, преодолела застой, перешла опять к подъему и, вступив во второй промышленный кризис, стояла накануне революции. Революция была предотвращена только тем, что крупная буржуазия приобрела за это время достаточное влияние, чтобы убедить правящих пойти на уступки и провести политические реформы в интересах «среднего класса». Дизраэли, будущий лорд Биконсфилд и вождь консерваторов, а в начале 40-х годов глава «Молодой Англии», выпустил в 1844 г. роман «Конингсби, или Новое поколение», в котором дает высоко оцененное в английской литературе изображение политических партий эпохи 30-х годов. В романе имеется нижеследующий простой диалог, резюмирующий ситуацию накануне парламентской реформы, — диалог, который ведется между Конингсби, юным представителем наследственных прав земельного магната, и сыном богатого и влиятельного «окаянного мануфактуриста», Мильбенком:

«— Вы были в Лондоне, Конингсби?

— Да, я был там во время всей этой суматохи.

— Вы, надо думать, весело провели время?

— Да, если считать, что весело проводишь время, когда толпа выбивает у тебя окна. Впрочем, в доме деда все стекла целы. Его дом стоит в закрытом дворе. Вообще дома знатных людей следовало бы ставить в закрытых дворах.

— Я был рад узнать, что все кончилось благополучно, — сказал Мильбенк.

— Это еще не началось, — возразил Конингсби.

— Что? — спросил Мильбенк.

— Как что — революция!

— Билль о реформе предотвратит революцию, утверждает мой отец, — сказал Мильбенк».

«Окаянный мануфактурист» оказался прав. Как только была проведена парламентская реформа в пользу «среднего класса», борьба прекратилась и «надежный союзник» остался один в проигрыше. Те, кого он поддерживал, превратились теперь в его врагов не только по материальному положению, но и по конституционному закону. Сблизить разорявшееся мещанство с пролетариатом и связать их на время в единой борьбе мог только образ жизни — или безобразие ее, — но не цели ее. По мере того как «средний класс» от осознания своей самости переходил к осознанию своей силы, он все глубже проникался чувством единства своих классовых интересов и целей. Но лишь только его сила была признана его правом, самые формулы закона не только определили границы класса и пределы его единства, но и прямо указали на тех, чьи права еще законом не признавались. Тем самым скрытые противоречия обнажились, и стало ясно, что одна социально-историческая категория — индустриального производства — не объединяла, а лишь прикрывала сложные отношения двух противоположных единств. Теперь не только социально-экономическим положением, но и законом — в его утвердительных формулах, а еще больше в его умолчаниях — единству буржуазных интересов было противопоставлено самостоятельное единство рабочего класса.

 

ЧАСТЬ 18

Фабричная система

 

Реорганизация сельского хозяйства и сосредоточение крупных земельных владений в руках небольшого количества богатых лордов совершались в Англии в XVIII веке еще до появления на селе машин. К этому землевладельцев побуждало, с одной стороны, увеличение сбыта хлеба и продуктов деревенской кустарной и мануфактурной промышленности за границу, а с другой стороны — стремление усилить свое политическое влияние в парламенте, так как лорд имел возможность посылать в палату общин угодных ему представителей своих владений. Раньше крестьяне и мелкие земельные собственники пользовались не только лично им принадлежащею землей, но также общинными земельными пустошами, на которые могли выгонять скот и которые они частично обрабатывали даже под засев. Лорды скупали земли у мелких землевладельцев и в то же время добивались через парламент права производить нарезанье общинных земель, в результате чего получали возможность присоединять к своим владениям и огораживать лучшие участки, а мелкие владельцы или вовсе разорялись, или оттеснялись на худшие. Количество безземельных, а затем и бездомных сельских рабочих сильно росло и вскоре переросло спрос на них. Цены на хлеб поднимались и поддерживались на высоком уровне правительством, представленным теми же землевладельцами, а цены на рабочую силу, напротив, падали благодаря разного рода уловкам, к которым прибегали наниматели. Так, например, в силу существовавшего закона о бедных, при недостаточном заработке семьи ее поддерживал приход; наниматели пользовались этим для снижения заработной платы и отсылали нуждающихся к приходу.

Кроме того, что помощь нуждающимся ложилась на приходы бременем, заставлявшим их снижать пособия, рабочие, оторванные от земли и дома, постоянно кочевали с места на место. Таким образом, они выбывали из своего прихода, а напрашиваясь в чужие, обременяли их и входили в столкновение со своими товарищами. Работавшие без ограничения времени, голодные, раздетые и лишенные минимально сносного жилья, люди приходили в отчаянье и бешенство. Когда введение машин в сельском хозяйстве уменьшило спрос на сельскохозяйственных рабочих, положение их ухудшилось до степени, где кончается даже рабское терпение. Правда, развитие индустрии позволило многим из них бросить поля и перейти на постоянную работу в города, на фабрики, но и там вместе с ростом производительности спрос на рабочие руки катастрофически падал, и положение фабричных рабочих было не лучше положения их сельских товарищей. Промышленный кризис и неурожай 1816 г. поставили рабочих города и деревни уже не перед угрозой привычных для них голодания и нищеты, а перед угрозой голодной смерти.

Уже само введение машинного производства и сокращение в связи с этим количества занятых в данном производстве людей вызвало реакцию со стороны рабочих, выразившуюся в разрушении машин. После 1816 г. эта форма протеста повторяется в более широких масштабах, и к ней начинают прибегать также сельскохозяйственные рабочие, доходя до поджогов сложенного в скирды или собранного в житницы хлеба. Выход из кризиса на время приостановил это неорганизованное движение, тем более что против него были приняты суровые меры (Шесть актов; ч. 21), но к концу 20-х годов, в период второго кризиса, оно возобновилось с еще большей силой.

Тем временем новая экономическая система окончательно утвердилась, и Англия стала первым государством крупной и развитой индустрии. Отношения между рабочими и предпринимателями определились и вылились в систему, которая получила в Англии название фабричной . В узком смысле, как простое понятие «фабричная система» означала систему промышленности, основанную на применении машинного производства, но за этим формальным понятием скрывается сложный социально-исторический смысл, который давал основание современникам говорить о «проклятии фабричной системы». Роберт Пиль-старший (отец знаменитого министра Роберта Пиля; ч. 22), сам крупный фабрикант, дал такую характеристику «фабричной системы»: «Использование бедных в работе, — говорил он (в 1816 г. перед парламентской комиссией), — без разбора и ограничения будет иметь для будущего поколения последствия столь серьезные и печальные, что я не могу без ужаса о них подумать, — великие деяния британского гения, благодаря которым машины наших фабрик доведены до такой степени совершенства, из благодеяния для страны превращаются в самое грозное проклятие».

Пиль как будто становится на точку зрения неорганизованных рабочих, направивших свой разрушительный гнев на бездушные машины. Но действительный смысл «фабричной системы» и, следовательно, проклятие ее заключалось не в машинах. Принципом развития промышленности была признана свобода. Ее толкование и составляло действительный смысл системы. А свобода эта понималась по-разному применительно к предпринимателю и применительно к рабочему. Где предпринимателю была предоставлена свобода нанимать, эксплуатировать и рассчитывать рабочего, там на долю рабочего оставалась только свобода выбора между скорой смертью от голода или медленным умиранием от того же голода, болезни и дегенерации. Законы 1799 и 1800 гг. карали всякое объединение рабочих, которое добивалось увеличения заработной платы или уменьшения рабочего дня. Закон о запрещении рабочих союзов был введен со специальной целью гарантировать свободу промышленности, но вот как характеризует его один из историков английского права: «Единственная свобода, о которой тут заботились, была свобода предпринимателя от какого бы то ни было принуждения со стороны рабочих».

 

Когда в 1824 г. удалось убедить парламент в том, что для процветания промышленности действительно должна быть предоставлена какая-то свобода и рабочим, вышеупомянутый закон был отменен. Но лишь только рабочие начали организовываться и провели первые стачки, в парламент полились жалобы предпринимателей, и в следующем же году новый закон был скорректирован в пользу последних. Право на объединение и выработку общих требований у рабочих не отнималось, но запрещалось «принуждать» товарищей к совместным выступлениям или преследовать нежелающих подчиняться общему решению. Кара за нарушение запрета была очень сурова, вплоть до каторжных работ. На деле простой разговор о необходимой солидарности рабочих мог быть подведен под действие этого запрета.

Результаты так понимаемой «фабричной системы» сказались быстро. Заработная плата понижалась, питание и жилищные условия рабочих ухудшились до крайней степени: питались едва ли не отбросами, жили в сырых, нетопленных подвалах, где спали вповалку мужчины, женщины и дети, здоровые и больные всеми возможными болезнями. Люди обессиливали, тупели, развращались, дегенерировали, становились преждевременными инвалидами и идиотами. В погоне за более дешевой рабочей силой фабриканты стали заменять мужской труд женским, — жена или дочь рабочего невольно выступали конкурентами мужу и брату, и нередко именно на женщину, с ее пониженным заработком, падало бремя содержания целой семьи.

Но скоро и женский труд показался препринимателям дорогим: к машинам начали приставлять подростков и детей. Более того — дети были поставлены в условия конкуренции. Дело в том, что как ни безвыходно было положение рабочих, они старались не отпускать детей на фабрики — и ради устранения конкуренции, и по побуждениям простого родительского и человеческого чувства. Началась погоня за «свободными» детьми — за сиротами, содержавшимися на средства приходов, приютскими детьми. Под предлогом приучения к машинам их заставляли трудиться без ограничения времени, до истощения сил, брали и на дневную и на ночную работу. Их пища была той же, что у домашних животных, платье на них — отрепье; не только о своем жилище, но и о своей койке не приходилось помышлять там, где нора, освобожденная ушедшим на смену, тотчас занималась притащившимся от станка, засыпавшим на ходу жалким подобием человеческого дитяти. Медицинский надзор приходил сюда только затем, чтобы исследовать физические силы такого существа, определить его бо́льшую или меньшую пригодность для работы, — в тех случаях, когда из нескольких кандидатов можно было выбрать лучших. Но зато, когда их не хватало, их можно было привязать к машине веревкой такой длины, какая позволяла эту машину обслуживать, или заковать в ножные кандалы. Если положение взрослых рабочих было «похоже» на положение черных рабов, то положение детей только тем отличалось от положения негров на южноамериканских плантациях, что ребенок физически слабее взрослого. Насколько широко было распространено такое рабство белых в Англии начала XIX века, каковы здесь пределы «наилучшего» и «наихудшего», какие в них количественные отношения (вопросы, постановкой которых буржуазные историки хотят смягчить ужасную картину) — не столь важно для понимания того, в чем суть и смысл так называемой «фабричной системы», системы эксплуатации!

 

ЧАСТЬ 19







Сейчас читают про: