double arrow

ФЕВРАЛЬ 1 страница


ЯНВАРЬ

Для меня Вьетнам прошёл не впустую. Я многое оттуда вынес. Там я повзрослел. Впрочем, заранее я всего этого не знал, что приглушало мой энтузиазм, так что когда настало время отправляться, я этого не сделал, по крайней мере, не сразу. Раньше в моих поступках было больше порыва. Мне не нравился гигантский монолит под названием коммунизм и, подобно ястребам в правительстве, я верил в теорию домино бывшего президента Эйзенхауэра. Если одна маленькая страна в юго-восточной Азии рухнет перед Красной Угрозой, остальные последуют за ней, падая, словно костяшки домино, и горе тому, кто попадёт в этот ряд.

Желая внести свой вклад, я завербовался в армию. Под влиянием того, что можно назвать грандиозным приступом запредельной глупости, я записался лишь после того, как получил гарантию зачисления в пехотную часть. Я недальновидно опасался, что несколько троек и двоек, что я умудрился получить в городском колледже Лонг-Бич, могут ограничить мою службу конторской работой или ещё каким-нибудь местом на заднем плане. Это мне не подходило. Я хотел увидеть бой.

В "Унесённых ветром" компания наивных и невежественных подростков отправилась с плантации Эшли Уилкса "Двенадцать дубов", чтобы вступить в армию Конфедерации. В пути они издавали восторженные боевые вопли и предвкушали боевую славу, которая непременно должна была вскоре последовать. Так же и я не хотел пропустить войну, дать ей пройти мимо меня. Я записался в пехоту, чтобы увидеть сражение. Так я рассудил своим незрелым разумом. Это был не слишком хорошо обдуманный план.




После четырёх месяцев начального обучения и дополнительного курса пехотных тренировок армия стала выглядеть более реалистично. Дата моего убытия в боевое подразделение повлияла на мой прежний образ мыслей, и я уже совсем не так горел отправиться точно вовремя. В конце концов, надвигающиеся события временно остановила моя сестра. Она взяла студенческие билеты в Роуз-Боул, как раз на мою дату отправки, Новый Год-1967. Мы посмотрели, как "Пердью" разгромил "Южную Калифорнию".

"Южная Калифорния" в Роуз-Боул стоила того, чтобы ради неё уйти в самоволку, такое пропускать нельзя. Я рассчитывал, что армии так отчаянно нужны свежие силы, что они не посмеют меня посадить. Худшее, что они смогут со мной сделать - отправят во Вьетнам, а это и так должно было случиться. Когда автобус привёз меня на базу морской авиации Окленд-Аламеда, никто и не заметил, что я опоздал на три дня.

Там размещались тысячи джи-ай, ожидающих отправки. На несколько дней нас поселили в гигантском складе, где не было ничего, кроме рядов металлических коек и стульев. Это было ужасно скучно. Большая часть пребывания там стала упражнением в проверенном временем армейском обычае "поторапливайся и жди".



Нам, впрочем, обновили прививки, прогнав сквозь двойной строй медиков с пневматическими шприцами-пистолетами. Они одновременно кололи нас в обе руки, пока мы проходили между ними. Когда всё кончилось, моя медицинская карта гласила, что я готов противостоять тифу, гриппу, бубонной чуме, оспе, холере, столбняку и жёлтой лихорадке. Как люди могут жить в стране, где столько болезней? Кому такое придёт в голову?

Шприц-пистолет при срабатывании издавал громкий свистящий звук, и оставлял отчётливый рубец, который болел, словно ожог от медузы. Процедура была несколько раздражающей. Один парень так дёргался, что получил укол в подмышку. Мы все взвыли от хохота.

После обработки нас отправили на военно-воздушную базу Трэвис неподалёку от Окленда, штат Калифорния. Над головой там проносилось так много самолётов, что вскоре мы, как и грязно-серые чайки, которые там были повсюду, просто перестали обращать на них внимание. Как и большинство военнослужащих, отправляющихся во Вьетнам, мы летели коммерческим рейсом. Я попал на рейс "Континентал Эйрлайнс" семь-что-то-семь, со стюардессами и обедом. Гражданских пассажиров в самолёте не было, и кино тоже не показывали. Перелёт был столь утомительным и таким длинным, более двадцати часов, что один фильм нас всё равно не спас бы. Потребовался бы как минимум весь Каннский фестиваль.



Через несколько часов полёта мы приземлились для дозаправки в Гонолулу, где нам разрешили выйти из самолета на сорок минут, чтобы размяться и пройтись по закрытой части аэропорта. Досадно было побывать в раю и не иметь возможности им насладиться. Я не видел ни одной достопримечательности, не попробовал морепродуктов, и даже ничего не выпил. Это было прискорбно. Апофеозом моей поездки на Гавайи стало удачное сбитие мухи в писсуаре аэропортового туалета. Однако теперь я мог отвечать утвердительно, когда кто-нибудь спросит, был ли я на Гавайях. Только не просите показать фотографии.

На полпути между Гавайями и Вьемнамом пилот сообщил нам по громкой связи забавную новость, что в честь нашего прибытия местные вьетконговцы уничтожили из миномётов посадочную полосу в Плейку, куда мы должны были прибыть. Соответственно, наш рейс временно перенаправлен на Филиппины. Мы направлялись на военно-воздушную базу Кларк неподалёку от Манилы, чтобы там дождаться, пока полосу не починят.

Когда мы приземлились, двое неприветливых военных полицейских вошли в самолет, чтобы сказать нам, что мы можем оставаться в самолёте или выйти и дожидаться в ангаре. "Курить запрещено", - громко гавкнул тот из них, что повыше, - "И не разбредаться нахер, чтобы нам вас потом не искать". Спускаясь по металлическому трапу, невозможно было не заметить изящный, величественный самолёт-шпион А-12 "Блэкбёрд", стоявший рядом с нашим. В это время высокий полицейский добавил, явно не подумав: "И не фотографировать, потому что этого самолёта не существует, так что ни хера не должно быть никаких его фотографий". Его слова потонули в щелчках фотоаппаратов, столь частых, как будто в ангаре завёлся сверчок.

Четырьмя часами позже мы взлетели, направляясь на авиабазу Таншоннят. Они не сумели привести полосу в Плейку в состояние, пригодное для приёма пассажирских самолётов за столь короткое время. Мы летели в III корпус в зоне Сайгон вместо II корпуса в зоне Центральной Возвышенности. Меня это разочаровало. Я наделся попасть в 1-ую кавалерийскую дивизию, а она стояла в зоне II корпуса. Вся слава принадлежала 1-ой дивизии. О ней всегда говорили в новостях и в газетах. Такого не должно было случиться. Вот так запросто, несколько ВК с миномётом не нашли себе лучшего занятия в пятницу вечером и навсегда изменили наши судьбу и будущее так, что нам никогда не этого постичь. Возможно, те из нас кому суждено было быть убитым или раненым, или напротив, почти не увидеть сражений, теперь перемешались из-за этой ночи, о которой мы все скоро позабудем. Очень удачно было начать с такого загадочного события, предвестника причудливой сути наступающего года.

Почти рассвело, когда мы приземлились во Вьетнаме. Воздух у выхода был очень влажным и очень горячим, так что мне пришлось задержать дыхание на секунду и прикинуть, действительно ли я могу дышать в такой атмосфере. Место казалось столь же комфортабельным, как сталеплавильная печь. Люди на земле вели себя так, как будто всё было в порядке, и они вполне привыкли. Мысль о том, что ещё долгое время придётся обходиться без кондиционера, разве что генерал Уэстморленд пригласит меня на ужин, засела у меня в голове.

На нижних ступеньках трапа стюардесса со светлыми волосами до плеч подбадривала нас: "Пошустрее, мальчики, поторапливайтесь на войну!" Её комментарий звучал немного легкомысленно. Она выглядела староватой для стюардессы, лет на тридцать, но всё равно она была дружелюбной, бойкой и по-настоящему складной. Ей, должно быть, платили боевые за все её шуточки и замечания, которые она отпускала во время полёта, не съездив никому по физиономии. Я тут же в неё втрескался и в душе желал, чтобы она поехала со мной.

Таншоннят в 1967 году был самым загруженным аэропортом мира, куда каждый день прибывало больше рейсов, чем куда-либо ещё. Оживление было видно повсюду, пассажирские и военно-транспортные самолёты выгружали свежее пушечное мясо и принимали старое. Обтекаемые реактивные истребители проносились туда и сюда, захватывающе было на них смотреть. Несколько неожиданно было видеть, как "Супер Сейбр" F-100 взлетает, испуская десятифутовый хвост пламени так близко от нас, что можно поджарить на нём пастилку. Я думал, что мы прекратили использование F-100 после Корейской войны. В журнале я как-то читал, что война обходится в миллион долларов в час. Вид всех этих самолётов и языков реактивного пламени привёл меня к мысли, что, пожалуй, эта сумма могла быть верной. Остальная часть аэродрома, на которую не предъявляли прав летательные аппараты с неподвижным крылом, была усыпана вертолётами. Они, казалось, вели себя подобно бабочкам и садились, где им нравится.

С взлётной полосы нас загрузили в выцветшие жёлтые автобусы, более пыльные, чем дилижансы времён Дикого Запада. Наш водитель сидел на своём месте неподвижно, глядя на рулевое колесо взглядом столь бессмысленным, что можно было подумать, что он умер перед нашим приездом или что ему всё надоело в прямом смысле до смерти. Он, наверное, не пошевелился бы, даже если "Радио Сити Рокеттс"2 начали бы танцевать в его автобусе. Он не произнёс ни слова. Так прошёл для него год в зоне боевых действий. Я этого ещё не понимал, но больше половины военных, участвовавших в войне, занимались вспомогательной работой, которая усыпила бы даже страдающего самой жестокой бессонницей.

Обстановка в автобусе была древней. Толстая проволочная сетка, натянутая поверх окон, никак не помогала. Теоретически она должна была помешать местным жителям забросить внутрь автобуса что-то, что могло нам повредить, прежде чем мы зарегистрируемся в качестве официальных участников военных действий.

Внезапно, фигура в чёрной пижаме появилась из темноты и побежала по земляной насыпи ко мне и к автобусу. Голова человека была накрыта одной из этих белых конических шляп, так хорошо знакомых мне по теленовостям. Ситуация меня встревожила. Я был близок к панике. Волосы у меня на спине встали по стойке смирно, а сердце забилось учащённо. Прежде, чем я успел закричать об опасности, нападающий достиг края аэродрома прямо за моим окном. Тут я заметил, что он несёт два тюка белья, удерживая их на концах длинного шеста у себя на плечах.

Я украдкой огляделся, не заметил ли кто моей реакции. Никто не заметил. Я изо всех сил старался выглядеть крутым. Трудно выглядеть крутым, когда сидишь в автобусе. На своей первой встрече со смертью, со старой прачкой, идущей на работу, я чуть не наложил в штаны. Даже если бы она попыталась огреть меня своей кипой белья, проволочная сетка на окне должна была меня спасти. Сейчас это всё выглядит глупо, но в тот раз я здорово понервничал.

По ухабистой дороге автобус доставил нас в Лонг Бинь, мощный военный комплекс примерно в пятидесяти милях к северо-востоку от Сайгона. Это была наша крупнейшая база во Вьетнаме. Нам сказали, что каждый дюйм дороги, по которой мы ехали, находился под контролем, и что в этих краях нет никакой вражеской угрозы. Я даже удивился, почему в таком случае нас спереди и сзади сопровождали два джипа с установленными на них пулемётами.

Первым делом после временного зачисления в ряда 90-го резервного батальона в лагере Альфа стало, конечно, оформление бумаг. Бумаги на обмундирование, бумаги на питание, бумаги о прививках и бумаги о смене адреса. Нам всем выдали по цветной открытке, изображающей дюжего джи-ай, который с примкнутым штыком стоял возле земного шара и намеревался затоптать огонь, охвативший Юго-Восточную Азию. Нам приказали написать нашим матерям ободряющие новости, что мы добрались благополучно и всё хорошо, как будто авиаперелёт был самой опасной частью нашей поездки, и теперь всё пойдёт как по маслу.

Как только жизнерадостные открытки были собраны, мы переключили наше внимание на бланк доклада о потерях, то есть на бланк "кого-нам-известить-когда-вам-оторвёт-яйца".

К моему удивлению, я оказался единственным во всей группе, кто поставил галочку, указывающую, что никому не следует сообщать в случае, если меня ранит. В голове у меня возникла картина, как моя бедная мама получает сообщение о том, что её малыша ранило, но не поясняющее ни вид, ни тяжесть ранения, ни даже то, где меня лечат. Она, без сомнения, позвонила бы в Пентагон, до полного изнеможения выслушивала бы от безымянных клерков, что они никогда обо мне не слышали, или что у них недостаточно полномочий для разглашения какой-либо информации без справки, которую я должен подписать в случае, если они сумеют меня найти. Я не мог подвергать её таким испытаниям.

Командующий нами сержант попытался посулить мне всевозможные беды насчёт моего решения не поддаваться панике и не оповещать весь мир, если мне выстрелят в задницу горохом из трубки. "Давай, тебе надо сюда кого-нибудь вписать", - увещевал он меня. Он не мог понять мою точку зрения, хотя я старательно пытался её объяснить, и под конец обругал меня с предупреждением: "Если ты окажешься в коме или погибнешь или ещё что мы всё равно сообщим твоим ближайшим родственникам, хочешь ты этого или нет". Сержанту не удалось меня переубедить, но у меня от него разболелась голова. Мне сильно полегчало, когда я закончил с этим парнем и покинул его канцелярские чертоги.

Мы сдали американские доллары и получили вместо них бумажные деньги, которые мы прозвали деньгами для "Монополии". Это были разноцветные банкноты два на четыре дюйма, на ощупь они были как настоящие доллары, но назывались военно-платёжными сертификатами, ВПС.

На банкотах любого достоинства изображалось лицо одной и той же безымянной женщины, с короткими светлыми волосам, жемчужными серьгами, в той же позе, что у королевы Елизаветы на канадских долларах. Никто не смог её опознать. По-видимому, она была просто вашингтонской девчонкой, которой случилось переспать с кем-то из Бюро гравировки и печати. ВПС в двадцать пять центов являл собой необычайно яркое красно-бело-синее типографское изделие, больше всего похожее на билет в цирк или на родео. Американские монеты у нас тоже забрали. Теперь мы не могли даже перекинуться в карты на четверть доллара со скуки.

У меня, помимо зелёных долларов, была ещё пачка чеков "Америкэн Экспресс". Они заставили меня их тоже обналичить. Сейчас я задним числом понимаю, что очень глупо было брать дорожные чеки на войну, это одна из тех дурацких вещей, которые может сделать лишь американец. Нам также предложили возможность обменять часть наличности на местную валюту. Их денежная единица называлась донг. Так было напечатано на банкнотах, но все называли их "пиастры". Курс в то время составлял 118 пиастров за доллар.

Большинство из нас взяли половину на половину. Наши военные магазины принимали только ВПС. Вьетнамские торговцы хотели пиастры. Однако, большая их часть готова была принять ВПС, тщательно их пощупав, поглядев на свет и прикинув, сколько они будут стоит, если американские военные когда-нибудь покинут город.

После бумажной работы прошло три категорически отстойных дня, скучных с большой буквы "С". Мы выходили на построение четыре раза в день, и нам объявляли имена тех, кого определили в то или иное подразделение. Эти люди затем отправлялись к месту своего назначения.

В остальном мы просто сидели и ждали. Просидеть в палатке три дня, дожидаясь - это вам не на пикник сходить. Так долго я не ждал даже Второго Пришествия.

Были какие-то работы и караульная служба, но мне всё никак не удавалось заполучить какое-нибудь задание для спасения своей жизни. В три часа утра моего пребывания в лимбе я бродил туда-сюда по гравию возле палатки. Один из сержантов оказался понимающим человеком и предложил мне стать часовым, с чем я радостно согласился. Мне и ещё одному парню по имени Винсент выдали винтовки М-14 и по шестьдесят патронов и отправили охранять укрепление из мешков с песком возле главных ворот с 0400 до 0800.

Шоссе ?1, также известная, как Безрадостная Улица, пролегала прямо перед нашей позицией в нескольких футах от нас. По ней бежал прерывистый поток велосипедов, мотоциклов и маленьких грузовичков, которые мелькали мимо нас на произвольной скорости. В промежутках было тихо.

Около 0600 часов всё было совершенно спокойно, Винсент пошёл в столовую на завтрак и оставил меня одного. Положение стало опасным. Я не имел ни указаний, ни соображений, как вести себя в любой из бесчисленных ситуаций, что могли возникнуть. Я оказался предоставлен сам себе, а местность моментально стала угрожающей. Тени начали шевелиться, и появились звуки, которых я раньше не замечал. Переключатель на моей винтовке встал в положение автоматического огня раньше, чем Винсент успел намазать маслом свой бутерброд.

За несколько минут до 0700 у быстро приближающегося школьного автобуса лопнула задняя покрышка, и машину занесло боком в сторону моего бункера. В воздух взвилась целая буря камней и гравия. Водитель лишь слегка притормозил, выровнял автобус на дороге, нажал на газ и исчез, так и не узнав, насколько он меня взбодрил и насколько близок я был к тому, чтобы обстрелять его немытый автобус.

В 0800 я сменился с караульного поста и возвратился в ряды безработных. Небольшая хитрость зачислила меня в строительную команду, располагавшую достаточным количеством лопат и тачек, чтобы построить ещё одну плотину Гувера. Мы прошагали на стройплощадку, где немедленно получили день отгула, потому что цемент, который мы должны были заливать в фундамент, не привезли.

В тот день я обнаружил на базе несколько забегаловок, которые армия содержала для развлечений и для прибыли. Там была музыка, пиво и игровые автоматы. Я никогда эти автоматы не любил, но мне нравилось глушить пиво "Хэммс", глядя, как другие проигрывают свои деньги одноруким бандитам.

Через несколько часов после наступления темноты я уже порядочно набрался. Когда начали сыпаться миномётные снаряды, я вышел наружу поглядеть. Вот это зрелище! Великолепная демонстрация огневой мощи, когда снаряд за снарядом обрушивался на базу в полумиле от меня. Сверкали яркие вспышки, за ними следовал глухой грохот. Не похоже было, что какой либо из них может упасть близко ко мне. На этой стадии игры я все ещё ориентировался на окружающих. Никто вокруг меня не мчался сломя голову в бомбоубежище, пропуская вперёд женщин и детей и всё такое. Я тоже оставался на месте. Когда всё закончилось, я пошел спать.

На следующий день в одном из множества неразличимых металлических ангаров некий невидимый клерк пытался одолеть неприступную гору бумаг, которая медленно росла, словно гриб, на вершине его старого деревянного стола. Между глотками растворимого кофе и затяжками "Мальборо", он разделил большую кучу на несколько меньших кучек и разложил их на несколько металлических поддонов. Вуаля! Теперь я служил в 1-ой пехотной дивизии.

Настало время залезть в грузовики, которые грузились в рейс по шоссе ?1 в штаб дивизии в Ди Ан. Доехали мы быстро, со скоростью 50 миль в час, с множеством резких манёвров, дабы объехать медленно ползущие повозки и велосипеды по обеим сторонам дороги. Подобная любезность не распространялась на трехколёсные велотележки, которыми управляли исключительно мудозвоны, испытывающие тягу к смерти. Они проскакивали через колонну между грузовиками, шныряя вправо и влево, не обращая внимания на то, что их судьба будет предрешена, случись им ошибиться хоть капельку. Наш водитель даже не притрагивался к тормозам, когда они выскакивали сбоку, перестраивались перед нами, а затем обгоняли едущий впереди грузовик с другой стороны. Чистое безумие.

Поездка также дала мне обширное представление о жизни в трущобах. Вот что получается, когда тысячи фермерских семей переселяются в нео-урбанистические районы без земли и без работы. По сторонам дороги тянулись ряды облезлых шлакоблочных домов без дверей. Голуби сидели в незастеклённых окнах. Дети без присмотра играли в пугающей близости от проносящегося транспорта. Ветер трепал белье, развешанное над кучами навоза, который тут был повсюду. Дворы были маленькие, пустые и неухоженные, нигде я не видел ни одного цветка. Цветок не съешь. Повсюду свиньи и собаки. В некоторых дворах собак было больше, чем детей, и собаки порой выглядели чище. Казалось, что мы сражаемся за гигантскую восточную Тихуану.

Мы прибыли в Ди Ан, проехав мимо вывески, гордо несущей на себе девиз дивизии "Не бывает невыполнимых заданий, не бывает чрезмерных жертв. Долг превыше всего". Вскоре мы вновь занялись ожиданием в огромных дозах, только тут мы зачастую ждали, построившись, как будто что-то должно было произойти. К закату, во время построения, которое, как мы надеялись, было последним за день, что-то произошло.

Тощий человечек с нашивками капрала и папкой официальных на вид бумаг подошёл и заговорил к командовавшему нами унтер-офицеру. Унтер медленно покачал головой и мрачно посмотрел на капрала, как бы говоря, что тот не прав. Капрал подошёл к стою, попытался сделаться выше, чем был на самом деле, и закричал: "Здесь есть кто-нибудь с 91-Браво?" Мы все замерли. Можно было услышать падающий лист. "Парни, среди вас тут есть медики?" - снова закричал капрал. Опять никто не ответил. "Раз, два, три, четыре", - отсчитал он, шагая вдоль строя и указывая пальцем в лицо первым девятерым. "Отлично, парни, вы теперь медики", - объявил он. Затем он объяснил, что из какого-то подразделения вышибли дерьмо, и они потеряли много своих медиков. Теперь им нужно пополнение. Девять человек - которые теперь ругались, проклинали всё и взывали к небесам - получили приказ лезть в стоявший неподалёку грузовик.

- Вот дерьмо! - пробормотал, заикаясь один из девятерых, - Я не какой-то там чёртов медик!

Но он всё равно оказался в грузовике. Я стоял в строю двенадцатым и был этому определённо рад.

Это событие стало самым диким и безответственным решением, что мне приходилось видеть в армии за всё время. Я просто не мог поверить. Я был бы меньше потрясён, если бы капрал приколол мне на плечи звёзды и объявил меня генералом. Трудно себе и вообразить, каково это - лежать с простреленным горлом и получить медицинскую помощь от врача, который учился на автомеханика. Это должна была бы быть шутка. Но это была не шутка. Таковы армейские порядки. Из водителя грузовика делают повара, а из повара - водителя грузовика, а потом удивляются, почему еда всё время опаздывает, а когда приедет, то оказывается несъедобной.

Появился ещё один джи-ай, без папки, который тоже обратился к унтер-офицеру. Затем он повернулся к нам и спросил "Рядовой Роннау здесь?" К счастью, оказалось, что этот парень - Боб Ривз, один из моих лучших школьных друзей. Он служил шифровальщиком в 121-м батальоне связи и провёл во Вьетнаме уже несколько месяцев. Когда я понял, что это Боб, мне сразу полегчало. Услышав своё имя, я уж подумал, что он сейчас назначит меня пилотом вертолёта или командиром танка. Боб рассмеялся, когда я рассказал ему историю с медиками, но не похоже было, чтобы он сильно удивился.

Боб устроился лучше всех, кого мне довелось встретить. Он жил в сорокаместной палатке вшестером с пятью другими парнями. У них было освещение, электричество, много москитной сетки и небольшой холодильник. Они даже завели домашнюю собаку по имени Трэвис.

В школе Боб был любимцем девушек, высоких красивый шатен с карими глазами. У него всегда была подружка. Вьетнам не стал исключением. Одалживая джип, он регулярно посещал близлежащую деревушку, где встречался с третьей дочерью местной крестьянки. По-видимому, он не мог выговорить её имя, а она уже устала его учить. Так или иначе, они сошлись на том, что он будет звать её Трес. Боб потягивал номер три.

Недавно он получил посылку с печеньем и вещами от моей мамы, которой был, очевидно, очень благодарен. Как и большинству солдат, ему тут было тоскливо, и он скучал по большому миру.

- Я бы лучше остался без еды, чем без почты, - сказал он мне.

Мы прошлись по той части лагеря, где жил Боб, чтобы всё посмотреть. На обратном пути мы встретили идущего навстречу джи-ай. Когда мы разминулись, Боб шёпотом сообщил мне, что парень, которого мы только что видели - один из тех, что подхватил неизлечимый триппер. Его держали на карантине и не должны были отпустить домой, чтобы зараза не распространилась по всем Соединённым Штатам. Эту болезнь называли чёрной гонореей.

Я был потрясён и обернулся, чтобы глянуть ещё разок. Этот парень был легендой. Любая лекция о венерических заболеваниях упоминала о его неизлечимом триппере и вреде неупотребления резинок. Увидеть его было всё равно, что увидеть Каспера-привидение и узнать, что он существует.

Нам также говорили, что выделения, вытекающие из члена этого парня, были не обычной гнойной жидкостью, обычно сопровождающей гонорею. Они были густыми, чёрного цвета, словно отработанное моторное масло. Таким образом, отлить для этого солдата было всё равно, что выссать осколки бритвенного лезвия. Мораль была в том, чтобы беречь свой член, использовать презерватив и всё такое. А если вы хотите прокатиться без седла, то делаете это на свой страх и риск.

В тот вечер мы пили пиво и смеялись до глубокой ночи. Веселее проводить время во Вьетнаме мне ещё не приходилось.

На следующий день восьмерых из нас назначили сопровождать колонну грузовиков из Ди Ан в Бьен Хоа и обратно. Сперва нас послали в оружейную за оружием. Клерк выдал каждому из нас по винтовке М-14. Это были неподъёмные железяки, не слишком сложно устроенные по сравнению с М-16, которые мы рассчитывали получить, раз уж мы наконец вступили в ряды дивизии.

Клерк оказался шутником из южных штатов, который, прежде, чем выдать винтовку, непременно пытался угадать, откуда каждый из нас родом. Такое у него было хобби. Во мне он предположил уроженца Новой Англии, потому что на мне не было и намёка на загар. Потом он сузил выбор до Вермонта, потому что я высокого роста. Вот незадача. Все остальные его предположения тоже были мимо. Про себя он сказал, что его родина - Джовджа, как он это сам произносил. Он поглядел на меня бессмысленным взглядом, когда я спросил, далеко ли это от Атланты.

Мы получили по одному пустому магазину, но не получили патронов. Магазин создавал впечатление, что оружие полностью снаряжено, но боевые патроны нам выдавать не полагалось. Такие у него были инструкции.

За углом посреди комнаты была сложена беспорядочная куча взрывчатых предметов высотой в пять футов. В ней были гранаты, мины, миномётные снаряды и даже противотанковая ракета, торчащая на вершине кучи, словно гигантская свечка на праздничном торте. Всё это барахло выглядело неуместно среди ровных рядом винтовок и аккуратно сложенных ящиков с патронами. Клерк сказал нам, что это контрабанда, которую отобрали у джи-ай, отбывающих из Ди Ан в большой мир. Одному Богу известно, что они собирались делать со всей этой ерундой на улицах Америки. Сомневаюсь, что сами это знали, или вообще имели внятные мысли на этот счёт.

Через полчаса мы взяли свои винтовки, и наш конвой направился в сторону Бьен Хоа. Поездка по сельской местности стала приятной переменой обстановки. Наши двух-с-половиной-тонные грузовики были пустыми, если не считать двух человек в кузове каждого. Нам и впрямь ни к чему были патроны для охраны груза, которого не было. Ситуация начала приобретать здравый смысл.

Большая часть пути пролегала по грунтовой дороге на равнине. Построек мы видели немного, пока не добрались до предместия Сайгона. Там мы проехали завод по переработке сахарного тростника, от которого вся дорога смердела, как дохлая лошадь, на протяжении примерно мили. Вывеска банка "Чейз Манхэттен" на мгновение поверг меня в ностальгию. От вида двух солдат АРВН (армии Южного Вьетнама), идущих по улице, держась за руки, ностальгия моментально умерла, и я смотрел на них, словно потрясённый ребенок. Мой напарник испустил целый шквал замечаний насчёт гомиков и пидоров, отчего мы оба громко рассмеялись. Я не помню его точно его шуточек - они были теми же, что обычно и звучали довольно забавно. Водитель смеялся вместе с нами, и сказал, что здесь мужчины иногда держатся за руки или ходят, обняв друг друга, даже если они не педики. От его слов я задумался, держатся ли за руки ВК или северовьетнамские солдаты. Может, так и было, но я как-то не смог себе этого представить.

В Бьен Хоа водитель головного грузовика остановился перед армейским ангаром и зашел внутрь с папкой бумаг. Вскоре он снова появился на ступенях у входа в сопровождении лейтенанта. Они говорили между собой, листая бумаги. Затем водитель вприпрыжку помчался обратно к машине, выставив вверх указательный палец и вертя им в воздухе, указывая нам разворачивать машины. Мы уезжали. Он завел мотор и мы последовали за ним в Ди Ан. Наше задание, в чём бы оно ни заключалось, было выполнено.

Вечером я, как обычно, пошёл в гости к Бобу выпить холодного пива. В этот вечер, в отличие от предыдущих, устраивалось организованное развлечение. Красный Крест собирался показать нам кино на большом уличном экране. Мы перетащили наше пиво в зону просмотра и квасили весь фильм - "Невада Смит"3 со Стивом Мак-Куином.

Единственное, чем я занимался в Ди Ан - периодически стоял на земляном плацу перед нашими палатками, где сержант гулким голосом зачитывал, кто должен убыть в какую роту и батальон нашей дивизии. Если ваше имя называлось, вас отправляли в ваше новое подразделение.

В центре плаца на два фута возвышалась цементная колонна, вкопанная в землю. При каждом зачитывании один везучий джи-ай мог использовать её в качестве сиденья и сидел во время церемонии. Всякий раз этот джи-ай рано или поздно обнаруживал металлическую пластинку, прикреплённую к одной из сторон колонны. Это была памятная табличка о рядовом Джеймсе Рэе Гриффи из Харви, штат Иллинойс, которого в январе 1966 года точным выстрелом убил снайпер. Гриффи в то время было всего девятнадцать лет, он провёл во Вьетнаме всего несколько дней и даже не получил назначения в подразделение. Стабильно каждый раз после обнаружения таблички сидящий вставал и медленно отходил в сторону, таращась на колонну.







Сейчас читают про: