double arrow

Здесь и сейчас в Лакхнау

1

ШРИ ПУНЬДЖА. (Харилал В. Л.)

ИНТЕРВЬЮ.

Сатсанг с Мастером.

 

 

Предисловие

 

Своего последнего духовного учителя я встретил в Лакхнау, 19 января 1990 года, после восемнадцати лет духовных поисков (описание этой встречи вошло в книгу «Зов Свободы»). Наша первая беседа со Шри Пуньджей состоялась в его комнате, с глазу на глаз. Мне выпало счастье провести вместе с ним четыре блаженных дня... а потом стали приезжать ученики. С тех пор я ни разу не видел, чтобы он оставался один. Так было в течение девяти лет — начиная с момента, когда я переступил порог Пападжи и наконец-то обрел Самоосознание. За это время стало очевидным, что учение Шри Пуньджи истинно и бесконечно глубоко. Переданный им дар безмолвия и непосредственного осознания высшего «Я» продолжает распространяться по всему миру. В 1992 году была опубликована моя книга «Зов Свободы» (Wake Up and Roar) — сначала на английском, а потом на немецком, французском, итальянском, голландском, испанском, венгерском, литовском, корейском языках и на иврите. В связи с этим, а также благодаря лекциям Гангаджи и живому примеру многих посланцев и последователей Шри Пуньджи, показавших, что обрести просветление и Самоосознание может каждый, ручеек прибывающих в Лакхнау искателей духовности превратился в мощный поток.




Пападжи всегда отказывался основывать ашрамы и учреждать организации. Он предпочитал странствовать по миру в одиночку. Он говорил, что надо взять то, что тебе предлагают, осознать полученное и идти дальше своим путем. Обычно к нему приходило сравнительно немного людей, ведущих духовный поиск. Они получали из рук Учителя Истину и уходили обратно. Но в последние годы ситуация изменилась. Пападжи сказал, что его ноги износились и теперь он уже не может убегать от учеников. Вокруг него выросла небольшая община последователей.

Видя, что на Западе нет учителей, чьи ученики обретали бы просветление, Пападжи разослал по всему миру своих представителей, передающих послание безмолвного ума и мгновенного постижения Абсолютной Истины. Они оповестили весь мир о том, что ныне живущий Учитель может даровать просветление всем, кто обратится к нему. Некоторые из этих посланников были вполне пробужденными; другие — нет. По-видимому, это не смущало Пападжи. Он считал, что если люди будут распространять Истину, то этот процесс очистит их ум. Одна из таких наставниц, которой Шри Пуньджа дал имя Гангаджи, самостоятельно заявила о себе как о сад-гуру и ныне принимает учеников со всех концов земли. В учении Пападжи можно выделить три направления. Когда я впервые встретил его, он учил точно так же, как в период пребывания у стоп своего возлюбленного духовного учителя Щри Раманы Махарши. К этому периоду относится и общение Шри Пуньджи с французским священником, с которым он встретился в 1953 году. В 1990 году, когда я прибыл к Пападжи, характер его учения, метафоры и приводимые иллюстративные истории в принципе соответствовали тому стилю, о котором священник рассказал в своей книге. Пападжи призывал к немедленному и непосредственному осознанию истинного «Я». В этом радикальном послании он не шел ни на какие компромиссы. Он не начинал своих сатсангов с безмолвной медитации и не позволял собеседнику постепенно входить в глубокое самадхи. Он настаивал на том, что осознание должно произойти немедленно, здесь и сейчас. Это радикальное учение легло в основу книги «Зов Свободы».



После 1992 года характер учения Пападжи изменился. Теперь он привлекал к себе самых разных учеников. Раньше лишь немногие духовно устремленные люди, услышав об этом «тайном учителе», ставили на карту все и отправлялись на его поиски. Да, в те дни Шри Пуньджу надо было искать (причем найти порой было нелегко).

После 1992 года о Пападжи узнали очень многие. По иронии судьбы, я впервые пришел к нему в тот день, когда умер очень популярный гуру. На одной из наших первых совместных прогулок мы заговорили о данном событии, о котором узнали из газет. Пападжи спросил, почему этот гуру столь популярен, если никто из его учеников не обрел просветления. Я ответил, что составной частью его учения была идея о том, что путем к просветлению является свободный секс и удовлетворение всех своих желаний. Пападжи искоса бросил на меня лукавый взгляд и сказал: «Идя на поводу у своих желаний, никто еще не обретал просветления».



Вскоре ученики того гуру стали прибывать в Лакхнау — город, где жил Пападжи. Поначалу он говорил с ними как обычно, но вскоре заметил, что большинство из них просто бездельники. Как-то он спросил этих людей: «Ответьте честно, если бы где-нибудь поблизости сейчас были танцы, кто из вас пришел бы для участия в сатсанге

Из великого сострадания, желая помочь, Пападжи изложил элементарные сведения о природе желания, чувств и ума. Эти сатсанги составили книгу «Объятия Истины».

Однако сатсангам было суждено измениться еще раз. Теперь на них пели и танцевали, а с Пападжи поддерживали контакт только посредством писем. Иногда в помещении для сатсанга устанавливали видеокамеру, и тогда Пападжи мог наблюдать за происходящим на экране телевизора.

Тем не менее, если появлялся искренний, действительно ищущий человек, он находил путь в «потайную комнату», где Пападжи наедине передавал ему истинное учение.

Пападжи умер в Лакхнау (Индия) 6 сентября 1997 года. Его последние слова были его заключительным наставлением — наставлением, которому он учил на протяжении всей жизни. В больнице, находясь в палате интенсивной терапии, за несколько секунд до смерти, он схватил за руку одного из учеников и спросил:

— Где Будда?

— Я понимаю, Пападжи, — ответил ученик, хотя ничего не понял.

— Будду нельзя понять, — сказал Пападжи.

Он схватил за руку ученицу, находившуюся рядом с ним, и страшным голосом спросил:

— Где Будда?!! Она ответила:

— Вы Будда.

Тогда Пападжи сжал ее руку сильнее и спросил вновь:

— Где Будда?!!!

Она показала фотографию Раманы Махарши. Это был последний вопрос Пападжи. Он учил нас до последнего вздоха и последним своим вопросом пытался помочь нам пробиться сквозь слой «духовных» концепций к непосредственному осознанию. Когда у Пападжи спросили, хочет ли он, чтобы врачи продолжали поддерживать жизнь в его теле, он дважды сказал: «Бас! Бас!», что на хинди означает «Хватит! Довольно!». Процессия из сотен поющих молитвы учеников Пападжи понесла его тело через улицы Лакхнау до гхата на реке Гомати. Тело было кремировано, а пепел перевезен в Хардвар и брошен в воды его любимого Ганга. У нас нет тела Пападжи, но сам он по-прежнему живет в сердцах тех, кто его любит. Многие люди во всем мире продолжают распространять его учение о достижении мира путем непосредственного Самоосознания.

Да пробудятся все существа! Это его желание.

 

Эли Джексон-Бер

19 января 2000 г.

Болинес, Калифорния

 

Об интервьюерах

 

Дэвид Годмен последние семнадцать лет живет и работает в Индии, в ашраме Шри Раманы Махарши. Он составил и отредактировал сборник «Будь тем, кто ты есть» (Be As You Are) — одно из популярнейших изложений учения Шри Раманы, а также написал книгу «Я не ум, а "Я". Жизнь и учение Шри Лакшманы Свами и Шри Шарады».

Кэтрин Ингрем является автором книг «По стопам Ганди» и «Путешествие домой». Госпожа Ингрем с 1974 года занимается медитацией «випассана»; в 1976 году она стала соучредителем Общества интуитивной медитации в Берре (Массачусетс). В январе 1992 г. она встретилась в Лакхнау с Пуньджаджи и на протяжении последующих шести недель брала у него эти интервью, которые первоначально были опубликованы (в несколько ином виде) «Журналом йоги» (сентябрь-октябрь 1992 г.).

Вэс Нискер — известный на побережье Сан-Франциско радиожурналист. Он ведет семинары по «безумной мудрости» и является автором книг «Безумная мудрость» и «Тысячелетие и я» (квазиавтобиографическая история жизни в субкультурах Америки). Вэс редактирует буддийский журнал «Вопрошающий ум», где в 1992 г. была опубликована полная версия этих интервью. К медитации «випассана» приступил в 1970 г. Интервью были взяты в Лакхнау, в феврале 1992 г.

Шанти Дэви родилась во Франции. Постранствовав по Африке, она остановилась в самой южной точке этого континента, где провела десять лет. Теперь она живет в Лакхнау.

Геннер Риттер — психотерапевт, доктор медицины. Он возглавляет центр Падма в Штутгарте (Германия) и проводит семинары и тренинги на самые разные темы.

Джефф Гринвельд является автором книг «Соседи мистера Раджи. Письма из Непала» и «Шоппинг для Будд». Его статьи публикуются в «Вашингтон пост», «Журнале Нью Эйдж», «Всемирном ревью» и многих других журналах и газетах. Живет Джефф в Оклахоме (Калифорния).

Рон Старк и Генри Баер — дантисты из Калифорнии, занимающиеся медитацией «випассана». Интервью было взято ими у Пуньджаджи в Нью-Дели в 1990 г.

Чоки Ньима Ринпоче обучает в Катманду жителей Запада тибетскому буддизму. Его считают тулку — воплощением ламы, который на протяжении ряда жизней успешно проповедовал дхарму. Является автором книг «Союз Махамудры и Дзогчена» и «Руководство по бардо». Беседа состоялась в Непале, в монастыре Ка-Ньин Шедруп-Линг.

Рама Кравел учился в Сиракузах и в Колумбийском университете (Нью-Йорк, США). Получив диплом магистра классической филологии, он отправился в паломничество по Индии. С 1974 по 1975 г. жил как садху, изучая санскрит и индийскую философию. В это время он посещал священные места и встречался со многими святыми. В 1990 г. Рама вернулся в Индию и теперь вместе с женой Бхакти живет в Лакхнау. Супруги учатся в местном университете.

 

X.В.Л. Пуньджа

Дэвид Годмен

 

Эта глава взята из книги Дэвида Годмена «Сила присутствия». Хотя повествование ведется от первого лица, написал рассказ не Пападжи. Но он проверил записи Дэвида и подтвердил достоверность изложенных в них событий.

 

Моим наиболее ярким детским воспоминанием является поразительное событие, случившиеся со мной в восьмилетнем возрасте.

Шел 1919 год. Британцы, одержав победу в Первой мировой войне, распустили всех школьников на каникулы, чтобы дети в течение месяца могли участвовать в праздновании (они даже раздали нам специально отчеканенные значки). Жили мы тогда в Фейсалабаде — в той части Пенджаба, что впоследствии отошла к Пакистану. Мама решила, что внеочередные каникулы будут замечательной возможностью посетить родных в Лахоре. Должно быть, все это происходило летом, так как я хорошо помню, что как раз наступил сезон манго.

Вечером, когда мы сидели в лахорском доме наших родственников, кто-то стал готовить на всех молоко с миндалем и манго. Все дети любят этот вкусный напиток, но когда мне протянули стакан, я его не взял. Я не имел ничего против предложенного лакомства, но на меня накатила волна такого покоя и счастья, что я не мог реагировать на внешние события. Мое оцепенение встревожило мать и ее родственниц. Всполошившиеся женщины столпились вокруг меня, пытаясь понять, что случилось и что со мной делать. Мои глаза были закрыты. Хотя я не мог отвечать на вопросы родных, я слышал все, что они говорили, и в моем сознании фиксировались все их попытки вывести меня из ступора. Они трясли меня, шлепали по лицу, щипали за щеки. Некоторые даже подбрасывали меня в воздух, но я физически никак на это не реагировал. Я не упрямился — просто внутреннее переживание было настолько сильным, что парализовало мою способность реагировать на внешние раздражители. Около часа женщины делали все, что приходило им на ум, стараясь вернуть меня в обычное состояние, но тщетно.

Я не был болен, раньше со мной ничего подобного не происходило, и непосредственно перед инцидентом в моем организме не наблюдалось никаких необычных симптомов. Так как все случилось неожиданно, так как это было впервые и так как я, сколько меня ни трясли, не приходил в себя, родные решили, что в меня внезапно вселился злой дух.

В те дни простой человек не имел возможности обратиться к терапевту или психиатру. Если случалось нечто подобное, было принято направлять пострадавшего в местную мечеть, чтобы мулла изгнал бесов. Мы водили к мулле даже своих буйволиц, если те заболевали или переставали давать молоко, — считалось, что экзорцизм и мантры как-то помогут.

Итак, хотя моя семья исповедовала индуизм, меня доставили в мечеть и показали мулле. Он что-то бормотал, размахивая надо мной металлическими клещами (таким был стандартный ритуал экзорцизма). Потом мулла в свойственной ему оптимистичной манере заявил, что скоро со мной все будет в порядке. Но его старания привести меня в обычное состояние оказались такими же безрезультатными, как и предшествовавшие им попытки моих родных. Меня, все еще парализованного, принесли домой и уложили в постель. Целых два дня я оставался в этом состоянии покоя, счастья и блаженства; я не мог ни с кем общаться, но осознавал все происходящее вокруг.

По прошествии двух дней мои глаза открылись. Мама (пылкая сторонница Кришна-бхакти ) подошла и спросила: «Ты видел Кришну?» (Заметив, что я очень счастлив, она отказалась от первоначального предположения об одержимости и решила, что мне были ниспосланы мистические переживания, связанные с Божеством, которому она поклонялась.) «Нет, — ответил я. — Я просто был очень счастлив, и это все, что я могу сказать». Я так же мало понимал, что со мной произошло, как и мои близкие. Я не знал, что внезапно одарило меня сильнейшим и парализующим счастьем.

Мать продолжала расспрашивать меня, и я сказал: «Было огромное счастье, огромный покой, огромная красота — такие большие, что я не могу о них рассказать». В действительности это было непосредственным восприятием истинного «Я», о котором я еще ничего не знал. Прошло много лет, прежде чем я осознал, что со мной тогда случилось.

Моей маме не хотелось отказываться от своего предположения. Она принесла картинку с изображенным на ней Кришной-ребенком: «Ты видел что-нибудь похожее?» И опять я ответил: «Нет, не видел».

В нашем доме мать пела Кришна-бхаджаны. Замуж она вышла в шестнадцать лет, а меня родила в восемнадцать. Когда происходили описываемые события, она была еще молодой. Многие люди приходили к нам на бхаджаны, привлеченные не только чудесным голосом матери, но и ее редкой красотой.

Хотя мамино предположение не соответствовало моему непосредственному опыту, она каким-то образом убедила меня, что ощущение счастья является результатом прикосновения к Кришне. Она старалась сделать из меня бхакта Кришны и говорила, что если я буду медитировать на Кришну и повторять Его имя, то мои переживания рано или поздно повторятся. Для меня это было очень весомым аргументом. С тех самых пор, как мои глаза открылись и я вышел из ступора, меня не покидало сильнейшее желание вновь ощутить испытанное однажды блаженство. Так как я не знал никаких иных способов вернуть его, я последовал совету матери и стал поклоняться Кришне. Мама обучила меня тонкостям всех ритуалов и культовых церемоний. Вскоре во мне развилось сильное чувство любви к образу Кришны. Я быстро забыл, что стал бхактом только чтобы вернуть то состояние, в котором пребывал два дня. Я был настолько очарован Кришной, так влюблен в Его облик, что любовь к Нему вытеснила желание возвратиться к переживанию счастья.

Особенно меня привлекало изображение Кришны в виде ребенка — то самое, которое мать показала мне после того, как я вышел из оцепенения. Лицо маленького Кришны казалось мне таким неописуемо прекрасным, таким магнетически-притягательным, что мне было совсем нетрудно направить на Него всю свою любовь и преданность. Я настолько погрузился в бхакти, что Кришна стал являться мне — в том же образе, что на картинке. Он постоянно приходил ко мне по вечерам, играл со мной и даже пытался спать в моей кровати.

В то время я был совершенно невинным; я не понимал, что имею дело с одним из величайших Божеств индуизма и что некоторые бхакты Кришны всю жизнь поклонялись своему Господу в надежде удостоиться Его мимолетного взгляда. По наивности я думал, что для Кришны вполне естественно приходить в мою спальню и играть со мной.

Его физическое тело было таким же реальным, как мое (я мог прикоснуться к Нему), но часто Кришна являлся мне в более тонкой форме. Я видел Его, даже когда укрывался одеялом с головой. И когда я закрывал глаза, передо мной все равно стоял образ Кришны. Этот Кришна был чрезвычайно игривым. Он появлялся после того, как я ложился в постель, и Его неистощимые выдумки и проказы прогоняли от меня всякий сон. Когда ощущение новизны Его визитов слегка ослабло, я почувствовал, что посещения Кришны несколько обременительны — Он не давал мне спать даже тогда, когда я был сильно уставшим. Обдумывая, как удалить Его из детской, я решил, что было бы неплохо послать Его к моей матери. Я знал, что она пылко предана Кришне и будет счастлива, если увидит Его.

Как-то я спросил Кришну: «Почему бы Тебе не пойти спать к моей маме? Ты не даешь мне уснуть. Иди лучше к ней». Но общество моей матери Кришну, по-видимому, не привлекало. Он ни разу не уходил взглянуть на нее, предпочитая проводить время со мной.

Как-то вечером мама подслушала нашу беседу и спросила:

— С кем ты разговариваешь?

— С твоим Кришной, — нашелся я. — Он беспокоит меня по ночам и не дает спать. Я вижу Его даже с закрытыми глазами — иногда даже отчетливее, чем с открытыми. Порой я накрываюсь одеялом с головой, но все равно вижу Его. Он всегда хочет спать в моей кровати, но, пока Он здесь, я не могу уснуть.

Мать вошла в комнату, но Кришну не увидела. За все время посещений Кришной нашего дома она так ни разу и не смогла посмотреть на Него.

Когда Кришны не было, мне всегда хотелось Его увидеть. Мне очень хотелось встретиться с Ним и поиграть. Единственной проблемой было то, что часто Он заставал меня набегавшимся за день до усталости, не желающим ничего, кроме сна.

Кришна приходил не каждый вечер: иногда я Его видел, а иногда — нет. Я никогда не сомневался в Его реальности; у меня и мысли не было о том, что это какое-то видение. Как-то я даже отправил Ему почтовую открытку, в которой описал, насколько сильно я Его люблю. Я бросил открытку в почтовый ящик и ничуть не удивился, когда почтальон принес от Кришны ответ — со всеми марками и почтовыми штемпелями. Кришна был для меня настолько реальным, что переписываться с Ним казалось вполне естественным делом.

Приход Кришны в мою жизнь повлек за собой потерю интереса к учебе. Я сидел в классе, делая вид, будто внимательно слушаю, но мои сердце и ум были с Кришной. Иногда изнутри поднимались волны блаженства; я растворялся в переживаниях и терял контакт с внешним миром.

С тех пор как я впервые ощутил неописуемое внутреннее блаженство, во мне всегда присутствовало стремление найти Бога. Внутренняя жажда постоянно заставляла меня подсознательно искать выхода этим чувствам. Например, когда мне было около одиннадцати лет, наш дом посетила группа садху. Меня сразу же потянуло к ним, и я попытался присоединиться к их группе. Я сказал: «Мои родители умерли. Не позаботитесь ли вы обо мне?» Они согласились, и я вместе с ними ушел километров на двенадцать от города. Ничего не знавшие родители несколько дней лихорадочно искали меня повсюду. В конце концов им кто-то сказал, что ребенка видели с этими садху, и родители добрались до нашего лагеря.

Помню, как отец, найдя меня, все повторял: «Я думал, ты потерялся! Я думал, что ты потерялся!»

Я же нисколько не раскаивался в своем приключении: «Как я мог потеряться? Что я, буйвол, чтобы потеряться и не знать, где нахожусь? Я всегда знаю, где я». Я совершенно не понимал беспокойства родителей и не был благодарен им за заботу обо мне. Присоединившись к садху, я просто пытался утолить свою жажду общения с Богом. Я зашел настолько далеко, что сказал отцу: «Зачем вам было искать меня и почему ты не хочешь оставить меня с Богом?» Отец, естественно, не позволил мне остаться там. Он высказал садху все, что думал об их безответственном поведении, и забрал меня в город.

Мои одноклассники воплощали свои фантазии, играя в войну или воображая себя известными спортсменами или правителями. В отличие от них мне хотелось имитировать садху. Я ничего не знал о внутренней жизни таких людей и вполне довольствовался внешним подражанием. Особенно мне запомнился день, когда я решил изображать нагого садху и уговорил участвовать в этой игре свою сестру. Мы разделись, обсыпались древесной золой (вместо вибхути ) и сели, скрестив ноги, у костра, разведенного нами в саду. Это был максимум того, что мы могли сделать, — о медитации и йоге мы ничего не знали. Когда один из соседей случайно увидел за забором обсыпанную пеплом голую девочку, он, ясное дело, был шокирован. Нам же (из-за абсолютной невинности) даже в голову не пришло, что девочкам не следует выходить из дому без одежды. Сосед позвал нашу мать, и игра была резко прекращена.

Следующее мое выдающееся духовное приключение имело место, когда мне было около тринадцати лет. Началось все с того, что в школьном учебнике истории я увидел изображение Будды. Картинка иллюстрировала тот период его биографии, когда он пытался жить, съедая за день лишь одно зернышко риса. Лицо его было прекрасным, но тело — сущий скелет, лишь кожа да кости. Хотя я ничего не знал об учении Будды, сам он мне сразу же очень понравился. Просто я полюбил его чудесное лицо и решил, что должен стараться подражать Пробужденному. На картинках Будда медитировал под деревом. Но я в то время не знал, что он медитирует; я даже не знал, что такое медитация. Поэтому я решил: «И я так могу. Я сяду, скрестив ноги, под деревом и уподоблюсь Будде». Я стал сидеть со скрещенными ногами под розовым кустом, росшим в нашем саду, и чувствовал себя счастливым оттого, что моя жизнь начинает соответствовать идеалам той личности, которую я полюбил.

Чтобы добиться еще большего сходства, я решил превратить свое тело в такой же скелет, как на картинке. У нас дома было заведено, что дети брали у матери на кухне сервированный поднос и шли есть в детскую или в сад. Это позволило мне освободиться от еды: когда никто не видел, я выходил на улицу и отдавал все собакам. Через какое-то время я вообще перестал есть. Я так похудел, что мои ребра выпирали из-под кожи, как у Будды. Это меня очень радовало, и я гордился новым состоянием своего тела. Особенно счастлив я был, когда одноклассники, обратив внимание на мою худобу, прозвали меня Буддой.

Отец работал на железной дороге. В то время он был станционным смотрителем в Балучистане, далеко от дома, поэтому мы редко видели его — в основном когда он приезжал в отпуск. Где-то через месяц от начала моего поста он в очередной раз приехал домой и был поражен, как я похудел за время его отсутствия. Он стал таскать меня по докторам, требуя, чтобы они определили, что со мной случилось. Никто не заподозрил, что я умышленно голодаю. Один врач сказал: «Он такой худой потому, что очень быстро растет. Хорошо кормите его, давайте побольше молока и сухофруктов».

Мать последовала советам эскулапов, слегка дополнив их предписания — она каждый день говорила мне: «Ешь больше масла, ешь больше масла». Уличные дворняжки толстели и очень радовались изменениям в моем рационе.

Учебник истории, в котором я увидел изображение Будды, был простым пособием для детей. В нем приводились основные биографические факты, но концепции медитации и просветления не были адекватно объяснены. Очевидно автор не думал, что эти чрезвычайно важные моменты могут заинтересовать детей. Так что я оставался в полном неведении о том, что Будда делал под деревом и в чем величие достигнутой им цели. Тем не менее он мне чрезвычайно нравился, и я продолжал стараться максимально походить на него.

В книге я прочел, что Будда носил оранжевую одежду и что он просил пожертвования, ходя от двери к двери с чашей для подаяний. Я решил, что при некоторой изобретательности смогу скопировать эти особенности. У моей матери было белое сари, которое показалось мне идеальным материалом для изготовления буддийской рясы. Тайком я стащил сари и покрасил его охрой в цвет одежд Будды. Я обернул ткань вокруг себя так, как считал правильным, и стал играть в нищенствующего монаха. С чашкой для подаяния я ходил по улицам Фейсалабада, прося милостыню. Прежде чем вернуться домой, я переодевался в обычную одежду, а оранжевое сари прятал в бумажный пакет, который лежал у меня среди учебников. Мне казалось, что там его никто не увидит.

Один из моих друзей узнал, что я делаю, и сказал мне: «Это тебе просто так не сойдет. Кто-нибудь опознает тебя и расскажет твоим родным». Будучи уверенным, что смогу делать все тайно, я ответил: «Твои родители знают меня. Я переоденусь и пойду просить милостыню к вам. Если я обману твоих родителей, значит, смогу обмануть кого угодно».

Я замотался в сари, для пущей маскировки измазал лицо пеплом, взял чашу для пожертвований и отправился к ним домой. Было около восьми часов вечера, так что сумерки способствовали сохранению моего инкогнито. У двери я стал взывать: «Бхикша! Бхикша!» (прежде я слышал такой призыв от садху ). До сих пор по голосу меня никто не узнавал, поэтому я не старался изменить его.

Подруга моей матери подошла к двери, не подавая виду, что я ей знаком, и пригласила войти: «Свамиджи, бабаджи, войдите и поешьте». Я вошел вслед за ней, играя назначенную себе роль: «Дочь моя, — сказал я (хотя был младше ее лет на тридцать), — у тебя будут дети и ты получишь много денег». Я слышал, что свами именно так благословляют женщин. Большинство представительниц прекрасной половины человечества хотят иметь деньги и сыновей, поэтому бродячие свами не скупятся на подобные обещания, надеясь получить взамен хороший прием и вкусную еду.

Тут она рассмеялась, отстранила мою чашу и сказала, что сразу узнала меня; «Вид у тебя — что надо, но голос очень уж знакомый». Потом она позвала мужа и объяснила ему, что происходит. Он с пренебрежением сказал мне: «Да каждый узнал бы тебя! Притворность твоего нищенства в любом случае быстро бы раскусили». Тут засмеялся я, так как днем просил подаяние в его лавке и получил от него медную пайсу. Я показал ему эту монету. Он несколько смутился: «Должно быть, я был занят разговором с покупателями. Наверное, я дал тебе пайсу не глядя». «Нет, неправда, — ответил я. — Вы видели меня очень хорошо. Собирая пожертвования, я прошел мимо вашей лавки. Вы увидели меня, окликнули и дали денежку прямо в руку. Я так хорошо замаскировался, что могу продолжать это занятие до тех пор, пока не заговорю с кем-то, способным узнать меня по голосу».

Супругов позабавило мое шутовство. Они не знали, что я, нарядившись в измятое крашеное сари, откалываю такие шутки регулярно, поэтому ничего не сказали моим родителям, и я мог продолжать свою эпопею перевоплощения.

У моей матери было всего три сари. Вскоре после того, как я взял белое, она постирала два других и стала искать третье, чтобы надеть на себя. Понятно, что найти его она так и не смогла. Меня она ни о чем не спрашивала: я не был девочкой, и она даже не допускала мысли, что пропажа сари как-то связана со мной. В конце концов она решила, что, должно быть, дала его дхоби, который потерял его или забыл вернуть.

Мое превращение в Будду вступило в завершающую стадию, когда я узнал, что он проповедовал в многолюдных местах. Информация о новой грани его жизни привела меня в возбуждение — мне захотелось подражать ему и в этом. Я ничего не знал о буддизме, но отсутствие знаний не казалось мне препятствием для начала проповеди.

В центре нашего города стояла башня с часами. Рядом с ней возвышалась платформа, с которой местные политики обращались с речами к народу. Это был самый центр Фейсалабада; именно здесь начинались все дороги, ведущие к другим городам. Я привычно нарядился, уверенно поднялся по ступенькам и начал свою первую публичную речь. Трудно сказать, о чем я говорил, — во всяком случае, не о буддизме, о котором мне абсолютно ничего не было известно. Но помню, что говорил я очень прочувствованно и убежденно. Я обращался к прохожим с большим воодушевлением, периодически вздымая руки к небу и поднимая палец, когда хотел подчеркнуть важность сказанного (в жестикуляции я подражал политикам, выступления которых мне случалось видеть).

Я решил, что моя карьера оратора началась успешно и что мною сделан еще один шаг на пути к имитации всех аспектов жизни Будды. При случае я старался ходить к башне и произнес там немало проповедей. К несчастью, Фейсалабад был небольшим городком; рано или поздно меня должны были узнать. Не удивительно, что однажды меня засек сосед и рассказал о моих проделках матери. Вначале она отнеслась к сообщению скептически: «Вряд ли это был он. Откуда ему взять оранжевую одежду?» Но потом она вспомнила о пропавшем сари, пошла к шкафу, в котором у меня лежали учебники, и нашла бумажный пакет. Игра закончилась — находка вдребезги разбила мою карьеру «буддо-подражателя».

Этот абсурдный, но забавный эпизод своего детства я теперь считаю отражением тогдашнего состояния моей психики. Я страстно стремился к Богу, но мог направить свое стремление лишь на известные мне образы божеств. Нечто во мне чувствовало божественность Будды, и мои наивные детские попытки идти по его стопам были просто проявлением жгучего желания найти Бога. Я не озорничал — поступать так меня побуждала некая сила. Всплыли какие-то старые санскары, подталкивающие меня к Реальности, к истинному «Я». Все это было попыткой найти способ вернуться в пережитое однажды состояние счастья и покоя, которые были опознаны мной как моя внутренняя реальность.

Мама не очень рассердилась на меня. Мы всегда хорошо понимали друг друга, и она смогла увидеть комизм ситуации. Так как она родила меня очень молодой, наши отношения скорее походили на отношения брата и сестры, а не сына и матери. Мы вместе играли, пели и танцевали, и часто даже спали в одной кровати.

Я уже упоминал, что моя мать была пылкой последовательницей Кришна-бхакти. Надо также отметить, что у нее был гуру — известный учитель веданты, хорошо знавший множество философских трактатов и весьма авторитетно разъяснявший их на лекциях. Его излюбленным текстом был «Вичара-сагар» индийского святого Нишчаладаса. Моя мама могла с чувством цитировать большие отрывки из данного произведения. Много лет спустя, познакомившись со Шри Раманой Махарши, я узнал, что ему тоже нравится эта книга и что он даже сделал краткую ее тамильскую версию, назвав перевод «Вичарамани-мала».

Мама заучила со слов гуру множество санскритских шок (стихов), которые повторяла в разное время суток. Традиционная ведантийская садхана осуществляется посредством отрицания ложного и отождествления с истинным. Садхак повторяет ту или иную махавакью (медитируя на ее смысл) — например, «Я есть Брахман » — или старается разрушить отождествление с телом, повторяя (и стараясь добиться соответствующего ощущения): «Я — не тело; я — не кожа; я — не кровь» и т.д. Смысл в том, чтобы создать такое обрамление ума, которое убеждало бы человека, что его истинная природа — это «Я», а не ошибочное отождествление с телом.

Моя мать часто повторяла все эти стихи типа «я — не...», которые казались мне очень смешными. В сердце я был бхактом. Я признавал любую садхану, порождающую любовь к Богу и преданность Ему, но не видел смысла в бесконечном механическом перечислении того, чем человек не является. Принимая душ, мама повторяла нараспев: «Я — не моча; я — не экскременты: я — не желчь» и т.п. Для меня это было слишком. Однажды я крикнул: «Что ты там делаешь — моешься или чистишь туалет?» Это так рассмешило мою мать, что она перестала повторять и засмеялась.

Мамин гуру посоветовал мне записаться в местную библиотеку, в которой имелся хороший набор духовных книг. Я стал читать трактаты по веданте и книги индийских святых. Именно в этой библиотеке я познакомился с «Йога-васиштхой» — книгой, которая всегда радовала меня. Однажды я попытался взять книгу о Свами Раматиртхе — индийском святом, который в двадцать с чем-то лет ушел отшельником в Гималаи и погиб там в тридцатичетырехлетнем возрасте. У меня были особые основания прочесть эту книгу: Раматиртха был старшим братом моей матери и мне хотелось узнать о нем побольше.

Библиотекарь следил за направлением моих книжных штудий со все возрастающей настороженностью. В среднем классе индийского общества довольно распространено проявление умеренного интереса к духовности, но когда интерес начинает перерастать в наваждение, внутренние «тормоза» отказывают. Благонамеренный библиотекарь, очевидно, решил, что я отношусь к религии слишком серьезно и могу закончить так же, как мой дядя. Многие семьи горевали, когда их молодые родственники уходили из дома, становясь садху и отправляясь странствовать по Гималаям. Библиотекарь из самых лучших побуждений не дал мне этой книги. Позже он отправился к моей матери, чтобы предупредить ее о моем нездоровом (с его точки зрения) интересе к мистицизму. Мама не прислушалась к его предупреждениям. В центре ее собственной жизни находилась садхана, поэтому она была рада, что сын проявляет сходные наклонности.

Гуру моей матери очень симпатизировал мне. Он рекомендовал мне читать определенные книги и часто давал духовные советы. У гуру был земельный участок и целое стадо коров, так что в то время, когда он не был занят духовным наставничеством, ему приходилось заботиться о хозяйстве. Однажды он удивил маму, сказав: «Отдай мне твоего сына. Я сделаю его своим наследником и духовным преемником. После смерти вся моя собственность перейдет к нему. Я буду также заботиться о его духовном развитии, но все это — при одном условии: он не должен жениться, должен оставаться брах-мачари. Если он захочет и ты согласишься, я полностью возьму на себя всю заботу о нем».

Мама очень уважала этого человека, но была слишком привязана ко мне, чтобы согласиться на его предложение. Что касается меня, то я тоже относился к этому гуру с большим уважением. Если бы моя мать согласилась, я бы с радостью пошел к нему.

Примерно в это же время мать хотела отвести меня к другому свами, чтобы я получил от него особые духовные советы. Эта идея мне не понравилась. Я сказал: «Если ты отведешь меня к нему, я сначала проверю, действительно ли он победил все страсти. Как только мы придем, я сразу же влеплю ему пощечину. Если он рассердится, значит, не может владеть собой. Если же он останется спокойным, тогда я буду его слушать и выполню все его указания». Мама знала, что я вполне способен на такое. Не желая, чтобы моя непочтительность породила проблемы, она отказалась от своей задумки.

Однажды (тогда мне было лет пятнадцать) я зашел в дом друга во время праздника Холи. Его мать угостила меня пакорами, приготовленными для торжества. Я с удовольствием съел две. Они были очень вкусными, и я попросил еще. К моему удивлению, она отказала. Я видел, что она приготовила очень много пакор и что собирается наделать их еще больше; мне было непонятно, почему она отказывается дать еще парочку. Только потом я понял, что она положила в пакоры бханг и не хотела, чтобы я получил избыточную дозу этого наркотика. В те дни во время праздников листья бханга добавляли в пищу сплошь и рядом. Например, на свадьбе бханг делал людей очень веселыми и разжигал у них аппетит. Свадьба — замечательный повод для обжорства.

После бханга гости чувствуют волчий голод и могут полноценно участвовать в празднестве чревоугодия.

Я пришел домой и сел ужинать. Моя мать готовила чапати. Я не наелся, хотя съел все, что она приготовила, поэтому попросил добавки. Она сделала еще несколько лепешек, но и они не утолили мой голод. Я ел их по мере приготовления и не мог остановиться, пока не поглотил штук двадцать. Тут мама поняла, что случилось. Она засмеялась и сказала: «Ты ел бханг, да? Кто накормил тебя бхангом ?» Я рассказал ей о пакорах, и она опять засмеялась. А я начал понимать, почему мать друга ограничила меня двумя пакорами. Они не только возбудили мой аппетит, но и слегка опьянили меня.

В ту ночь мы все спали в одной комнате. Около полуночи я встал с постели, сел в падмасану и громко произнес: «Ты не мой отец! Ты не моя мать!» Затем я погрузился в глубокую медитацию. Родители проснулись, но мое поведение их не встревожило; они просто удивились, что съеденный бханг все еще действует на меня.

Я просидел с закрытыми глазами часов до трех ночи, когда родители вновь проснулись от странных незнакомых звуков, исходивших из моих уст. Они старались разбудить меня, но глубокая медитация и не собиралась прерываться. Мать, решив, что я брежу, потребовала от отца, чтобы тот отправился на поиски врача. Задание не из легких — если учесть, что все происходило среди ночи, после праздника. Тем не менее в конце концов лекарь был приведен.

Врач тщательно осматривал меня, а родители ждали в беспокойстве. Я сознавал, что делает врач, слышал реплики взволнованной матери, но не мог выйти из медитативного состояния и начать вести себя как все люди. Потом врач огласил заключение, к которому пришел. «Поздравляю! — сказал он моим родителям. — У вас очень хороший сын, просто замечательный парень. В его организме нет никаких отклонений от нормы. Он просто погрузился в глубокую медитацию. Через некоторое время он естественным образом выйдет из нее и будет совершенно нормальным».

Я находился в этом состоянии всю ночь и весь следующий день. Днем я продолжал издавать странные звуки, которые никто не понимал — до тех пор, пока в дом не зашел местный пандит. Он прислушался к моим словам, вышел во двор и объявил: «Мальчик произносит санскритские фразы из Яджурведы. Где он ее изучал?»

Может быть, я изучал Яджурведу в прошлой жизни, а в то время я знал пенджаби (свой родной язык), урду (язык местных мусульман) и немного персидский. Я не знал санскрита и никогда не слышал о Яджурведе. Очевидно, бханг активизировал ту часть памяти, в которой хранятся знания из прошлых жизней. Как и предсказал врач, я в конце концов вернулся в нормальное — без знания санскрита и Веды — состояние и снова стал жить как прежде.

Следующее необычное переживание настигло меня лет в шестнадцать. Я учился в школе имени Свами Даянанды, основавшего в XIX веке индуистское реформаторское движение Арья самадж (которое и опекало школу). Собственно, это был интернат, и я спал в общей спальне с другими ребятами. Было заведено каждое утро садиться во дворе полукругом и слушать молитву, которая всегда заканчивалась словами Ом шанти шантиОм, мир, мир»). Затем на флагшток поднималось знамя с изображенным на нем символом ОМ. Мы все вскакивали и восклицали: «Слава дхарме! Слава Матери-Индии! Слава Свами Даянанде!»

Однажды утром по окончании молитвы слова Ом шанти шанти вызвали оцепенение моего тела. Меня парализовало точно так же, как в восьмилетнем возрасте, когда в Лахоре мне предложили манговый напиток. Внутренне меня переполнял неописуемый покой и счастье. Я осознавал все, что происходит вокруг меня, но был неспособен даже пошевелить пальцем, не мог никак реагировать на внешние раздражители. Остальные мальчишки вскочили и салютовали знамени, я же остался сидеть парализованным.

Когда учитель, ответственный за молитву, увидел меня сидящим, он подумал, что мне просто лень встать или что я так проявляю свою непочтительность. Он внес мое имя в список тех, кого должен наказать директор школы. Это означало, что следующим утром мне предстояло пойти к директору, который высечет меня. Учитель ушел, так и не узнав об истинной причине моей неподвижности. Тем временем соученики начали надо мной смеяться. Когда они поняли, что я не могу отвечать на их насмешки, они решили инсценировать похороны. Ребята меня подняли, положили, как труп, себе на плечи и начали изображать похоронную процессию, направляющуюся к месту кремации. Я стал участником их игры, так как просто не мог возразить или сопротивляться. Натешившись вдоволь, они занесли меня в помещение и бросили на кровать. Так я пролежал весь остаток дня — парализованный, но исполненный покоя и счастья.

На следующее утро я уже был в нормальном состоянии и пошел к директору за наказанием. Директор взялся за розгу, но, прежде чем он пустил ее в дело, я спросил: «Простите, но что я сделал не так?» Директор об этом ничего не знал — ему просто передали список провинившихся (учителям не разрешалось самим наказывать учеников). Он справился у того учителя, который направил меня к нему, и сказал, что я накануне проявил непочтительность.

Я ответил, что на самом деле вовсе не отказывался встать; на меня напало оцепенение и я не мог двигаться. Я рассказал ему о переживаниях, которые нахлынули на меня после слов шанти шанти, которыми завершалась утренняя молитва.

Директор был очень хорошим человеком. Он поддерживал деятельность Махатмы Ганди и работал совершенно бесплатно, ибо считал, что индийские дети должны расти и получать образование в лоне индуизма. В те дни большинство школ были либо государственными и светскими, либо являлись христианскими учебными заведениями, основанными миссионерами с Запада. Как сторонник и пропагандист ценностей и идеалов индуизма, директор счел абсурдом наказывать меня за мистические переживания, вызванные звуками индуистской молитвы. Он отпустил меня восвояси, а в последующие годы мы стали хорошими друзьями,

Мой неослабевающий интерес к Кришне стал причиной невысокой успеваемости, не позволившей поступить в колледж. В восемнадцать лет я начал работать коммивояжером. Работа мне нравилась, потому что благодаря ей я мог колесить по всей Индии. В 1930 году, когда мне исполнилось двадцать, отец решил, что я должен жениться. Лично я не был в восторге от этой идеи, но, чтобы избежать семейных скандалов, согласился взять в жены девушку, выбранную моим отцом. Так я стал семейным человеком; у меня появились дочь и сын.

На протяжении нескольких лет мой давнишний интерес к Кришне уживался с новой увлеченностью — национально-освободительным движением. Чтобы эта часть моего рассказа была вам понятна, нужно кое-что знать об условиях, в которых мы тогда жили и работали.

В тридцатые годы политика интересовала всех. Владычество Британии над Индией трещало по всем швам. В воздухе витала убежденность в том, что стоит лишь правильно организоваться и поднатужиться, как колониальной оккупации придет конец. Ганди, лидер борьбы за независимость, развернул кампанию ненасильственного сопротивления, надеясь, что если большинство индийцев откажутся подчиняться требованиям британцев, то те признают страну неуправляемой и предоставят нас самим себе. Для меня эта теория была неприемлемой; я всегда верил в прямой путь и считал, что нужно противостоять британцам силой. Я думал: «Что следует делать, когда в твой дом ворвались какие-то люди, полностью заняли его, а нас заставляют бегать вокруг них и выражать им свое почтение?» Ганди ответил бы: «Вежливо попросить их уйти, а если они не согласятся, отказываться выполнять их приказы». Мне такой подход казался трусостью. Я знал, что захватчики, присвоившие чужую собственность, не прислушаются к вежливым просьбам. Поэтому я предпочел бы взять в руки палку и выгнать их силой.

Но как это сделать? Британцы были хорошо организованы, и я понимал, что прямое физическое нападение вряд ли пробьет заметную брешь в структуре их власти. Я решил действовать по-другому: развить в себе йогические сиддхи и использовать их в борьбе с англичанами. Я зачастил с ночными визитами на кладбище; моя идея состояла в том, чтобы научиться вызывать духов усопших, подчинить их себе, а затем направить их на англичан. Я довольно преуспел в вызывании духов и даже обрел над ними такую власть, что они выполняли мои приказы. Но вскоре я понял, что эти существа весьма слабосильны и не могут служить эффективным оружием в борьбе с колонизаторами.

Тогда я бесстрашно присоединился к патриотам, решившимся на вооруженную борьбу. В принципе, мы представляли собой группу сопротивленцев, стремившихся развернуть против правительства партизанскую войну: атаковать их ключевые военные, экономические и политические объекты. Я научился делать бомбы и ждал, когда же наконец увижу настоящие боевые действия.

Наша группа устроила подрыв поезда вице-короля Индии, направлявшегося в Пешавар (впрочем, в этой операции я не был задействован непосредственно). В нашем распоряжении находилось довольно примитивное снаряжение: мы осуществляли взрыв не дистанционным нажатием кнопки, а использовали бикфордов шнур. Из-за этого было потеряно несколько секунд, и в результате взорванным оказался не вагон вице-короля, а соседний с ним. Главе колониальной власти удалось отделаться испугом.

После этого теракта британские власти встрепенулись. Началась широкомасштабная охота на людей, в результате которой было арестовано большинство руководителей нашей группы. Меня не вычислили, и я остался на свободе. Аресты оказались для нашей организации серьезным ударом; нарушилась вся ее структура. Тогда некоторые из нас решили пойти другим путем. Как раз была в разгаре Вторая мировая война и англичане активно рекрутировали индийцев в армию. Мы решили, что нам надо проникнуть в вооруженные силы, изучить стратегию и тактику ведения войны, а когда наступит время — мы вышли бы на авансцену борьбы за независимость. Кое-кто из нас также думал, что, научившись воевать, мы сможем дезертировать и присоединиться к Индийской национальной армии, сражавшейся с британцами на стороне Японии. Я подал заявление в Индийскую военную академию, и меня сразу зачислили в курсанты (британцем, похоже, не было известно о моей партизанской деятельности).

Вскоре я понял, насколько нереалистичными были наши планы. Мы не смогли бы составить действенное ядро военного переворота, а сломать жесткую иерархическую армейскую машину было практически невозможно.

Перед лицом реальных обстоятельств мой интерес к революции начал угасать. Это может показаться странным, но в вышеописанный «военный» период жизни моя одержимость Кришной и любовь к Нему совершенно не ослабли. По-прежнему при мысли о Нем я ощущал блаженство и довольно часто входил в экстатические состояния, в которых терял власть над своим телом. Например, однажды, спускаясь по улице города, я услышал, как кто-то произнес: «Кришна». Это упоминание Его имени исполнило меня таким восторгом, что я едва удержал себя в руках. Меня захлестывали волны бхакти, и я чуть не впал в транс прямо на городском тротуаре.

Чтобы оставаться в армии, нужно было выглядеть нормальным здравомыслящим военным. Открытое проявление любви к индусскому богу, мягко говоря, не приветствовалось и могло поставить крест на моей карьере. Поэтому мне приходилось жить двойной жизнью. Днем я надевал на себя маску строгого сагиба- офицера, а вечером за закрытой дверью превращался в гопи Кришны. Я отпускал своего денщика, приказав ему не беспокоить меня после пятичасового чаепития. Это позволяло мне проводить весь вечер с возлюбленным Кришной. Меня не привлекала джапа (повторение имени Кришны) или поклонение Его бездвижным портретам и скульптурам. Я хотел, чтобы ко мне пришел сам Кришна (как это часто бывало в детстве); хотел выражать свою любовь непосредственно Ему самому.

Я представлял себя Радхой, возлюбленной Кришны. Мне казалось, что если я смогу достаточно хорошо имитировать Ее, то Кришна появится передо мной. Я надевал на себя сари, браслеты, бусы и даже красил губы и подводил глаза. Я действительно начинал чувствовать себя Радхой, наряжающейся для божественного Возлюбленного. И это срабатывало; Кришна появлялся и я мог отдавать Ему свое сердце. На утро после того, как Кришна являлся мне, на моем лице оставался отпечаток счастья и божественной любви. Один из старших офицеров интерпретировал мое состояние как результат пьянства и приказал бармену не наливать мне больше трех рюмок в день. Тот ответил, что я вообще никогда не пью. Это было чистой правдой, но командир не поверил. Он просто не мог себе представить, что можно настолько лучиться счастьем, не накачавшись предварительно алкоголем.

За время недолгого пребывания в армии мои националистические амбиции сошли на нет, тогда как влечение к Кришне усилилось настолько, что я уже почти не мог думать ни о чем другом. Для бхакта, одержимого Кришной, армия — далеко не лучшее место. Поэтому я решил уйти в отставку. Сделать это во время войны было нелегко, но, заручившись поддержкой сочувствовавшего мне старшего офицера (которому я объяснил свои затруднения), я снова стал гражданским лицом.

Дома меня ждал гнев отца. Он считал, что моему поступку нет оправдания: имея на руках жену с детьми, я отказался от многообещающей карьеры, не позаботившись подготовить себе какое-то иное место. Он был прав — в армии меня ждало блестящее будущее. Мои соученики по офицерскому училищу, чья военная карьера продолжилась, после обретения в 1947 году Индией независимости заняли все важнейшие руководящие посты в армии. Но меня это не привлекало. Я хотел только найти Бога и быть рядом с Ним.

После ухода из армии у меня не было желания искать работу. Мне казалось, что я должен найти духовного учителя, который помог бы мне совершенствоваться в любви к Кришне. Периодически Кришна одаривал меня Своим присутствием, но мне хотелось видеть Его постоянно. Так как мне не удавалось вызывать Кришну по своей воле, я решил, что мне нужен учитель, который обучит меня делать это (или сам будет делать это для меня). Таким образом, в моем представлении гуру должен был обладать единственным качеством: видеть Кришну и быть способным показать Его мне. Остальные качества и способности духовного учителя меня не интересовали.

Вооружившись этим критерием, я отправился бродить по Индии. Я посетил почти все известные ашрамы и повидал наиболее известных духовных учителей. Я встречался со Свами Шиванандой, Тапованом Свами, с Анандамайи Ма, Свами Рамдасом, с двумя Шанкара-чарьями и множеством менее известных духовных лиц.

К кому бы я ни прибыл, я задавал один и тот же вопрос: «Видели ли вы Бога? Можете ли показать Бога мне?» Ответы тоже были схожими. Все пытались дать мне мантру или научить медитации. Они подчеркивали, что Бог — не кролик, которого фокусник достает из шляпы. Если я хочу видеть Бога, то должен посвятить этому годы строгой садханы.

Такой ответ меня не устраивал. Я говорил всем этим свами и учителям: «Я спрашиваю, можете ли вы показать мне Бога. Если можете сделать это, не откладывая в долгий ящик, так и скажите. Если за это надо что-то заплатить, прямо скажите сколько, Я согласен на любую цену. Я не хочу сидеть здесь, год за годом повторяя вашу мантру. Мне надо видеть Бога сейчас. Если вы не можете показать мне Его прямо сейчас, я пойду искать того, кто может». Так как никто из встреченных мною не сказал, что может показать мне Бога, я в конце концов вернулся в дом отца — несколько поостывшим и лишенным иллюзий.

Вскоре после моего возвращения у дверей нашего дома появился нищенствующий садху. Я пригласил его войти, накормил и задал все тот же важнейший для меня вопрос: «Можете ли вы показать мне Бога? Если нет, то не знаете ли кого-то, кто способен это сделать?».

К моему огромному удивлению, садху сказал: «Да, я знаю того, кто может показать тебе Бога. Если ты отправишься к этому человеку, это будет именно то, что тебе надо. Его зовут Рамана Махарши».

Раньше я этого имени не слышал, поэтому спросил, где живет незнакомец. «В Шри Раманашраме, что в Тируваннамалае», — последовал ответ. Об этом месте я прежде тоже ничего не слышал, поэтому спросил, как туда добраться.

Садху все мне подробно объяснил:

— Поездом едешь до Мадраса. Там идешь на станцию Эгмор, откуда ходят узкоколейные составы. Едешь по узкоколейке до Виллупурама. Там надо сделать пересадку на поезд, идущий до Тируваннамалая.

Я записывал все эти подробности со смешанными чувствами. Мне было радостно, что в Индии нашелся наконец человек, который может показать мне Бога, но у меня не было денег на поездку к нему. Все сбережения, сделанные за время военной службы, я уже потратил в ходе своего безуспешного паломничества. На помощь отца рассчитывать не приходилось — он не одобрял моих духовных странствий, считая, что вместо того, чтобы заботиться о своей семье, я зря трачу время и деньги.

Когда я сказал, что хочу поехать на Юг к еще одному свами, отец рассердился: «А как же жена и дети? Мало того, что ты ушел из армии, так теперь, потворствуя своему безумному поиску духовных приключений, хочешь умотать на другой конец Индии?» Денег он мне, конечно, не дал.

Через пару дней я встретил в городе старого приятеля, владельца чайной.

— Сто лет тебя не видел, — сказал он. — Я слышал, что ты ушел из армии?

— Да, — ответил я. — Так для меня лучше.

— И чем ты сейчас занимаешься?

— Ничем. Хотелось бы найти какую-нибудь работу.

— Присаживайся. Я угощу тебя молоком — бесплатно, ведь ты сейчас безработный.

Я сел за столик и стал просматривать лежавшую на нем газету. Так как мне только что напомнили о моем безработном положении, я открыл страничку с разделом «Предлагается работа». Одно из объявлений выглядело так, словно его составили специально для меня: «В Мадрас требуется армейский офицер в отставке». Британской армии нужен был отставной офицер на должность заведующего базой, поставляющей товары в магазины, обслуживающие военнослужащих. Я посмотрел на указанный адрес и увидел, что офис находится в Пешаваре (близлежащем городе). Я послал туда заявление, приложив свою фотографию в военной форме, и меня сразу же приняли на работу. Мало того — мне даже дали деньги на проезд в Мадрас и сказали, что на работу мне выходить только через месяц. Таким образом, у меня появилась возможность поехать к Махарши и побыть рядом с ним, прежде чем я начну работать. Это был 1944 год; мне тогда исполнилось тридцать четыре.

Последовав совету садху, я доехал поездом до Тируваннамалая. Ашрам Махарши находится на другом конце города, в трех километрах от станции, поэтому я нанял воловью повозку, которая должна была доставить туда меня с вещами. Как только мы приехали, я соскочил с телеги, бросил сумку в мужском общежитии и пошел к человеку, который может показать мне Бога. Заглянув через окно, я увидел, что на кушетке сидит тот самый садху, который в Пенджабе заходил ко мне домой. Я почувствовал к нему неприязнь. «Это обманщик, — подумал я. — Он явился в мой дом в Пенджабе, сказал, чтобы я ехал в Тируваннамалай, после чего сел на поезд и приехал сюда раньше меня». Я так разозлился, что решил даже не заходить в комнату, где он сидел. Мысленно приписав ему длинный список мошенничеств, свидетелем которых мне довелось стать во время первого паломничестве по Индии, я вернулся в общежитие и начал собирать вещи.

Я уже был готов уехать на той же повозке, на которой приехал, когда ко мне подошел один из старожилов (позже я узнал, что его зовут Фрамджи и что он владелец кинотеатра в Мадрасе) и спросил: «Не с севера ли Индии вы приехали? Вы выглядите как северянин». «Да, с севера», — ответил я. Тогда он, видя, что я собираюсь уезжать, спросил: «Разве вы не только что прибыли? Вы не хотите остаться здесь хотя бы на пару дней?»

Я поведал ему, как очутился в Тируваннамалае, а в заключение сказал: «Этот человек ездит по стране, рекламируя себя. Я не хочу его видеть. Я приехал сюда потому, что он сказал, будто здесь находится некто, способный показать мне Бога. Если он действительно может показать мне Бога, почему он не сделал этого, когда мы встретились в Пенджабе, у меня дома? Зачем он заставил меня ехать в такую даль? С таким человеком я не хочу иметь ничего общего».

Фрамджи возразил:

— Нет, вы ошиблись. За последние сорок восемь лет он ни разу не покидал этот город. Вы или спутали его с кем-то, или он явился вам в Пенджабе посредством своих мистических сил, в то время как его физическое тело оставалось здесь. Такое бывает; однажды сюда прибыла молодая американка, которая рассказала похожую историю. Вы уверены, что не обознались?

— Конечно, — ответил я. — Я узнал этого человека и уверен, что это был именно он.

— В таком случае оставайтесь. Я познакомлю вас с комендантом, и он поселит вас.

Я согласился просто из любопытства. Произошло нечто непонятное, и мне хотелось выяснить, что именно. Я решил, что надо лично встретиться с Махарши и наедине попросить его объяснить свое странное поведение.

Выяснилось, что Махарши никогда не дает частных аудиенций, поэтому я собрался попробовать встретиться с ним, когда большая комната, в которой он принимает посетителей, будет относительно пустой.

Я пообедал в ашраме. После еды Махарши в сопровождении секретаря пошел в свою комнату. Больше с ним никого не было. Я не знал неофициального правила, согласно которому с 11:30 до 14:30 Махарши никто не беспокоил. Управляющий решил, что тот нуждается в нескольких часах послеобеденного отдыха. Но так как Махарши сам не устанавливал запрета на послеобеденные встречи, было найдено компромиссное решение: двери комнаты оставались открытыми, но всех учеников и посетителей активно отговаривали посещать Шри Раману в течение данных трех часов. Все это было мне неизвестно, и я направился к Махарши, решив, что выбрал подходящее время для беседы.

Секретарь (его звали Кришнасвами) попытался меня остановить: «Не сейчас. Приходите в полтретьего». Но Махарши услышал наш разговор и сказал, что я могу войти к нему.

Настроен я был довольно воинственно. «Это вы приходили ко мне домой в Пенджабе?» — спросил я, но Махарши хранил молчание.

Я попробовал опять: «Приходили ли вы ко мне в дом и посылали ли меня сюда? Это вы тот человек, который направил меня сюда?» И снова Махарши не отвечал. Так как он не желал отвечать ни на один из этих вопросов, я перешел к основной цели своего визита: «Можете ли вы видеть Бога? Если да, то способны ли сделать так, чтобы я тоже Его видел? Я готов заплатить любую цену, даже отдать жизнь — если вы покажете мне Бога».

Тут Махарши заговорил: «Я не могу показать тебе Бога или сделать так, чтобы ты Его видел, потому что Бог не является объектом, который можно видеть. Бог — тот, кто видит. Пусть тебя не заботят объекты, которые можно увидеть. Найди того, кто видит». Еще он добавил (как бы упрекая меня за желание видеть того Бога, который вне меня и отделен от меня): «Только ты есть Бог».

Его слова не произвели на меня большого впечатления. Мне показалось, что это еще одна из тех многочисленных отговорок, которых я в избытке наслушался от разных свами по всей стране. Сначала он пообещал мне показать Бога, а теперь говорит, что не только он, но и никто другой не сможет этого сделать! Я пропустил слова Махарши мимо ушей и уже готов был выбросить память об этом человеке из своей головы; я никоим образом не настраивался на переживания, которые охватили меня после его слов о необходимости найти то «Я», которое хочет видеть Бога. Но, сказав это, Махарши посмотрел на меня, и, когда он смотрел мне в глаза, меня бросило в дрожь. Мое тело пронзила вибрация нервной энергии. Все мои нервные окончания словно танцевали, и волосы встали дыбом. Я ощутил в себе духовное Сердце. Это не физическое сердце, а то, что является источником и поддержкой всего существующего. Оно сияло лазоревым светом. Когда Махарши смотрел на меня, я в состоянии внутреннего безмолвия чувствовал, что этот бутон распускается. Я говорю «бутон», но не надо понимать это буквально. Было бы вернее сказать, что нечто во мне, напоминающее цветочный бутон, раскрывалось и цвело в Сердце. И хотя я говорю «Сердце», это не значит, что «цветение» было локализовано в конкретном месте тела. Это Сердце, Сердце моего сердца, не находилось ни внутри тела, ни вне его. Я просто не способен описать свои переживания точнее. Все, что могу сказать, — в присутствии Махарши, под его взглядом, Сердце раскрылось, расцвело. Это было весьма необычное ощущение, которого я раньше никогда не испытывал. Я не ожидал ничего подобного, и все происходящее оказалось для меня полной неожиданностью.

Хотя в присутствии Махарши я испытал эти весьма сильные переживания, его утверждения «Только ты есть Бог» и «Найди того, кто видит» мне не очень понравились. Ни его слова, ни пережитое в его присутствии не поколебало мою решимость искать Бога вне себя. «Чем быть шоколадом, лучше им лакомиться», — думал я. Мне хотелось оставаться неслитым с Богом, чтобы наслаждаться блаженством общения с Ним.

Во второй половине дня я стал рассматривать учеников Махарши, причем смотрел на них сквозь призму представлений фанатичного бхакта Кришны. Я видел, что они просто молча сидят, ничего не делая. «Похоже, что никто из них не повторяет имени Бога. Ни у кого нет малы для джапы. Разве они могут быть хорошими учениками?» Тогда мое представление о духовной практике было довольно ограниченным. Должно быть, все эти люди медитировали, но с моей точки зрения они просто тратили время впустую.

Когда я обратил критический взгляд на Махарши, относительно него у меня возникли аналогичные мысли. «Этот человек должен подавать ученикам пример, а он просто молча сидит и ничего не рассказывает о Боге. Похоже, что и он сам не повторяет имени Бога и никак не сосредоточивает на Нем свое внимание. Его ученики-бездельники сидят вокруг него ничего не делая, потому что он сам тоже не делает ничего. Разве может показать мне Бога этот человек, который не проявляет к Нему никакого интереса?»

Такие мысли роились у меня в голове, порождая неприязнь к Махарши и его ученикам. У меня еще было время до начала работы, но я не хотел терять его в ашраме, наполненном духовными лентяями. Я отправился на другую сторону холма Аруначала. В нескольких километрах к северу я нашел в лесу на склоне отличное тихое место. Там я остановился, чтобы в одиночестве спокойно творить джапу Кришне.

Я оставался там около недели, будучи погруженным в свою духовную практику. Часто мне являлся Кришна, и мы проводили время в совместных играх. В конце концов я почувствовал, что надо возвращаться в Мадрас и готовиться к выходу на работу. Прежде чем уехать, я решил еще раз посетить ашрам, чтобы попрощаться и сказать Махарши, что мне больше не нужна его помощь — я своими силами добился ежедневного лицезрения Бога.

Когда я предстал пред Махарши, тот спросил:

— Где ты был? Где ты жил это время?

— На другой стороне горы, — ответил я.

— Что ты там делал?

Он дал мне прямо в руки козырную карту! Я самодовольно сказал:

— Играл с моим Кришной.

Я очень гордился своим достижением и чувствовал свое превосходство над Махарши, так как был абсолютно уверен, что за это время ему Кришна не являлся.

— О, действительно? — спросил Махарши. Он выглядел удивленным и заинтересованным. — Очень хорошо, замечательно. А сейчас ты Его видишь?

— Нет. Я вижу Его, только когда Он является мне в видениях.

Я по-прежнему был очень доволен собой, так как считал, что мне были дарованы эти видения, а Махарши — нет.

— Значит, Кришна приходит, играет с тобой, а потом уходит? Так что же это за Бог, который появляется и исчезает? Настоящий Бог должен быть с тобой постоянно.

Отсутствие у Махарши интереса к моему визионерскому опыту несколько охладило меня, но не настолько, чтобы захотелось прислушиваться к его советам. А он сказал, что мне следует перестать искать внешнего Бога и надо найти Источник, узнать, кто же на самом деле хочет видеть Бога. Это было для меня уже чересчур. Я всю жизнь являлся бхактом Кришны и не мог рассматривать духовный поиск в иных терминах, чем стремление к личному Богу.

Хотя меня не привлекали советы Махарши, в нем самом было нечто такое, что меня вдохновляло и притягивало к нему. Я попросил у него мантру, надеясь, что он санкционирует мой собственный духовный путь.

Махарши отказался (позже, в Мадрасе, он таки дал мне мантру



1