double arrow

Оборона замка и «смерть вослед» 8 страница


– Я сам об этом часто думаю, – наконец с расстановкой произнес он.

Хёбу любил и жалел всех кошек – и своих, и чужих, и приблудных. Тем не менее, если случалось, что его кошки затевали драку с чужими, хозяин, бывало, выбегал во двор с кочергой в руках. Так же и при раздаче корма он все же отдавал некоторое предпочтение своим. Больше всех Хёбу издавна любил одну черную кошку со своего подворья. За черной кошкой следовали по ранжиру и в порядке старшинства ее котята, причем старшим внимание уделялось больше, чем младшим. Это были, так сказать, официально признанные кошки. Отношение к кошкам из чужих окрестных домов было уже иное. К ним примешивались еще бродячие кошки, которых тоже подкармливали в усадьбе. Хёбу этих приблудных кошек рассматривал как вассалов и слуг своих домашних любимцев. Если такая приблудная кошка осмеливалась непочтительно сунуть нос в господскую миску, Хёбу оттаскивал ее, приговаривая:

– Это еще что такое! Слуга должен знать свое место!

Кошка, повинная в тяжком преступлении, подлежала изгнанию. Определяя, виновна ли кошка или невиновна, Хёбу исходил из критериев человеческой морали. Доходило до того, что все молодые коты мужского пола, замеченные в неэтичном отношении к своей матери, приговаривались к кастрации. Хёбу свято верил, что в мире людей законы феодального общества превыше всего. По тому же образу и подобию он установил порядки в кошачьем коллективе и соблюдение их почитал за наивысшую добродетель. Самим кошкам, видимо, кодекс поведения дикого зверя был куда милее кодекса самурайской чести, но хозяин им спуску не давал и лишнего никогда не позволял.




На сей раз самая прожорливая и упитанная из приблудных кошек–вассалов должна была предстать перед Бокуаном, заменив изнеженную хрупкую любимицу, подхватившую простуду. Эта побродяжка по старой привычке таскала всякую дрянь с помойных куч – лишь бы набить брюхо, так что, какое бы снадобье ни прописал собачий лекарь, ей все должно было быть нипочем.

Выпроводив Осэн, Хёбу улегся на циновку, подложив подушку для сиденья под голову, и праздно уставился в потолок.

Итак, сомневаться в том, что ронины из Ако вынашивают план мести, более не приходилось. Не приходилось отрицать и того факта, что общественное мнение подспудно только того от них и ждет, что в народе все готовы поддержать и оправдать ронинов. Да что уж там, и сам Хёбу Тисака, если на время забыть о том, кому он служит, и рассуждать как лицо незаинтересованное, готов был признаться, что все его самые горячие симпатии на стороне ронинов. Кто бы что ни говорил, а зачинщиком в ссоре выступил Кодзукэноскэ Кира, но если бы даже их сюзерен был всему виной, кодекс чести самурая предписывал вассалам Асано отомстить за смерть господина. Однако тот же кодекс чести требовал от него, Хёбу Тисаки, чтобы он встал на защиту Киры и воспрепятствовал замыслам ронинов.



Чего ради он должен на это пойти? Во имя интересов дома Уэсуги. Во имя клана. Это убеждение лежало в основе всей феодальной системы общественных отношений, в незыблемость которых Хёбу свято верил. Все, что делалось во имя Дома, безоговорочно воспринималось как благо, истина и красота. Если рассматривать дело под таким углом, то столкновение с ронинами из Ако в самом деле неотвратимо. Избежать этой схватки невозможно.

Соответственно, клан Уэсуги, защищая Киру, отца сюзерена по крови, в сущности тем самым содействует господину в соблюдении долга сыновней почтительности, а все остальное в этом деле затрагивает интересы клана. Изъявление сыновней почтительности можно считать личным делом господина. Его, Хёбу, наивысший и непреложный долг как предводителя самурайской дружины клана Уэсуги – печься прежде всего об интересах клана, а уж потом о соблюдении сыновней почтительности. Таким образом, в случае, если, не дай бог, сложится такая ситуация, когда для того, чтобы не подвергать опасности интересы клана, придется пожертвовать принципом сыновней почтительности…

Исключать такую вероятность не следует. Всякое может случиться. И что тогда он должен делать как командор клановой дружины? Ради того, чтобы оградить интересы клана, запятнать имя господина, который не в силах будет выполнить свой сыновний долг и защитить отца?…



Что же все–таки ему делать? Теоретически ответ был прост и ясен: оставаться верным вассалом. Но как же это невыносимо тяжело! Лицо Хёбу омрачилось тяжкими думами.

Явился челядинец, направленный на переговоры с Бокуаном, и сообщил, что мнимая больная бешено отбивалась и в кровь расцарапала лекарю руки. Однако Хёбу даже не улыбнулся в ответ со своей циновки. Рядом с ним лежал небрежно брошенный пакет с ягодами актинидии, содержимое которого просыпалось на татами.

В главной усадьбе рода Уэсуги, что на Сотосакураде, Хёбу сидел напротив своего господина Цунанори Дандзёноками. Цунанори только что вернулся из замка. Судя по всему, намечался важный разговор, потому что всем было приказано покинуть помещение.

Глава рода Уэсуги был сорокалетним мужчиной в самой цветущей поре, однако худощавое вытянутое лицо, тщедушное сложение и необычайно белая кожа придавали ему болезненный вид, заставляя выглядеть моложе своих лет. Старший сын Кодзукэноскэ Киры, он в возрасте двух лет был усыновлен тогдашним главой рода Уэсуги и объявлен наследником. Лицом он походил больше не на Киру, а на мать, происходившую из рода Уэсуги. Так же и нравом Цунанори был похож скорее не на отца, а на свою родню по линии Уэсуги, в особенности на деда, Садакацу Уэсуги. Наделенный сангвиническим темпераментом, он, вопреки тщедушному сложению, был горяч по природе и отличался отвагой, то есть был достойным главой рода, который со времен грозного воителя Кэнсина славился воинской доблестью.

Хёбу сразу же заметил на лице господина печать необычайной озабоченности, из чего заключил, что в замке что–то произошло. Догадка оказалась верной. Цунанори случайно услышал в коридоре замка, как сёгунские ближние вассалы–хатамото громко обсуждают между собой события в Ако и судьбу ронинов. Поскольку беседа непосредственно касалась его отца, Цунанори приостановился и, укрывшись за бумажной перегородкой, стал внимательно прислушиваться к разговору. Та манера, в какой проходило обсуждение, его весьма встревожила.

– А все–таки они должны были бы это сделать! – с чувством сказал кто–то.

– Да уж, воинский дух взывает к отмщению. Нельзя же все оставить так, как есть. Если чересчур погрязнуть в верноподданничестве, перестанешь быть настоящим человеком. Чем сидеть в таком болоте… Хоть бы гроза грянула, что ли! Все ведь так же думают. Ведь почему оно так повернулось? Потому что всю вину свалили на одного, а другая сторона будто бы и ни при чем. Все, кого я знаю, держат сторону Асано и обсуждают действия этого Кураноскэ Оиси. Такая популярность у него, конечно, оттого, что все ему и ронинам сочувствуют. И это отрадно!

– Я слышал, уже и в приемной его высочества о том же поговаривают. Один монах рассказывал. И в краю Сосю, и в других отдаленных областях все только и твердят в один голос: мол, хоть бы они его прикончили!

И впрямь, глас народа – глас небесный! Конечно, коли у нас сейчас велено придерживаться определенной линии, никто на людях о том сказать не решится, но вполне естественно, что, куда ни глянь, все с таким положением дел не согласны – вот ведь что интересно! В городе народ безответственный – так все только о том и говорят… Подумать только! Мои собственные солдаты–асигару ко мне пристали – все выпытывают подробности про это дело. Что такое? Мне это показалось странным, стал их расспрашивать, так говорят, куда ни пойдешь – в корчме ли, в рисовой ли лавке приказчики – все у них норовят узнать, что да как, а им и ответить нечего… Н–да, а уж до чего вельможу–то нашего в народе невзлюбили!..

– Что ж, он и впрямь перегнул палку. Как же можно такое себе позволять?!

Не дослушав до конца, Цунанори пошел прочь. Ему не хотелось, чтобы его бесцеремонно окликнули, и к тому же он не мог поручиться за себя – стерпеть подобное было нелегко. И так уж кровь бросилась ему в лицо. Хоть его и усыновили в роду Уэсуги, хоть у него формально и числился отцом другой, но кровное родство ведь не перечеркнешь, тут чувства особые. Тем более, что собственный сын Цунанори, Сахёэ, был усыновлен дедом и жил сейчас в усадьбе у Кодзукэноскэ. Выходило, что ронины из Ако собирались поднять меч не только на Киру, но и на малолетнего Сахёэ. Так неужто Цунанори будет безмолвно наблюдать, как они осуществят свой замысел?! Если бывшие вассалы дома Асано намерены мстить, то его долг до последней капли крови защищать свою семью. Таково было твердое убеждение Цунанори.

Усевшись напротив Хёбу, Цунанори некоторое время хранил молчание, а затем проронил:

– Отца побереги… Ты понимаешь, что творится у меня в сердце…

– Да… – дрогнувшим голосом ответил Хёбу. Прогнувшись вперед, он распластался в позе, передающей безмерное огорчение, но, чуть выждав, тихонько поднял голову и пристально посмотрел на господина. – Можете ничего не говорить, и так все ясно.

Но что это? Он чувствовал, что в глубине души его гложет червь сомнения.

С деланной улыбкой Цунанори сказал:

– Асано как будто бы стал очень популярен. Ты что–нибудь знаешь об этом?

Вопрос вызвал у Хёбу живой отклик.

– Похоже на то. В народе о нем только и говорят, это уж точно. Вы что–нибудь изволили слышать?

Цунанори только отвел глаза и ничего не ответил, борясь с нахлынувшей вновь болью и досадой.

– Что бы там ни было, как бы ни поступил отец, я все–таки прихожусь ему сыном, и слушать, как его поносят… Конечно, всем рты не заткнешь, но выслушивать такое тяжело. Не знал я, что его так ненавидят…

Хёбу низко склонил голову, будто взвалив на плечи непосильную ношу.

Небесная роса

Субэй Хорибэ вместе со своим другом Гумбэем Такадой спустя два дня после передачи замка покинул Ако и направился в Эдо. Они торопились, поскольку наступал сезон дождей и вскоре путешествия могли сильно осложниться, а кроме того, у них было важное поручение от Кураноскэ, которое надлежало передать верным людям в Эдо. Перевалили горы Хаконэ, утопавшие в пышной зелени. Когда вышли к Оисо, небо заволокло тучами, и вскоре мелкий моросящий дождь, похожий на влажный туман, окропил шляпы, занавесил дымным пологом ряды сосен, уходящие вдаль меж песчаных дюн, погрузил в лиловую мглу крыши домов вдоль дороги.

За последнее время среди ронинов, остававшихся в Эдо, тоже наметились перемены. Некоторые вдруг куда–то бесследно исчезли. Немало было и таких, которые вскоре теряли всякий интерес к беседе, старались всячески уклониться от дальнейших разговоров и давали понять, что им собеседники в тягость. В очередной раз, посетив кого–то из таких бывших соратников, Ясубэй и Гумбэй приходили в негодование и горестно вздыхали. Были, однако, и такие, что сохранив твердость духа, давно уже помышляли только о мести, как Гэндзо Акахани, Хэйдзаэмон Окуда, Сюродзаэмон Исогаи, Сёдзаэмон Оямада, Синроку Хадзама или Тадасиро Такэбаяси. Видеться с ними и разговаривать было отрадно.

– Командор тоже так настроен, он с нами заодно. Только ради этого, ради нашего плана и сдали замок без боя, – откровенно поясняли друзья, и в глазах самураев загоралась надежда.

Почти все бывшие самураи дружины, что оставались в Эдо, были молоды, впечатлительны и эмоциональны. Враг их покойного сюзерена был жив и здоров. Мало того, он по–прежнему благополучно служил в замке. Уже одно это обстоятельство повсюду привлекало к ронинам клана Ако симпатии горожан, подогревало окружавшую их атмосферу сочувствия. В то же время в этой атмосфере витал дух огня и стали. Никому было неведомо, какое влияние все это окажет на брызжущую силой пылкую молодежь.

Каждый день ронины собирались у кого–то из товарищей на дому и делились новостями, горячо обсуждая, что поделывают друзья и какие движения в стане врагов.

Ясубэй стал душой этих собраний, и не потому, что благодаря усыновлению занял более высокую позицию в обществе. Он был искушен в обоих сферах, составлявших половины «Двоичного пути – Культуры вкупе с Воинскими искусствами». В свое время он успел побывать ронином и долго жил в Эдо. Соратникам сразу понравилось, как легко он ориентируется в городской жизни, и теперь они советовались с Ясубэем по всем вопросам, почтительно прислушиваясь к его мнению.

Затяжным дождям не видно было конца.

За это время трое из ронинов стали жертвами ограбления. Каждый раз воры пробирались в дом в отсутствие хозяев и не только уносили деньги, но перерывали все бумаги, изымая письма, дневники и частные записки.

Приходилось держаться настороже. Решено было по возможности воздерживаться от обмена письмами, а если все же такая необходимость возникнет, письма сразу же по прочтении сжигать. Кроме того договорились, что местонахождение соратников, особенно тех, у кого проходят собрания, будут скрывать. Некоторые оставили свои прежние дома как были для отвода глаз, чтобы можно было подумать, что в доме живут, а на самом деле перебрались на другие квартиры. Были и такие, что скинули свои самурайские наряды, преобразившись в мещан. Согласно выработанному плану, решили группироваться по три–четыре человека, так чтобы члены каждой ячейки селились поблизости друг от друга. Разведку решили разделить на два направления: одни будут следить за действиями Киры, другие – за действиями Уэсуги.

Тем временем разнесся слух, что в доме Уэсуги – правда ли, нет ли – стали набирать на службу ронинов, хорошо владеющих мечом.

– Ну что, может, кто–нибудь попробует наняться, а? – спросил Ясубэй, но остальные в ответ даже не улыбнулись.

Кураноскэ, благополучно завершив передачу замка, нашел себе временное пристанище в деревне Одзаки неподалеку от города. Даже после передачи замка и земель у него еще оставалось много дел. Надо было еще сдать новому наместнику все дела по сбору налогов и прочим житейским вопросам. По–прежнему он был страшно занят с утра до вечера, так что присесть было некогда. Наконец, улучив свободный вечер, он вернулся домой и впервые уселся с домочадцами у очага. Со двора доносился по–весеннему монотонный шум дождя. За дверью, в саду, было темно. Аромат зеленых плодов сливы струился в воздухе как напоминание о начинающемся лете.

– Что–то побаливает немного, – сказал Кураноскэ, рассматривая опухоль на левом предплечье, которая появилась у него несколько дней назад. Он попробовал пальцем и нащупал твердое основание болячки. Видя, что жена с беспокойством наблюдает за его действиями, Кураноскэ с усмешкой заметил:

– Ну, завтра покажусь врачу.

В тот же вечер у него начался жар. Возможно, опухоль возникла от того, что более месяца он находился в страшном напряжении, стремясь до конца выполнить свой долг, а теперь позволил себе немного расслабиться, и чудовищная усталость выплеснулась в тяжкий недуг. Маленькая опухоль причиняла невыносимую боль.

На следующее утро явился лекарь. Он пробирался под дождем по проселочной дороге, и кимоно у него до колен насквозь промокло. Врач определил, что это гнойный фурункул. У Кураноскэ держалась высокая температура, он почти не мог вставать, и несколько дней ему пришлось провести в постели.

Большая часть осиротевших самураев клана покинула город. Те, что еще оставались на месте, с головой ушли в свои заботы и планы. Никто не приходил навестить больного, и теперь лишь домашние во главе с Тикарой сидели вокруг ложа занедужившего отца, будто бы они, всеми забытые, были заброшены на отдаленный необитаемый остров. Только шум ливня доносился в тесную комнатушку. Капли барабанили по стрехам, и сквозь туманную завесу дождя смутно проступали во дворе силуэты деревьев.

Тикару тревожили беспрерывно приходившие из Эдо письма от бывших самураев клана. Все они содержали пожелание, чтобы Кураноскэ поскорее прибыл в Восточную столицу. Некоторые в подробностях описывали, насколько обстановка в Эдо сейчас благоприятствует их замыслам. Тикара решил до поры до времени прятать от отца эти письма.

Кураноскэ с пылающим от жара лицом лежал неподвижно, уставившись в потолок. От дверей и от стен несло плесенью. Дождь все лил и лил, так что уже и душа, казалось, отсыревала, покрывалась плесенью. Кураноскэ не отрываясь рассматривал прилипшую к потолку дохлую муху.

Тикара старался ничего не говорить о том лихорадочном нетерпении, что обуяло их товарищей в Эдо, но и сам Кураноскэ, казалось, был далек от этих треволнений, погрузившись в думы о чем–то ином, далеком. Почему–то ему представлялось, что пришла пора поглубже осмыслить какие–то важные вещи, на которые раньше не хватало времени, и он хотел сейчас, на ложе болезни, как можно лучше обдумать все главное в жизни. Ему хотелось, чтобы рядом не было ни жены, ни детей, чтобы он остался один в этой деревенской хижине и слушал неумолчный шум дождя…

Впрочем, для него было не так уж важно, есть ли рядом жена и сын или нет. Он слышал только, как барабанит дождь. Все остальное было миром смутных теней. Какие–то тени бесшумно входили в комнату, склонялись над ним, заглядывали в лицо и снова уходили. Чувства этих теней переносились из их сердец в его сердце, но не в силах были заставить его отвлечься. Кураноскэ ушел в себя. Он лежал широко раскинувшись, ощущая себя в пространстве между небом и землей, один во вселенной. Чувство, сходное с религиозным экстазом, переполняло грудь.

– Ничего больше – только сердце… Как хорошо! Как хорошо! – шептал он.

Когда Кураноскэ очнулся и тени вокруг него стали приобретать черты живых людей, он почувствовал, что заново родился. Другими глазами смотрел он теперь на Тикару и своих домочадцев.

Когда жар спал и боль утихла, Тикара прочитал отцу письма из Эдо.

– Так… – сказал Кураноскэ. – Что ж, неплохо. Дождь наконец кончился, и Кураноскэ с чуть заметной улыбкой созерцал сад, который под лучами солнца понемногу преображался в летнее обличье.

Подзорная труба

Когда Кира вернулся из замка, ему сообщили, что в его отсутствие наведывался Хёбу Тисака, встретился с ее светлостью и совсем недавно ушел.

– Что, Тисака заходил? – осведомился Кира, сразу же проследовав в покои супруги, Томико. Госпожа Томико, урожденная Уэсуги, доводилась единоутробной сестрой предыдущему главе клана Цунакацу и была хорошо знакома с командором самурайской дружины Тисакой.

– Да.

– Ты хоть с ним была любезна? Простились по–хорошему? Зачем же он пожаловал?

– Пожаловал он от имени Цунанори.

– Вот как? С чем же?

– Цунанори передает благодарность его высочества за службу, но при этом… Его смущает общественное мнение, и он просил узнать, не согласитесь ли вы просить об отставке.

– С чего бы это еще?! – выкрикнул Кира, закатив глаза от ярости. – Я, стало быть, должен уйти со своего поста! Как бы не так! Ничего, есть ведь еще и слово его высочества, а оно кое–что значит! Ты думаешь, Томи, я боюсь этих недоносков–ронинов, вассалов Асано? Чушь! Сама подумай – ну, что они могут мне сделать? Это по приказу его высочества князь Асано совершил сэппуку, а замок и земли его были конфискованы. Он сам навлек на себя наказание своей дерзостью и небрежением к моральным устоям, а я тут ни при чем. Если они хотят кого–то ненавидеть, то скорее должны ненавидеть собственного господина. Ты что же, думаешь, эти дворняги решатся напасть, пойти против верховной власти?

Лицо Киры приобрело багровую окраску.

– Нет, пожалуй…

– Если они меня считают врагом своего хозяина, так это от трусости! Я уже стар и слаб, но его высочество меня в обиду не даст!

– Вы все верно изволили сказать, но Цунанори ведь тоже думает о безопасности своего отца и только потому высказывает такое пожелание. Причем он старается действовать тактично: поначалу решил вас не беспокоить и обратился к матери, то есть ко мне. В том, что вы говорили, есть логика, но в нашем мире одной логикой не обойтись, есть еще много всяческих обстоятельств…

Томико говорила негромко, безо всякого стеснения и робости. В ее словах звучала непоколебимая убежденность. К тому же в этих словах явно был резон. Цунанори действительно старался смягчить тот вред, что могло принести отцу настроенное против него общественное мнение – оттого и советовал ему подать в отставку. Если он уйдет по собственному желанию, то, хотя в народе все равно останется предубежденность, что наказание было несправедливым и односторонним при том, что ответчиками в ссоре должны выступать обе стороны, но все–таки сам факт отставки, возможно, хоть как–то смягчит всеобщее негодование. Кире намерения Цунанори тоже были понятны. Однако надменный старик по своей дурной привычке продолжал кипятиться.

– Он что, может гарантировать, что, если я подам в отставку, со мной ничего не случится?… Вот она, сыновняя неблагодарность!

Завершив свою тираду этим патетическим восклицанием, Кира в гневе вскочил и вышел в коридор. Томико едва успела подняться, чтобы проводить разъяренного супруга.

Есиясу Янагисава с подзорной трубой в руках поднимался на верхний этаж Высотного павильона в своей усадьбе. Трубу он получил только сегодня в подарок от одного даймё с острова Сикоку, вместе с красным вином, камфарой, бордовой шерстяной тканью и еще кое–какими редкостными товарами, прибывшими на голландском судне. Больше всего его порадовала эта подзорная труба. В длину она была не более одного сяку, но при этом могла для удобства обзора раздвигаться или укорачиваться.

В Высотном павильоне было три этажа. Наверху летний ветерок, долетающий с веранды, ласково колыхал тростниковую занавеску, обрамленную парчовой каймой. Вокруг открывались великолепные пейзажи, от которых нельзя было оторвать глаз. Куда ни кинь взгляд, повсюду под ясным летним небосклоном пышно зеленела листва. Вдали виднелась крыша храма Годзи–ин, мост через ров, белая стена у внешних ворот замка. В окуляре они выглядели игрушечными – словно декоративный «садик в ящике». Дальше до самого горизонта, словно бесчисленные соты, чернели крыши городских домов, а где–то далеко–далеко вырисовывались в миниатюре покатый контур горы Цукуба с чуть заметной щеточкой зелени у подножья.

Когда он подправил наводку трубы, те предметы, что прежде были расплывчатыми, приобрели четкие очертания, так что можно было даже прочитать вывески на далеких городских лавках, рассмотреть одежду снующих по улицам прохожих, издали похожих на куколок. Голуби сидели на гребне кровли храма Годзи–ин, изредка взмахивая крыльями. Священник в парчовой оранжевой накидке, обмахиваясь веером, спешил вдоль рва по солнцепеку. Процессия какого–то даймё с бунчуками на пиках вышагивала по мосту.

Все это было очень увлекательно. Ёсиясу долго смотрел в подзорную трубу и все не мог насмотреться, пока не почувствовал, что устал. Облокотившись на балюстраду, он перевел взгляд на утопавший в зелени сад. Казалось, перед ним взметается зеленое пламя. Вода в пруду искрилась под солнцем. Цветных карпов было не видно – должно быть, они прятались в прохладной тени валунов у самого дна. На верхнем этаже Высотного павильона веял теплый ветерок, но и он не приносил избавления от духоты, к которой, впрочем, все уже успели привыкнуть. Внезапно Ёсиясу заметил среди переплетения зеленых ветвей ярко–красный пояс кимоно – кто–то шел через сад к дому. Сначала он подумал, что это кто–то из служанок. Решив рассмотреть повнимательнее, Ёсиясу поднял трубу, но никак не мог навести на резкость – в окуляре все время мелькала листва. Наконец ему как будто бы удалось справиться с упрямой трубой, и он с разгорающимся любопытством стал всматриваться в окуляр, стараясь держать руки неподвижно, чтобы не сбить настройки.

Эту девушку он видел впервые. Она шла потупив взор, и лицо ее было прекрасно, как раскрывшийся белый цветок. Неожиданно девушка подняла голову, и Ёсиясу сразу почувствовал, что значит смотреть с мощный окуляр: лицо девушки было совсем близко, он видел, как кровь приливает к ее щекам, которые слегка порозовели. Глаза незнакомки смеялись. Поняв, что на нее смотрят, девушка молча поклонилась, плавно склонив стан, повернулась и пошла прочь. Он удалялась, грациозно заложив одну руку за спину, словно пытаясь укрыться от нескромного мужского взора.

С довольной усмешкой Ёсиясу обернулся и увидел старшую горничную, которая как раз внесла чашку чая на подносе.

– Скажи–ка, это кто такая?

– Сати, ваша светлость.

– Позвать ее сюда! – приказал Ёсиясу.

Старшей горничной вначале показалось, что господин недоволен оттого, что девица назойливо торчит у него перед глазами, но, судя по тому, как хозяин был настроен, дело было в другом. Она отправилась выполнять поручение, и вскоре в коридоре за бумажной перегородкой раздалось шуршание шелкового подола кимоно. Девица, которую он только что рассматривал через окуляр подзорной трубы, робко приоткрыла фусума.

– Звали, ваша светлость? – еле слышно сказала она, сгорая от застенчивости.

– Да, – коротко бросил Ёсиясу, рассматривая юную служанку с плохо скрытой усмешкой.

Девушка оказалась еще прелестней и свежее на вид, чем он ожидал. Должно быть, служила она в усадьбе недавно и с непривычки ужасно смущалась, что придавало ей еще больше очарования. Прислонившись спиной к балюстраде, Ёсиясу выжидал, как выжидает дичь уверенный в своих силах охотник.

– Иди–ка сюда, – поманил он девушку, – покажу тебе кое–что интересное.

– Вот, взгляни–ка, – сказал он, передавая девушке подзорную трубу, – все видно до самого Мияодзака!

Девушка стояла рядом, и от нее веяло ароматом духов из сливовых лепестков. Мужчина в самом расцвете сил, Ёсиясу почувствовал, как вскипает в нем чувственное желание. Прямо перед глазами у него был нежный затылок девушки, чуть прикрытый внутренним воротничком. Нежная атласная кожа без всяких следов пудры светилась чистейшей белизной, а струящаяся чуть глубже кровь придавала ей нежно–розовый оттенок, какой можно встретить порой в цветке сакуры.

Смущение девушки, поддразнивая и маня, только разжигало страсть в его груди. Чем больше Ёсиясу любовался ею, тем прелестнее и желаннее казалась ему эта юная красотка. Ее грудь, перетянутая широким поясом–оби, вздымалась от частого дыхания.

– Ну как? Хорошо видно? – спросил Ёсиясу сдавленным от страсти голосом.

По медному водосточному желобу, нагревшемуся под солнцем, прогуливался, постукивая лапками, воробей. Воздух был сухой и жаркий. Словно невидимая сила увлекла Ёсиясу. Грубо схватив девушку за плечи, он повернул ее к себе лицом и крепко прижал. Подзорная труба с грохотом упала на пол. К своему удивлению, всесильный фаворит почувствовал, что девушка пытается вырваться из его объятий и убежать. «Ах, негодница!» – подумал он, а юная красотка между тем с неожиданной силой уперлась ручками ему в грудь, не позволяя тем самым Ёсиясу продолжить свои притязания. Ее прелестное личико было прямо перед ним. Она сопротивлялась отчаянно, боролась не на жизнь, а на смерть. Грациозное тело трепетало и билось в его руках. Ёсиясу изнемогал от желания. Никогда еще прежде в подобных случаях ему не приходилось сталкиваться с таким упрямством, и упорное сопротивление только распаляло его страсть.

Но тут Ёсиясу вдруг подумалось, что кто–нибудь может их увидеть в этой комнате на верхнем этаже Высотного павильона с широко раздвинутыми со всех сторон бумажными створками. Воспользовавшись его минутным замешательством, девушка выскользнула из объятий и обратилась в бегство.

– Я же пошутил! – вконец сконфузившись, крикнул ей вдогонку Ёсиясу, но девушка, изменившись в лице, как была, в растерзанном кимоно уже бежала вниз по лестнице. Ошеломленный соблазнитель некоторое время стоял в полной растерянности, а затем горько усмехнулся. Нетронутая чашка чая опрокинулась, содержимое пролилось на татами. Подзорная труба как будто бы не пострадала. Однако самолюбие и престиж могущественного вельможи были задеты. Его грызла досада – он испытывал чувство охотника, упустившего добычу. Тут еще как на грех послышались шаги – кто–то шел к нему сюда, на верхний этаж. Когда Ёсиясу поднял глаза, перед ним стояла его законная супруга.

По холодному и неприветливому выражению на лице жены Ёсиясу понял, что ей уже все известно.

– Примерное поведение, ничего не скажешь! – проронила она едва слышным голосом.

– Ты о чем?

Ёсиясу сделал вид, что не понимает, о чем речь. Поднеся к глазу трубу, он в упор посмотрел на жену, но все эти дурачества не могли разрядить зловещую атмосферу, сгустившуюся на месте преступления. Увеличенное окуляром лицо оскорбленной супруги выглядело мрачным и обозленным.

– Хо–хо! Да у тебя, милая, рожки выросли!

Жена в ответ даже не улыбнулась. Поняв, что попал впросак, Ёсиясу и сам рассердился. Он посмотрел в подзорную трубу по сторонам – роскошные пейзажи расстилались вокруг, совсем близко, увеличенные в несколько раз магическими стеклами. Скривив обиженную мину, не отрывая трубу от глаза, Ёсиясу изменил угол и снова взглянул на жену, которая не сводила с него грозного взгляда. Лицо казалось слегка поблекшим.

Кто–то еще поднимался по лестнице. Ёсиясу быстро навел трубу на вход. Вошел стражник Гондаю с сообщением:

– Пожаловали его светлость Кира. Это было очень кстати.

Нынешний визит Киры к могущественному сановнику имел особое значение. Накануне через посредника, Хёбу Тисаку, Кира получил от своего сына Цунанори Уэсуги рекомендацию подать прошение об отставке. Поначалу он в сердцах вспылил, но затем, по здравом размышлении, решил выработать особый план действий, поскольку хорошо понимал, что портить отношения с Цунанори и Тисакой не в его интересах. Кира возлагал надежды на то, что другой влиятельный выходец из того же рода, всесильный фаворит Ёсиясу, не даст его в обиду. Поскольку получалось, что их могущественный род ограждает себя же от опасности, тут уж тут, по расчетам Киры, никакая порочащая его молва не должна была приниматься во внимание.







Сейчас читают про: