2020-10-11
33Назначение России.
По случаю совершившегося в 1862 году тысячелетия Российского государства, мы напечатали в «Духовной Беседе» две статьи о судьбе, предназначении и характере России ("Духовная Беседа" за 1803 г. №№ 2 и 19.). Они написаны были по поводу одной статьи в академическом месяцеслове в которой, между прочим, было сказано, что теория, толкование, или идея русской истории не высказывается ни в народных поэтических произведениях, ни в отечественных мифах, ни в памятниках допетровской письменности. Мы показали тогда, что взгляд русского народа на свою судьбу и назначение довольно ясно высказался и в мифических сказаниях о его древних героях и в литературных произведениях допетровской Руси. Недостаток времени, при многоразличных и постоянных занятиях, воспрепятствовал нам тогда, как и во многих других случаях, разсмотреть избранный предмет со всех сторон, довести решете задачи до конца. Нам оставалось доказать, что и в самую тяжелую эпоху унижения, усобиц, разорения и всяческих бедствий от врагов внешних и внутренних, древняя Русь предчувствовала свое будущее величие и могущество, провидела свое всемирно-историческое призвание и назначение. Не только русские писатели, но и некоторые греческие пастыри того времени говорили, что Божественный промысл назначил России безпримерное могущество и неизмеримо-обширные пределы владений именно для того, чтоб сохранить, прославить и распространить православие во всем мире. «Одна на земле истинная вера — вера православная. Один на земле православный Царь — Царь русский»: вот что думал, в чем больше всего убежден был, чем всегда утешался народ русский в старое время (как и теперь). Святая Русь — ковчег православия, в котором оно должно сохраниться, для спасения целого мира, от потопа неверия и ересей: так всегда смотрел русский народ на свое Отечество.
Мы все собирались писать об этом и все не находили времени. И вот, мы были чрезвычайно приятно изумлены, когда увидали, что задушевная мысль наша красноречиво развита в целой книжке, в особой брошюрке, — и кем же? Иноземцем и иноверцем (Он только недавно принял православие; детей его впрочем давно уже крестил русский священник.), бывшим профессором и аббатом, доктором богословия, почтенным Овербеком.
Читатели наши, конечно, знают его по напечатанным в «Духовной Беседе» отрывкам из его прекрасного сочинения, под заглавием: «С Востока свет» (Ex Oriente) и по другим известиям о нем.
Новое сочинение г. Овербека, с которым мы хотим познакомить наших читателей, озаглавливается так: Die providentielle Stellung des orthodoxen Russland und sein Beruf zur Wiederherstellung der Rechtglaubigen Katholischen Kirche des Abendlandes. Т. е. «Назначение (место или положение), указываемое Промыслом православной России, и ее призвание к возстановлению правоверной кафолической Церкви Запада».
Эпиграфом для своего сочинения Овербек выбрал слова Пророка Амоса (9, 11): «в тот день возставлю скинию Давидову падшую и возгражду павшая ея и раскопанное возставлю и возгражду ю, яко дние века (как была она в древнее время)». Объем нашего журнала не позволяет, да и нет особенной надобности, переводить и печатать в «Духовной Беседе» всю книгу Овербека; мы сообщим только более важные места ее, собственно относящиеся к разъяснению главной мысли сочинения.
1.
Двадцать пять лет тому, как однажды, прогуливаясь с знакомым богословом, я коснулся вопроса, важность которого с каждым днем более и более возрастаешь. Мы говорили о прагматической обработке истории, изследующей перст Божий в судьбах людей и народов и старающейся постигнуть план Божественного мироправления. Мы говорили о возникновении и падении народов и о различном назначении их в истории воспитания человеческого рода. При этом случай, друг мой высказал важные слова: «как народы романские должны были уступить молодым и свежим германцам, так и мы скоро вступим в новый период истории, когда славяне пробудятся к самопознанию, с свежими силами вступят на исторический путь и примут на себя ту роль на поприще всемирной истории, которую указало им Божественное провидение».
В то время слова моего друга были для меня темны и загадочны; но очень часто я припоминал их! Слова эти сначала казались мне не более, как оксиморон, забавная острота ученого, который избирает странную идею коньком, на котором он хочет показать свое остроумие. Но как только славянские народы стали, мало по малу, пробуждаться и приобретать значение в истории, установили свою политическую систему и заявили справедливое притязание на свободное определение своей участи, тогда и слепой даже должен был усмотреть, что начинается движение между славянами, которое должно иметь важные последствия, и требует самого внимательного наблюдения. Теперь пока мы видим, что элементы этого движения еще оцепенены и неловки, машина еще неповоротлива, желаемые цели, точно так же как и пути, ведущие к ним, еще темны и неопределенны. Дальше, мы видим многие промахи в выборе средств и путей; и худший из этих промахов есть чрезмерное уважение к иностранцам и подражание им. Что не выросло на собственной почве, или по крайней-мере, что ей не совсем сродно, то не годится, и может только вредить народу, как ядовитое или чужеядное растение. Славянские народы, как и все народы, вырабатывающие свое значение, еще не раз будут ошибаться в средствах, еще наделают много ошибок, еще многому должны научиться и разучиться, прежде чем они дойдут до той степени народной, внушающей к себе почтение, солидности, которая обусловливает и охраняет здравое развитие и обезпечивает высокое место в кругу других народов.
2.
Что мы до сих пор сказали о славянах, относится и ко всем молодым, находящимся в развитии, народам; они должны отдавать плату за свое обучение и чрез убытки делаться умнее, как это случается в жизни всякого человека. Но возвышение славян представляет нам особенный признак, которого не замечали и не замечаем ни у какого другого семейства народов, именно — стремление (convergiren) к одному центру. Хотя совершен но естественно, что родственные народы примыкают друг к другу; но также естественно и то, что между ними возникает известного рода ревность, чтобы одно племя не превзошло другое силою и влиянием и мало по малу не поглотило его в себе. И вот, потому-то и замечательно явление, что с лавянские народы группируются около России, как около своего центра. Даже где политические отношения связали их с неславянскими государствами, они все-таки смотрят на Россию, в известной степени, как на духовный центр свой.
Неоспоримо, что отдельные славянские народы стремятся к личной свободе и независимости и стараются, во чтобы-то ни стало, сохранить свою народную самостоятельность; но, тем не менее, они чувствуют в себе влечение к России, не смотря на постоянные увещания и проповеди иностранной прессы на любимую тему — о русском стремлен и к поглощению народов. В чем заключается эта притягательная сила России? Не есть ли это, может быть, личная притягательная сила Царя русского, который, подобно Карлу великому или Наполеону, умеет втягивать народы в волшебный свой круг? Иди, может быть, русское золото способно обрусить славянских братьев? Но откуда Россия возьмет столько денег, для того, чтобы подкупить иностранные правительства? И не твердит ли нам ежедневный опыт, что деньги могут фабриковать лицемеров, но никак не могут привлечь сердца целых народов? Нет, не личное влияние, не подкуп и интрига собирает сердца славянских народов около русского центра, а великая идея, даже можно связать - величайшая идея, какая только существует для человека, не пустая, безсодержательная идея, но существеннейшая действительность. Она-то связывает славян неразрывно с Россиею, хотя при этом нет необходимости в слиянии их с нею. И эта великая идея не есть то, что политики называют всеславянством (panslavismus); нет, это несравненно величайшая идея, это то, что мы называем всеправославием (panorthodoxie).
3.
Жизненная сила всеславянства несокрушима, потому что она произросла из религиозного корня Всеправославия и, следовательно, есть понятие религиозно-политическое. Но где всеславянство принимается только как одно политическое понятие, там оно непрочно, как сама политика, потому что не имеет основанием своим истинной веры.
В Италии и Германии сделаны были сильные попытки к единству и централизации. Но что такое пан-итализм? Не больше как несчастная попытка соединить различные, враждебные друг другу, племена под одною кровлею. Житель Пьемонта ненавидит тосканца, тосканец ненавидит неаполитанца и т. д. Религиозного же союза совсем не существует, так как папство, неверие и суеверие делят народ между собою.
Северо-германский союз, без сомнения, есть предвестник единства Германии. Но допустим, что объединение уже состоялось: чем тогда был бы пан-германизм? Это было бы воплощением безверного современного образованного государства, которое, именно потому, что не признает истинной религии, таит в себе плодоносное семя раздора и упадка.
4.
Современно-образованное государство есть продукт протестантизма и римского католичества на политической почве. Оно есть вынужденная сделка (компромис), отчаянием вызванный modus vivendi (образ взаимного сожития) непримиримых противуположностей. В то время, как каждый человек верующий в Бога и безсмертие души, убежден в том, что он сотворен от Бога и для Бога, и что конечное назначение его простирается за пределы жизни, и что, следовательно, религия должна быть душею и основанием его жизни, современное государство говорит: «мы так разошлись в религиозных мнениях, что никаким образом не в состоянии соединиться на одном общем религиозном основании; и, однако же, мы должны жить вместе, в одном доме (государств). Что же тут остается делать, как только, ради дорогого мира, предоставить религию всякому отдельному человеку, как его частное дело, а заниматься только земными делами»? Так явилось отделение Церкви от государства — «свободная Церковь в свободном государстве»!
Это умствование поверхностному наблюдателю кажется хорошим и разумным, тем более, что он слышит, как его проповедуют со всех скамей европейских парламентов, как готовую аксиому современной модной политики. «Так верно это правда, — иначе как же столько просвещенных мужей сошлись бы в одном и том же взгляде – vox populi – vox Dei! (глас народа — глас Божий?)» Правда, и жидовский конгресс некогда, с удивительным согласием, решил на Голгофе: распни Его!
Современные начала безрелигиозного государства были бы, пожалуй, хороши и разумны, если бы можно было разделить друг от друга Церковь и государство. Но это также невозможно, как разделить в здоровом человеке тело и душу. Душа и тело связаны между собою тысячами тончайших нитей; и на этом именно взаимном отношении их основывается земная жизнь человека. Кто захотел бы разорвать эти связующие нити души и тела, тот причинил бы просто смерть. Даже врач, который ближайшим образом имеет дело с нашею телесностью, должен прежде всего обращать внимание на душевные движения своего пациента, иначе его лечение немного поможет. А религия — душа человечества — будто бы так просто может быть отделена от государства?
5.
«Свободная Церковь в свободном государстве» — вот величайшая ложь нашего времени! Вернее сказать: «несвободная церковь в несвободном государстве». Есть, правда, области в жизни государственной и церковной, где обе эти силы не прикасаются друг к другу и совершенно свободны. В этих областях они могут свободно идти рядом одна с другою, как две равноправные власти. Но где же демаркационная линия взаимного их мира? Ее нет. Не переходят ли иногда обе силы, в притязаниях своих, значительно далеко за пределы свои, в противуположные области? Не обратится ли тогда, со временем, начавшаяся борьба в истребительную войну? Посмотрим например, на две спорные области: воспитания и брака. Обе они безспорно принадлежать к главным опорам государства и Церкви. Пока обе силы идут рука об руку и движутся на общем основании, до тех пор лишним будет вопрос о том: которой из двух этих сил собственно принадлежит по праву земля и почва сообща владеемой ими области. Но как только прекращается гармония между силами, когда обе они требуют решительного раздела отеческого наследия, чтобы самим начать независимое хозяйство: тогда начинается борьба, продолжающаяся до тех пор, пока одна из них уничтожит другую, или пока они не погубят друг друга.
Разсмотрим поближе обе эти спорные области. С первого же раза очевидно, что государство должно видеть в вопросе о воспитании свой жизненный интерес. Теория помрачения, по которой, в известные времена, хотели сделать из большинства граждан послушные колеса мертвой машины, теперь уже не существует; ибо колеса начали уже мыслить и метать искры, который затоптать себя но позволяют. Народ мыслит и хочет, чтобы его обучали и воспитывали. И вот выступает государство и говорит: «Школа принадлежит мне, ибо я обязано заботиться о том, чтобы образовать из народа разумных граждан. Как государство должно принимать известные санитарные меры, для сохранения здоровья принадлежащих ему членов: так в его же руках находится и забота об умственном образовании народа. Здоровое тело и образованная душа — вот основные условия хорошего гражданина, каким и сделает его моя школа». Против этого выступает Церковь и говорит: «школа принадлежит мне, ибо я должна заботиться о том, чтобы образовать из народа хороших христиан. Христианство же так тесно связано со всеми ветвями науки, что едва ли найдется научная область, на которую не оказало бы влияния религиозное или безрелигиозное настроение учителя. Одной духовной науки недостаточно для Церкви, так как религия обнимает собою все школьное обучение. Да и вообще, что пользы будет для церковного обучения, если преподаватель истории естественных наук, философии и др. систематически будут подкапываться под истины религии?» Кто прав?
Обе стороны правы, — но только в союзе друг с другом, а не в разделении. Где тут свободная Церковь в свободном государстве? Взгляните на страну Кавура. Народные школы отравляют сердца детей и взрослых, внушают им ненависть к религии и духовенству, проповедуют умственную и нравственную вольность, и нередко учители служат для того примерами. Не насмешка ли говорить о свободной Церкви там, где эта Церковь свободна только позволять позорить ее и осмеивать?
А что сказать о браке? Государство имеет право знать своих граждан, и потому имеет полное право вести официальные списки их, отмечать рождения, браки и смертные случаи (У нас в России нет отдельных записей — гражданских и церковных; записи ведет Церковь или духовенство, и сообщает их государству, когда потребуется. Ред.). Священники могут делать тоже самое в своих приходских метрических книгах. Все это в порядке вещей. Да, государство может даже требовать, чтобы брак заключаем был также и гражданским порядком как всякий другой контракт, чтобы, оно могло иметь сведение официальное. Но когда государство имеет о браке понятие, совершенно отступающее от церковного, иначе смотрит на условия и продолжительность брачного союза; тогда возникает глубокий и непримиримый раздор, который тем хуже, что дело это соединяется с вопросом о чести и добром имени (первом и величайшем земном благе человека). Теперь представим себе — как это часто случается — что государство соединяет чету, для которой брак, по церковным правилам, не может быть дозволен. Не освящает ли, в этом случай, государство союз, по понятию церковному, беззаконный и не покрывает ли оно его мантией своей законной защиты? Государство же против этого возражает: «Мне нет никакого дела до совести брачующихся. О требованиях своей совести они могут толковать со своею Церковию». Но если Церковь на это скажет им: «Ваш гражданский-действительный брак церковно не действителен, и поэтому не есть брак пред очами Божими», — что тогда сделает государство? Оно может игнорировать слова Церкви и остаться при своем распоряжении. Что же из этого следует? Во-первых, что противоречие между гражданской и церковной практикой относительно брака необходимо влечет за собою подрыв церковного авторитета; во-вторых, что государство роняет установление брака и с тем вместе общественную нравственность; в-третьих, происходит раздор в гражданском обществе, которого Церковь устранить не может, не унижая своего достоинства. Таким образом, из примера школьного и брачного вопросов, очевидно, что дело здесь идет не о свободной Церкви в свободном государстве, но что государство смотрит тогда на себя как на единовластного хозяина в доме, не хочет и знать о Церкви, как бы ее не было, заводит в доме порядок по своему произволу и потом спокойно предоставляет Церкви управляться как знает с односторонними своими распоряжениями; а если она не может управляться с ними, то ее спокойно оставляют роптать себе и протестовать, и нисколько об этом не безпокоятся. И так государство делает то, что хочет т. е. владеет неограниченной свободой; а Церковь делает то, что она может, т. е. столько, сколько государство дозволяет ей действовать, и, таким образом, она находится в несомненном рабстве. Вы скажете, что поэтому должно говорить: несвободная Церковь в свободном государстве? Однако ж, нет!
Государство несвободно, если оно переходит в чужую область. Со временем обнаружится, что захваты государства произведут реакцию, которая потрясет безрелигиозное государство в основании и даже подвергнет опасности самое его существование.
6.
Кто виновен в этом раздвоении между государством и Церковью? Где корень зла? Многие указывают на большую Французскую революцию, как на исходную точку новой эры отрешившегося от Церкви государства. Но откуда происходят эти государственные принципы Французской революции? От англо-французской философии энциклопедистов. На чем же основывалась эта философия? На принципе свободного изследования, выработанном и введенным протестантством. Но кто произвел на свет самое протестантство? Римский папизм, своими безмерными, духовными и светскими, притязаниями.
Уже со времен Виктора и Степана папство обнаруживало свои властолюбивый стремления, но Востоком удерживаемо было в должных границах. Захваты Рима все более и более увеличивались, пока Восток, вследствие неправославных нововведений и притязаний папства, наконец, принужден был разстаться с западной сестрой и предоставить ее собственному ее пути. Рим, т. е. западный патриархат, казалось, от всего сердца желал освободиться от тягостного стеснения своих движений под контролем восточной сестры. В краткий период почти пятидесяти лет (1123—1179) созваны были три, так называемые, вселенские собора, для возведения Запада на степень единственного представителя кафолической Церкви и закрепления за папою главенства, которое еще и теперь составляет сущность романизма, но которого нераздельное христианство никогда не признавало, и на которое папа, в древнейший период, никогда не смел бы и претендовать, очень хорошо зная, что требование его решительно будет отвергнуто.
В дальнейших параграфах своего сочинения (7—16) Овербек ратует против папства, указывает различие между первенством (Primat) и главенством (Suprematie), доказывает неправильность притязаний папы на последнее; говорит о начале и усилении этих притязаний, о захватах и заблуждениях Римской Церкви, о светской власти пап, о несовместимости папства с благоустроенным государством и прочее. Все это сказано верно, иногда остроумно; но для нас уже не ново, а главное — не имеет прямого отношения к нашему предмету; и потому мы прямо перейдем к параграфу 17, где автор продолжает развивать свои мысли об отношении православной Церкви к государству.
Он говорит: «Отделение Церкви от государства есть несчастие, неестественность. Как в человеке невозможно разделить тело и душу, без того чтобы это не повело за собою смерть человека; точно также невозможно разделить государство и Церковь, без того чтобы не ввергнуть их в погибель. Римская церковь хозяйничала до того, что государство не могло идти рядом с нею; государство пошло своей дорогой и достигло уже до границы не христианства (безверия), в то время как папство, следуя своим путем, переходя от одной лжи и чудовищности к другой, подвергается процессу саморазрушения. Что же остается Западу как не обратить взоры на Церковь православную, проникнутую единством, согласием и любовию? Здесь мы видим мир между Церковию и государством; здесь видим мы мать, искренно любящую детей своих и искренно же ими любимую, — безкорыстную, самоотверженную мать, которая не ищет никакой другой силы и власти, кроме силы и власти любви. Церковь любит и уважает государство, а государство любит и уважает Церковь. А естественным следствием из этого выходит то, что православная Церковь имеет на государство гораздо большее влияние, чем римско-католическая церковь, не смотря на все ее козни.
Православное государство безусловно доверяет своей Церкви, потому что никогда не было ею обмануто, и притом знает ей цену; ибо православная Церковь «неподвижная в вере и в святых канонических правилах; какую веру она хранит теперь, такую же имела она и тысячу лет назад, когда Риму вздумалось подвигнуть «недвижимую» веру, сделать ее текучею, развивать» (как говорят благодушные паписты). Православно-кафолическая Церковь не «развивает и никогда не «развивала» веры; она только «подтверждала» по существу своему не движимую и неизменяемую истину, как она сохранилась в Церкви в преданиях Апостольских. И это учительство Святаго Духа в православной Церкви было до римского раскола так же живо и действенно, как и после него. Римско-католическое государство стоит лицом к лицу с неопределенным содержанием веры, которое, в дальнейшем своем развитии, может содержать вещи, которые (как, напр., папская непогрешимость) подрывают существование государства. Православное государство знает свою веру и не признает никакой силы, которая могла бы изменить эту веру прибавлением или убавлением в ней чего-либо. Православное государство твердо уверено, что мир, существующей между ним и Церковию, никогда не может быть нарушен, именно потому, что почва и основание этого мира не могут быть изменены. Римская церковь смотрит на своего папу как на центр единства (centrum unitatis); но где, в действительности, больше единства веры: в православной или в римской церкви? В православной Церкви мы не видим ультрамонтанов и либералов, борющихся на смерть; все образуют один нераздельный лагерь, не из равнодушия к вере, но вследствие единодушного убеждения.
7.
Вот единодушный мир, который мы желали бы видеть возстановленным на западе между государством и Церковию! И не иначе это может случиться, как если только возвратимся к Церкви неразделенного христианства, как его представляет нам неизменным православно-кафолическая Церковь. Если папа согласен последовать за нами или предшествовать нам (западным) на этом пути, — прекрасно! Тогда вся православная Церковь признает его за канонически уполномоченного носителя церковного первенства. Если же он хочет оставаться в своем расколе, то мы должны пойти одни, и второй по порядку заступит его место, пока первый возвратится. Возстановить эту западную православно-кафолическую Церковь, какою она была в продолжение почти тысячи лет, до римского раскола: вот наше желание, — и Бог мира и согласия благословит наши усилия.
С этою целию, мы обращаемся к русской Церкви, могущественнейшей и независимейшей из православных Церквей. В этой Церкви господствует живая любовь к вере отцов, искреннее благочестие, дружественная гармония и плодотворное взаимодействие государства и Церкви. Русские братья должны нам подать руку к возвращению нам православной точки опоры, к возстановлению западной православно-кафолической Церкви. Недаром Провидение верно и постоянно сохраняло Россию в православной вере, как звено между Востоком и Западом.
Недаром Провидение поставило Россию в постоянной связи с Западом, для того, чтобы она имела ясное понимание западных воззрений и могла бы оценить их, не впадая ни в восточное самодовольство, ни в западный критицизм.
Недаром Провидение подчинило русскому скипетру римских католиков и протестантов, вместе с православными; а — для того, чтобы практическое сопоставление этих трех главных вероисповеданий позволило бы сделать, на практике же основанную, параллель и доставило бы православной истине еще более блистательную победу.
Недаром Провидение сделало Россию одною из первых всемирных держав, имеющею сказать слово, — могучее слово в делах всемирной истории. Византийский двуглавый орел простирает свои крылья от Германии до границ Китая и Японии, от Ледовитого океана до Черного и Каспийского морей. Все климаты, все ступени образования человеческого духа соединяются в России, так что в известной степени ее можно назвать всемирным государством (Universalreich). Мы этим никак не хотим сказать, чтобы победа истины зависела от поддержки сильной светской руки. Но разве это не чудо промысла Божия, что государство такой изумительной величины, государство, которое, родившись и выросши в православии, сделалось великаном, повелевающим вселенною, есть единственное православное государство, в то время, как все братья его по вере в оковах? Никакое государство не сочувствовало России в делах ее веры. Подобно сироте, не имеющему ни родных, ни друзей, но много злобных врагов, оно возрастало и делалось тем сильнее, что само должно было прокладывать себе путь в жизни. Ненависть и зависть всего света против России ни на волос не повредили ей, не задержали ее развития; но напротив, казалось, благоприятствовали ему. И этот гигантский колосс рос и стоял твердо, не распадаясь на части. В чем же состоит тайна этого могущества, этой удивительной неразрывности?..
Вот решение задачи: Россия живет и преуспевает в истине и чрез истину православия; это ее душа, ее жизненное начало, соки в жилах ее и мозг в костях ее! Россия сохранила истину, и за то получила благословение от Бога. Мы удивляемся исполинской России; но исполинский рост, как и все телесное, есть дело второстепенное. Напротив, мы уважаем Святую Русь, освященную чрез православную истину. Видеть здорового, сильного и свежего юношу чрезвычайно приятно: почему? Потому, что по наружной силе, и свежести, в большинстве случаев, можем заключать о превосходстве души, образовавшей такое тело, стремившейся к истине и добру и устранявшей все разрушительные влияния лжи и порока. Мы не говорим о политике и дипломатии; перекрестные ходы их, в наилучшем случае, — не что иное, как счастливая шахматная игра человеческого несовершенства. Но удачна или не удачна бывает русская политика, великий и неотразимый факт остается неизменным, — именно то, что она никогда не нападала на православие, но всегда руководствовалась им как полярной звездой. И если русский Царь есть истинный представитель православия, то он отец, а народы его царства — охотно и сердечно-преданные дети его.
Кто знает Россию, тому известно и то, что выражения эти не пустые условленные фразы. Сердце сильно бьется у крестьянина, когда он видит своего Императора; а Император знает, что народ любит его. Этим возбуждается то возвышенное чувство в Государе и народе, подобного которому нет в целом мире. Эти отношения Царя и народа производят чувство сопринадлежности их друг другу, далеко различное от чувства властелина и подданного. Народ не существует только ради Царя, и ни Царь ради народа, но оба они составляют одно семейство. Если же говорят о неограниченном единодержавии Царя, то так же далеко уклоняются от истины, как если бы кто на патриархальное отношение отца семейства стал бы смотреть как на неограниченную произвольную власть. Граница именно лежит в природе отеческого отношения. Дети суть плоть и кость отца, и было бы чистым сумасшествием, если бы отец захотел разорвать собственную плоть; и также точно было бы неестественно, если бы дети возстали против отца, как ветви против их корня. Царь и народ его связаны между собою не только солидарностью своих интересов, но и невидимою связью сопринадлежности и нераздельности, не имеющею себе более соответственной аналогии, как отношение между отцом и детьми.
И кроме России бывали популярные монархи, но популярность их основывалась на субъективных и личных качествах. Отличные люди и примерные правители, естественно, образуют вокруг себя атмосферу притягательной силы; но эта притягательная сила умирает вместе с владетелем ее, иногда даже раньше его. Но совершенно другое мы видим в отношении к Царю. Он может быть популярным, лично привлекательным человеком; но это все чисто второстепенная вещь. Главное то, что он для своих народов есть «наш Царь». Даже самый странный отец, со многими несовершенствами, даже недостатками, для своего благовоспитанного дитяти в тысячу крат дороже всякого другого человека; не оттого что дитя слепо относится к этим несовершенствам и недостаткам, не оттого, что оно не признает того, что есть много людей, относительно, лучших чем его отец, но оттого, что он его отец. Или скажем лучше так: дитя делит мир на две части: на «мы» (т. е. дитя и родители его и семейство) и «другие люди», и эти два класса людей дитя не хочет и совершенно не может сравнивать. Отец его для него что-то существенно различное от всех прочих людей. Потому и Бог употребляет это имя, чтобы выразить свое несранимое отношение к человечеству, эта-то таинственная глубина слова «отец» есть основание всякой религии. Царь-отец — есть понятие религиозное; оно понятно для последнего крестьянина, так же как непонятно для иного светского мудреца. Отец имеет права и обязанности; и дитя также имеет обязанности и права; — но еще не удалось никакому юристу, психологу или педагогу установить точную пограничную черту между взаимными их правами и обязанностями; и однако ж, на деле, для добрых родителей и добрых детей так легко исполнять эти права и обязанности. Почему? Потому что отец вполне доволен, если способности и успехи дитяти в жизни позволяют ему отказаться от своего права. И дитя знает, что добрый отец больше старается исполнять свои обязанности, чем предъявлять свои права; ибо многие из этих прав (как например право наказания) суть скорее бремя, чем привилегия для отца (Далее автор говорит об отношениях между Государем и подданными, между господином и рабом, установившихся на Западе. Мы исключили это; как мало идущее к делу. Опускаем также несколько красноречивых страниц о славянских народах, особенно о поляках – ред.).
Величайшей ошибкой, и несчастием было бы переносить чужие отношения и постановления на несродную им почву. Если что хорошо для Англии, то еще не следует, что это самое необходимо для России, Германии, — и наоборот. И поэтому политически глупо рекомендовать известную политику и государственную форму, как специфическое лекарство для всех. Но вот что мы желаем сказать в слух всем: что религиозно-политическое отношение Царя к своему народу, как отца к своим детям, есть единственно верное. Опираясь на этом основании, государство никогда не может сделаться враждебным религии или индифферентным, ибо православное христианство есть душа его. Вот где находится ключ к настоящему и будущему величию России! — Ex Oriente lux (С Востока свет!)
Теперь читателю становится ясно, почему мы обращаемся именно к русской Церкви, чтобы найти себе помощь в деле возстановления западно-православной кафолической Церкви.
Следующие положения могут показать руководящую нить, как достичь идеи и осуществления западно-православной кафолической Церкви: Единая Святая, Кафолическая и Апостольская Церковь была видима и ощутительна и обнимала все христианство, пока великий римский раскол разорвал Восток и Запад.
Постоянство (statu quo) в вере и церковном управлении, как та и другое были до римского раскола, сохранила только восточная Церковь, между тем как Рим переходил от одного нововведения к другому, проповедывал односторонне один догмат за другим, утверждал или отменял один канон за другим. Таким образом, православная Церковь есть верная представительница Церкви неразделенного христианства, т. е. Церкви, которая обнимала собою весь мир, и одна всегда была несомненно православною, пока Рим не разделил христианство на два враждебные лагеря.
Протестантство, как новейшее произведение, как отрицательный протест против испорченного средневекового Рима, как субъективное человеческое создание, без объективного Божественного основания, здесь не может быть принято во внимание, так как мы имеем дело только с видимою., историческою соборною Церковию, которую основал Иисус Христос и Его Апостолы, и которой они передали не мертвую книгу (Библию), но живое предание, из века в век переходящий залог веры.
Православная Церковь неоспоримо и несомненно есть Церковь неразделенного христианства, ибо она покоится на семи Вселенских Соборах, составляющих всеми признанное основание Церкви неразделенного христианства. Таким образом, как истинно то, что Церковь неразделенного христианства единственно и одна была чистой и православной Церковию, с исключением всякой другой, также истинно и то, что православная Церковь единственно и одна есть истинная кафолическая Церковь, с исключением всякой другой.
Следовательно, ни римская церковь, ни протестантские вероисповедания (к которым также принадлежит и англиканская церковь) не могут притязать на то, что они составляюсь православную Церковь или части ее. Они суть не что иное, как иноверные общества и находятся вне Церкви. Как только ОНИ убедятся в этой истине, то для них обязательным долгом будет — немедленно оставить эти общества и вступить в православную Церковь.
Настоящие обстоятельства времени особенно благоприятны для нашего дела. Везде господствует глубокое отвращение к ультрамонтанам. Даже у самых усердных папистов замечается не согласие с папством. Протестанты погружаются все более и более в сомнение и неверие и этим самым они раскрывают глаза более верующим своим братьям, заставляя их обращать взоры на Святую Церковь, как на пристань спасения (Заключительным страницы сочинения, на которых Овербек полемизирует с Гаферлеем кажутся нам не только не любопытными, по даже излишними, и потому оставлены нами без перевода. Ред.).
Журнал «Духовная беседа». 1 (14) ноября № 44-46. 1869 год.
Подготовил к печати Александр Рожинцев
https://rusidea.org/forum/viewtopic.php?f=6&t=1628
http://monarchija.borda.ru/?1-0-60-00000013-000-0-0-1121270993
