2021-08-27
39Те идеи, которые я сегодня выскажу, критиковались марксистами за анархизм, анархистами за якобы "этатизм". Поэтому эта точка зрения находится как бы между лагерями, а вернее парит над ними: она не берёт от каждого из лагерей по кусочку, как бы сливая их в одну солянку; эта точка зрения действительно выражает общее между точками зрения "чистых", "идеальных" анархистов и марксистов, но и она же представляет собой нечто новое, целое. И вот этот "третий путь", основанный на двух старых путях, но по сути своей совершенно иной, новый, сегодня молча прокладывает себе дорогу в сердцах горячо любимых мной товарищей в обоих лагерях. Так что пользоваться я буду своим промежуточным положением для того, чтобы этот наш путь не просто защитить перед лицом скептиков, но чтобы попытаться доказать им, что только этот и только этот путь, путь завоевания производственной демократии и революционного преодоления государства, словом, победа Коммуны, способен вывести нас из заколдованного круга, положить конец спорам среди левых, и, вместе с тем, дать возможность всем тем, кто был задавлен, вырваться из пут созданной капитализмом реальности, а значит, из самого капитализма; взять власть в свои руки.
Сразу хочу обратить внимание на ряд моментов, от которых я буду отправляться и которые левыми осознаются чрезвычайно поверхностно. Традиционно принято считать, что капитализм ведёт к относительному обнищанию рабочего класса, рождает вопиющее неравенство, олигархию, преступность и бог весть что ещё. Товарищи, это точка зрения ошибочна, от неё бросается мостик к социал-демократии, реформизму; логика здесь такая: если рабочие бедны, а эксплуататоры слишком богаты, давайте умерять, ограничивать аппетиты эксплуататоров капиталистов прогрессивным налогом, перераспределяя доходы в руки рабочих. Сюда подключаются и такие замечательные вещи, как доступное здравоохранение, образование и всё то, за что коммунар, сторонник Коммуны, должен голосовать обеими руками. Но вот что следует затем: эти поверхностные проявления капитализма - с разной степенью успешности, на окраине капитализма успехи очень скромны - лечатся, неравенство падает, а доходы большинства растут (с 1960 по 2000 год доходы в Европе выросли примерно в 4 раза, а неравенство в лучшие годы развитого капитализма было мизерным – 1% эксплуататоров владел 8% богатств; большинство семей обзавелись автомобилем и стиральной машиной).
Но видите ли какая вещь. Опыт социал-демократии тем и показателен, тем и будет увековечен в истории, что он показывает, как жестоко приходится платить за иллюзии, за нежелание глубоко понять природу вещи, в данном случае природу капитализма. Исторически социал-демократия действительно привела к серьёзным улучшениям, как и Октябрьская революция, напугав капиталистов, заставила их проводить социальные реформы, а бюрократию самого СССР крепче держать поднятое им не от хорошей жизни Красное знамя. Но социал-демократия, сделав относительно весь центр капиталистического мира богатым, сохранив капитализм, встретилась с проблемами, которые корнями уходили в саму суть капитализма. Капитализм оказался похож на Лернейскую гидру: заместо отрубленной головы материальных недостатков капитализма выросли другие, куда более страшные пороки, которые ставят под сомнение само существование человека.
Каковы же действительные Всадники Апокалипсиса уходящего в прошлое капиталистического мира?
I. Отчуждение труда. Многие, пожалуй, слышали это понятие, на Западе некоторые привыкли повторять его, как мантру. И не все осознают хорошенько, что это!отчуждение! труда, становление труда чуждым, чем-то не-моим, внешним, пронизывает всю нашу жизнь и, следовательно, всё наше мышление. В повседневности капитализма отчуждение труда носит поистине роковой характер, поэтому, может, мы его так не хотим замечать. Вот смотрите: вы встаёте утром, потому что вам нужно идти в университет, кому-то на курьерскую базу, кому-то на предприятие. Многие делают это с заметным удовольствием, и уж тем более многие скажут: "Я люблю свою работу. Я счастлив". Но если задуматься: что действительно гонит курьера, студента или промышленного рабочего в конечномсчёте? Нужда, самого разного причём толка. Если я не приду в университет один раз, второй, третий, четвёртый и не покажусь на сессии, меня исключат оттуда, лишат личной стипендии и отправят в армию. И никто не спросит ни меня, было ли мне интересно ходить на пустые мёртвые лекции, проводил ли я время в Ленинской библиотеке или в кабаке – в конечном счёте никого, ни рабочего, ни курьера, ни студента не спросят, почему он не пришёл туда, куда ему было предписано. Эта работа, таким образом, является чем-то внешним, вне нас существующим и нас к себе скорее приковывающая, чем привлекающая.
Можно любить эту работу, но внешней она от этого быть не перестанет. Нашим, подлинно нашим, становится лишь деятельность, основанная на творческом мышлении, творчество делает нас самими собой. Задавленным же нуждой людям физического труда зачастую не остаётся ничего своего, кроме небольшой квартиры в Бутово, процесса еды, процесса питья, справления нужды и секса отнюдь не с королевой красоты. Как говаривали в умирающей итальянской деревне 1920-х годов, "кто не имеет лучшего, ложится спать со своей женой". Не зря сказано, что человека от животного отличает интерес к звёздам, и вот в таком своём состоянии человек мало чем отличается от своих младших братьев.
Но я спешу вас предостеречь и вот ещё в чём. Я не зря сказал "процесс еды, процесс питья", а не "еда, питьё" сами по себе. Даже еда и питьё в сущности нам чужды: они принадлежат нам лишь в той степени и постольку, поскольку у нас есть деньги их купить. Без денег сопричащаться этой реальности, соприкасаться с ней мы не в силах. Фитнес-тренер самого богатого капиталиста с ним не из-за его личных качеств, а из-за того, что этот капиталист платит деньги. И этому тренеру совершенно неважна суть своего клиента, его интересы, переживания и т. п., что выходит за границы оплачиваемого заказа. Часто вместо денег появляется невидимый капитал, и тогда пример будет другим: Сечин любит Путина не самого по себе, а за те возможности и ту "крышу", которую через него можно организовать. Но так или иначе, все те вещи, которые мы считаем своими, сводятся к деньгам и потребности получать деньги, погоняются этой потребностью и не существуют без денег. "Сам по себе" ты не нужен ни услужливому продавцу, ни доброй тёте-квартиродательнице, ни улыбчивому фитнес-тренеру. Через деньги образуется дурная, иллюзорная, порочная общность, а не подлинная. И вот как раз-таки эта проблема со всем ужасом вскрылась лишь тогда, когда Европа разбогатела.
II. Государство, дух эпохи Просвещения, стеснение творческих сил. Государство в современном смысле слова - вещь сравнительно недавняя, ему ещё не исполнилось и 500 лет. Сегодня это универсальная общность – и я, и вы, и Греф, и Сечин живём в одном государстве, принадлежим одному и тому же государству. До XVI века, до первых решительных прорывов капитализма, государство - это скорее аппарат, небольшая надстройка над обществом, которое живёт своей жизнью; как гласила китайская пословица: "Власть императора кончается там, где начинаются деревенская околица". Государство как покрывающий всю территорию организм появился сравнительно недавно и был связан с победой капитализма; идентичностью, выражающей единство всех-всех-всех внутри государства, стала нация. Немцами были и династия эксплуататоров угледобытчиков Круппов, и те больные золотухой, голодные немецкие рабочие, которых видел в своё время Фейербах. И самое главное, государство пересело в головы людей. Если раньше декреты императоров почти не оседали в умах крестьян, то теперь мероприятия государства спускаются даже в самую отдалённую деревню и, что страшнее, принимаются, одобряются там. Государство является злом уже самим по себе - оно объединяет, сковывает железным обручем насилия - умственного и физического - всех членов общества, потому что эти члены общества неспособны жить вместе без государства - получится война всех против всех. Именно этой войной против всех теоретики Просвещения пугали того, кто сомневался в благостности государства. Государство стало спасением от "вечно порочного человека", воскресило сказку об Адаме и вечно грешном человеке, перевернув её на свой лад. Оно стало способом контроля над умами: через школу, армию, тюрьму стало возможным серьёзно воздействовать на умы людей, и ещё страшнее, убеждать их в том, что это их собственный выбор. Как говаривал Пьер Бурдьё, "самое лучшее обучение - это такое, которое заставляет о себе забыть", а Беньямин не зря сказал, что капитализм поставил христианскую религию себе на службу.
Так вот. Появление государства, через которое можно воздействовать на весь организм общества целиком, так ещё и убеждая каждые его органы, что воля класса-гегемона это воля всех-всех-всех, потому что так сказано государством. Проблемы же навроде бюрократии как отдельной группы и другие проявления пороков государства в нашей жизни многим ещё более очевидны. Поэтому я хочу подвести от этого вот к какой мысли: государство куда системнее, куда объёмнее проявляется в нашей жизни, чем принято считать. С государством связана парадигма, категории нашего мышления, влияющие на нас далеко за пределами столкновения с работницей Госуслуг.
Всё это укладывается в идеи эпохи Просвещения. Вот смотрите. Когда кто-то озвучивает абсурдную, совершенно глупую позицию, у нас может вырваться: "Да он шизоид!". Время от времени мы бессознательно лишаем людей с другой позицией дееспособности, записав их в категорию сумасшедших (разумеется, в этом никогда не признаются, но относиться к такому «зашкваренному» человеку будут, как к "шизу"). Категория "сумасшедший-дееспособный". Чисто "просвещенческое" изобретение, которым можно записать в маргиналы всех недовольных. Они просто сумасшедшие. Другой пример. Спросите на улице: кто должен управлять государством и обществом? Самые компетентные! Самые образованные! Профессионалы, технократы. А не-компетентные, не-профессионалы? А они могут навредить, они опасны, их надо от государственного кормила отводить. Хочешь участвовать в политике? Слушай тех, кто умнее, тех, кто знает! Категория "учитель–ученик". Он умнее, ему лучше видно, поэтому воспринимай его точку зрения некритично, а самому тебе думать не стоит. Какие это последствия имеет, когда распространяется на общество целиком...? Если Просвещение сегодня чем-то и является окромя набора пропитанных мертвецким ядом догматов, то это следовало бы назвать не Просвещением, а Помрачением.
III.Те штрихи, что я набросал, лишь крупинка, но к чему я веду. Капиталистическая реальность не просто делает людей беднее – она травмирует их. Она со школьной скамьи приучает вести себя в рамках, прививает "безопасность" поведения. Школа, и это подтверждали исследования на Западе, заточена на то, чтобы воспроизводить столько-то процентов чернорабочих, столько-то промышленных рабочих, столько-то обслуги и столько-то господ. Как написано на вратах Освенцима, "jedem das seine", "каждому – своё". Человек в творческим плане травмируется, его учат думать, но думать лишь в жесточайших границах, да таких, что лучше бы он не думал вовсе. Чарльз Миллс по этому поводу как-то сказал: "Свобода выбора заключается не в том, чтобы выбрать один вариант из многих, а в том, чтобы эти варианты уметь формулировать".
Товарищи, я не зря остановился так подробно на прелюдии к моему докладу. Для меня эта, предваряющая его часть, важнее даже, чем условно основная. Я показал вам – и то, лишь с одного края! – что беды капитализма не в том, что "снаружи" его, не в его материальных бедах, а в том, что "внутри". И вот эти внутренние проблемы капитализма по мере разрешения материальных, как ни парадоксально, только ширятся, всё драматичнее сказываются на нашем обществе. Я не затронул проблему борьбы классов, но она чрезвычайно важна, особенно для товарищей анархистов: вся эволюция капитализма происходила в этой борьбе, борьбе подавляемых и подавляющих. Несмотря на упорство прапорщиков и школьных надзирателей противоречия прорывались наружу в этой самой борьбе. Но вот что важно: те пороки капитализма, что я описал, тем-то и характерны, что составляют его суть, его природу в-себе, внутреннюю природу, которую нельзя снять ни прогрессивным налогом, ни пособиями для чернокожих. И как раз-таки глубина этих пороков делает объединение всех антикапиталистов необходимым, а конец капиталистического мира неминуемым.
Теперь к основной части моего доклада. В ней я хочу показать, как историческая необходимость делает возможным за несколько логических шажков преодолеть противоречия, казавшиеся ещё нашим ближайшим предшественникам мрачной пропастью. Что должно стать катехизисом антикапиталиста, чтобы он, наконец, перестал метаться от самоназваний "анархист", "коммунист", "рэтекоммунист", "социалист", "мютюэлист" и назвал себя одним именем? Мой близкий товарищ из Перми назвал это имя – "коммунар", сторонник Коммуны. Посмотрим, приживётся оно или нет, да это в принципе и неважно. Важно посмотреть, что скрывается за этим словом, за что каждый коммунар, антикапиталист должен выступать?
Коммунизация (раньше говорили социализация, но в этих словах есть некоторые оттеночные различия). Вокруг собственности на предприятие идут дискуссии между "рыночными социалистами" и "демократическими плановиками", между сторонниками " передачи собственности в руки рабочих через государство" и сторонниками "вытеснения капитализма с рынка". Сам этот спор показывает, что левые не умерли, что в этом большом пласте идей происходит какое-то движение. И по сравнению с социал-демократией и "социализмом XXI века" этот спор, конечно, был шагом вперёд. Но сам по себе он – чистейшая химера, апория, призрак. Я чуть-чуть задержусь здесь, чтобы вкратце обрисовать позиции обоих лагерей.
И в первом лагере, и во втором имеется чрезвычайная неоднородность. Неоднозначно внутри каждого лагеря понимаются, казалось бы, основополагающие для позиции явления: что является критерием рыночной экономики, а что плановой? Наверное, понятие "рыночной экономики" включает в себя отсутствие централизованного планирования, свободное ценообразование, стало быть, денежную систему и частную собственность. Но частная собственность никогда не была в большинстве при капитализме – ни в Бирме, ни в Конго, ни в Китае никакой частной собственности в том виде, как она описана в учебниках экономики, не было и нет. Частная собственность в сущности никогда не была преобладающим способом владения, хотя она и господствовала, задавала тон всей истории.
Сказать "плановая экономика" – значит говорить об экономике с директивным ценообразованием, не менее директивным планированием внутри централизованного органа и господство государственной собственности. На деле "плановая экономика", критерии которой выше напрямую извлечены из анализа советской экономической модели, почти никогда не была ни целиком государственной, ни целиком централизованно планируемой, ни тем более действительные цены в ней не определялись "сверху". Государство в случае советской модели играло куда большее значение, чем на Западе, что не отменяло колоссальный объём чёрного, вполне себе саморегулируемого частного рынка. "Планирование" после фактического провала "семилетки" свелось к тому, что отраслевые комитеты ЦК в конце планового периода "подправляли план", сводя директивные показатели с тем, что выходило на деле. Вопрос о природе советского государства потребовал бы слишком отклониться от нынешних споров, но из всего этого становится понятым, что само противопоставление плана и рынка, построенное на противопоставлении государственного и частного, не имеет ни чистых форм, ни серьёзных оснований.
Наверное, плановая экономика должна побороть стихию рынка, усмирить её, а государство будет инструментом реализации нашей (непонятно, чьей конкретно) воли. Но даже в самой централизованной плановой экономике стихийное начало не исчезло. Оно все равно исподволь, в снятом, скрытом виде, а присутствует, да и не может быть в конечном счёте даже снято, потому что основой всего настоящего является спонтанность. Идея контролировать "анархию рынка", идея создания управляемого из одного Госплана социального органа – это идея "иллюзорной общности", которую и создаёт государство. Как же плановики могут себя называть по праву коммунистами, если отстаивают саму суть капитализма — калькулируемость, предсказуемость, "рациональность" воспетую Вебером и Зомбартом, — и критикуют капитализм лишь за то, что он недостаточно капиталистичен? Где вы видели творчество, развиваемое вне спонтанности, где вы видели мир, в котором, как писал Маркс, сегодня ты являешься рыбаком, завтра охотником, послезавтра художником, где в этом мире вы видели бухгалтеров плановой комиссии? "Анархия" рынка, которая является анархией лишь при микроскопическом рассмотрении, как колеблется в течение дня масса тела или артериального давления млекопитающих, при рассмотрении с высоты птичьего полёта есть не что иное, как жесточайшая система ограничения, основанная на отчуждении труда, где труд потому и чужд, потому и воспринимается как нечто внешнее, что лишён всякой спонтанности, всякого творчества. "Спонтанность", "анархия" капиталистического общества дурная, иллюзорная.
Обе точки зрения грешат тем, что переносят категории мышления, сформировавшиеся при капитализме, на гипотетическую реальность социализма. Действительная сущность капитализма вправду сводится к господству, пускай и не численному преобладанию частной собственности на средства производства. Но, выраженная в объективной реальности, эта действительная сущность капитализма ещё никак не находится в связи с социальной реальностью, социальным миром человека, сформированного этой системой: да, капиталист изымает часть труда рабочего, но рабочий и формируется капитализмом, капиталист сам в известной степени воспроизводится своей системой. Это ведь влияет на мышление? Ключевым моментом, связующим элементом действительного мира капитализма, мира осязаемого, и социального мира, мира идей, становится феномен отчуждения труда. Без полного понимания этого момента споры о капитализме, его природе и той формации, которая должна его сменить, не выйдут за пределы капитализма, споры о судьбе которого ведутся сегодня.
Коммунистическая, идущая к Коммуне революция, не может быть основана на государственном начале, как не может простуда лечиться нырянием в прорубь. Она связана с этим государством лишь постольку, поскольку она его отрицает, низвергает.
Поэтому не передача в руки тружеников предприятий, средств производства, а завоевание, апроприация этим классом производственного мира, должна стать программой антикапиталистов. В чём это должно проявиться на практике? В борьбе за развёртывание низовых структур, объединений курьеров, промышленных рабочих, студентов, учителей и врачей, особенно за пределами разжиревшей Москвы. Самоорганизация на базе производства, на политическом уровне, на базе социальных акций вроде "Еды вместо бомб" или "кружков" – к чему всё это ведёт? Это ведёт к тому, что в момент начала социальной революции рабочий класс, то есть все, кого я называл, не получит из материнских рук партии-авангарда или добрых хозяев власть на предприятиях, а сам её возьмёт, сам завоюет мир производства.
Будут ли люди, связанные десятками нитей низовых организаций, построенных на истинной общности, торговать друг с другом, когда класса-гегемона не останется? Я убеждён, что здесь вся дорога будет идти по обмену, а не по торговле. Торговля – это тоже обмен, но построенный на приценивании, на чуждости, на торгашестве, скрытом разрыве интересов. Могут ли люди, объединённые реальной общностью, реальным чувством единства и едиными интересами торговаться? Никогда. Социальная революция по самому своему ходу сжигает денежные купюры не на городских площадях, а в умах каждого человека. Безусловно, торговля не исчезнет в первые дни социальной революции, безусловно, общество должно пройти длительную степень интеграции - мы должны в действительности узнать тех, с кем живём рядом, понять друг друга по-настоящему. И вот этот процесс не может протекать за день, он может занять даже не год, а 7-14 лет, то есть 1-2 поколения, 1-2 институциональных цикла. Но с первого дня социальной революции начнётся вытравливание денег из социального мира, их исчезновение, расширение внутреннего неденежного обмена между предприятиями, сцепляющимися в трудовые конфедерации, синдикаты. И эта область по мере своего расширения охватит всё общество, положив конец денежной системе.
У меня остаётся очень мало времени, но я безмерно доволен тем, что мне удалось сказать то, что уже сказано. Но я не могу просто остановиться здесь, из всего, что я сказал о коммунизации, вытекает вопрос: "А что будет с государством?". Вот на этом-то вопросе мы и бросаем уже подготовленный, скреплённый мост, между анархистами и социалистами. Мы выдвигаем лозунг Коммуны.
Так же, как в первые дни социальной революции начинает сужаться мир денег, так же и мир государства начинает уступать, рассеиваться, на глазах наших превращаться из реального тела в призрак под ударами рабочего класса, людей своего собственного труда. Ещё существует милиция, ещё есть, как мы поняли, деньги, есть даже ещё парламент и какое-никакое принуждение. Нельзя травмированное столетиями сознание вывести из просвещенческого Аида за месяц победного шествия коммуны. Но уже в первые дни социальной революции эти памятники прошлого перерождаются, становятся другими по своей сути: образованные на базе ранее сцеплённых друг с другом низовых структур, органы самоуправления, Советы, обеспечивают себе власть над милицией. Начальники милиции подчиняются теперь не начальнику по району, а Советам, где присутствуют все желающие жители района. Они же, эти жители, сами выбирают из выдвинувшихся кандидатов себе блюстителей порядка. Они выберут тех, кого знают, кому доверяют. Может это и не такой "профессионал", как тот, что избивал беременную девушку на одном из митингов, но куда важнее, что его дубинка опирается на людей, на Советы, и никогда не повернётся против них. Школы, больницы, тюрьмы – разве они будут теми же? Всё это предмет разработок и очень интересных дискуссий, которые нам предстоит проделать. Но ясно одно: социальная революция в первые же дни своего шествия уничтожает, низвергает государство, каким мы его знаем, сменяет его Коммуной, действительной общностью "обобществившегося человечества" (К.Маркс).
И последнее, так сказать, post scriptum, вернее post dictum. Нет, не был Маркс этатистом, он пришёл к ориентации на государство от безысходности, а не от злой воли или под давлением гегелевской идеи Духа. И ненависть к Марксу — это ненависть не к Его гению, а к большевизму и тем феноменам истории, которые были окрашены, а вернее красились именем Маркса.
