С Вами рядом. моя незамысловатая история)

с Вами рядом...

Рис. 1

Родился я в 19-- г. в довольно большом украинском селе, где в бытность церковным старостой моего прадеда по отцу была поставлена церковь (Рис. 1). Появился я на свет в настоящей саманной украинской мазанке с земляным, утрамбованным, обмазан- ным глиной полом, под соломенной крышей. Такую хату, с зимней и летней половинами, можно увидеть в Киеве в районе Крещатика под вывеской музея Тараса Щевченко. Впрочем, не в хате дело, хотя для многих сейчас это совершенно невообразимая архаика. Через много-много лет узнал, что саманное строительство уходит своими корнями так глубоко, что и легендарная Троя была застроена дома-

ми из саманного кирпича с деревянным каркасом. Да и ранее, в Междуречьи, на Ближнем Востоке, в Африке…, - использовали этот сотворенный с помощью солнца из глины, навоза, половы материал для строительства, творя свои цивилизации и круто замешивая историю человечества. Так что можно представить, сколько люда появилось и продолжает появляться на свет в таких домах за всю историю использования этого незамысловатого материала. Я среди них - даже не малая песчинка. Правда, там речь идет о теплых краях, а у меня с воспоминаниями детства цепко переплелась память о том, как сводит босые ступни от холода зимой, когда утаптывалась натасканная на пол для тепла свежая солома. Обувь детям не покупалась - пустая трата: все одно, либо сносят, либо вырастут, - а посему на улице мы появлялись только, когда земля согревалась, а весь холодный сезон – дома. Первая обувь покупалась ребенку, когда он шел в первый класс, либо доставалась по наследству от старших детей. И так жили все вокруг.

Казалось бы, жизнь достаточно скромная, но на фоне пережитого Украиной голода 30-х годов и лиха многих военных годин (I и II мировой и гражданской войн), она была, прежде всего, неголодной.

Мама наша, а в семье нас, детей, было пятеро (я - второй), - глубоко верующий человек, принадлежала к церкви христиан-евангелистов, как и ее родители. Одни из самых первых моих воспоминаний - долгими зимними вечерами, когда в крестьянском хозяйстве дел гораздо меньше, чем в страду, и короче световой день, мама высаживала нас со старшим братом на теплую печь и при свете керосиновой лампы по складам (у нее было всего 2 класса образования, а дальше только работа) читала библию. По малолетству, я, конечно же, ни чего не понимал, но в каких-то местах мама начинала всхлипывать, жалея, сочувствуя кому-то, пронзительная жалость охватывала и меня, и я начинал всхлипывать, вторя ей. Так чувство жалости, сострадания были заложены ей в меня еще до того, как я стал что-либо понимать.

На лето в колхозе открывались ясли, чтобы женщин не отрывать от страды. Воспитательницы были постоянные, а по кухне по очереди дежурили наши мамы. Каждая из дежуривших старалась наделить кусочком послаще, прежде всего, своего ребенка, соседских, родственников, остальным – поменьше, а то и обойдутся: не голодные же. Редко какая мама оказывалась справедливой ко всем. Обидно было, ждал: вот будет дежурить моя мама, вот я уж тогда! Что, впрочем, было для нас тогда самым сладким - пенка от кипяченого молока. Молоко-то — натуральное, пенка получалась толстая, в палец, подрумяненная на дровяной плите, на магазинном, пастеризованном, снятом да разбавленном такой не бывает. И вот, ждал я, что будет моя мама дежурить - вся пенка моя будет (хоть и не возможно было бы ее всю съесть, столько ее получалось). Ан нет, не получил я никакой пенки, а самый большой кусок достался самому слабенькому мальчишечке. Дежурная по кухне в день дежурства освобождалась от работы в колхозе, так что имела возможность после обеда, забрав ребенка, идти к своим домашним хлопотам. Вот идем мы с мамой за руку тропкой по-за поставленной прадедом церковью, она под мой шаг подлаживается, не спешим, летний день долог, я ей с обидой, чуть не плача, выговариваю, что она самый сладкий кусок не мне родному, а чужому, да еще самому плохонькому отдала. И получил я от мамы, вместо сочувствия, отповедь: «Как тебе не стыдно! У этого мальчика папы нет, мама одна с ним бедует, и сам он - вон какой слабенький, а у тебя и мама есть, и папа, и сам - вон какой здоровый!» Ой, как мне стыдно стало, по сю пору помню. Так всю жизнь мама, кому-то помогала. Было все это, когда мне, где-то 2-3 года было, не больше, т.к. в 3 года я сильно заболел и 2 года по больницам пролежал.

Я себя помню с раннего возраста, собственно не себя, а что вокруг происходило, что-то запавшее в память. Как потом выяснилось, первая такая картинка запечатлелась, когда мне было 3-4 месяца, это был пожар, горела чья-то хата. Понятно, что соломенной крыше после жаркого лета только дай искру и…! Яркое зарево на фоне черного неба, мама выбежала со мной, прикрытым одеяльцем к воротам. Помню, как ходил по хате, опираясь на стены, как первый раз пошел без поддержки, когда весной мама поставила меня за порог на ярко освещенный двор, и я, завороженный проходившей по двору кипельно-белой в ярком солнце с красным гребешком курицей, пошел за ней, не почувствовав, что меня никто не поддерживает.

Бывает такое, хотя и не часто, что у людей какие-то воспоминания запечатлеваются с раннего детства, так что мой случай - не оригинален. Я же это к тому, чтобы некоторая подробная детальность моих воспоминаний, не удивляли читателя.       

В 3 года я сильно заболел. В больницу крестьянин/колхозник обращался только, когда позволял перерыв в беспрестанных заботах, либо когда уже не мог работать, понятно, что, чаще всего, бывало поздно…, а дальше шла молва: – ушел, мол, человек в больницу на своих ногах, а там - помер, либо привезли домой помирать, не пошел бы может еще пожил, - залечили. Стойкая молва, пугающая настолько, что это только способствовало тому, чтобы терпеть до последнего и множить ряды тех, кто “своими ногами ушел…”. Помню сильную боль в животе, такую, что через какое-то время даже кричать не мог, т.к. больно было вдохнуть, так что лежал на протопленной по такому случаю летом печке и тихо стонал, скулил, потом стал проваливаться, в какое-то красное жаркое марево…. Очнулся, как от толчка, лежащим на кровати. У дверей кухни, где я лежал, рядом с мамой стояла сухая, сурового вида старуха, скрестив руки под животом, пристально разглядывала меня и проговорила: «Не жилец, ресницы длинные, глаза темные, - не жилец». И опять я провалился в забытье…. Сколько я так пролежал, сказать трудно, но боль в животе стала тише, живот стал большой и в нем, если покрутиться, раздавался плеск как в полупустой бутыли, что было странно и занятно, когда же вставал на ноги, - они тряслись и подгибались от слабости.

Вот в таком состоянии повезли меня лошадьми за 40 км в больницу в районный центр, в прославленный, как я узнал много позже, Шеломом Алейхемом в «Записках коммивояжера», Гайсин. Неизгладимое впечатление на меня произвела сама амбулатория: она была вся из дерева, что, для нашей полосы, в те времена, было небывалой роскошью. В нашем селе только упомянутая, поставленная прадедом церковь, была деревянная (Рис. 1), т.к. в округе нашего села лесов-то и не было, только 2 парка, посаженные паном до революции для оленьей охоты, да лесополосы между полями (Рис. 2). Дерево выписывалось в колхозе и зарабатывалось большим трудом на строительство (каркас дома, стропила крыши, окна, двери), почему и полов-то деревянных не было, или на дрова.

Мама посадила меня на лавочку в тени под большим деревом, а сама зашла в приемный покой…. Сколько прошло времени, мне трудно сказать, но через некоторое время я укрепился в мысли, что я, такой больной, маме не нужен, что она вошла в одну дверь, через другую вышла. От этой мысли сил у меня прибыло, слез я с лавки, добрел до порога амбулатории, но порог для меня оказался не преодолимым препятствием, сел я на землю перед порогом и задал реву! Слышу, раздались крики: «Чей ребенок плачет! Чей ребенок плачет!» Выскочила мама распаренная, заспанная: толпа там была большая ожидающих своей очереди на прием, мама, по-видимому, заняла очередь и

Рис. 2

 

задремала: встать-то в этот день пришлось очень рано, жара, духота, …. Увидев меня, люди пропустили нас без очереди. Доктор принял решение, что меня надо госпитализировать, хотя мест и не было, какое-то время они препирались с кем-то, но все-таки положили.

Отделение, куда меня принесли, забрав у мамы, представляло собой длинный коридор, вдоль одной стены шли разделенные повешенными простынями ячейки, в которых стояла кровать и тумбочка, простыней же ячейка отделялась от коридора. Вот в такую ячейку был определен и я в одну кровать с бабушкой, которая с готовностью согласилась меня принять под свою опеку. Что я помню об этой бабушке: маленькая, сгорбленная годами и тяжелым трудом крестьянская бабушка, чем-то похожая на мою родную бабушку по маминой линии (матери отца я не знал, она умерла, не оправившись после родов, когда отцу было всего 2 месяца), в куче одежек, несмотря на летнее время, в плюшевой куртке поверх всего, шерстяном платке поверх хлопчатобумажного. От нее исходил запах такой стариковской чистоты, когда кажется, что человек настолько стар, что тело его уже и запаха-то не источает, бывают такие старички, парфюмерия-то тогда была в диковинку и явно не тем, на что рачительный крестьянин мог позволить себе тратить с таким трудом зарабатываемые копейки.

Конечно, отлученный первый раз в жизни от матери, я был испуган, но бабушка уложила меня рядом с собой (в чем не было для меня ничего удивительного, т.к. в деревнях в то время отдельные кровати были роскошью), и что-то умиротворяющее говорила, что - понять было трудно, т.к. в ее произношении было много жужжащих и шипящих звуков, возможно, польский акцент (что среди старшего поколения, в то время, в нашей полосе не было редкостью), который усиливался отсутствием зубов (впрочем, говор в каждом селе был свой: не было поголовной грамотности, не имело такого распространения радио, не говоря о телевидении), интонация ее успокоила меня. Сказалась усталость от долгого дня и от пережитого, и я крепко заснул у нее под боком и первый раз в жизни на простынях….

Проснулся от яркого света и шума в коридоре за простынями. Бабушка спала, меня же разбирало любопытство: что там без меня происходит. Тихонько я спустился с кровати в ногах, чтобы не разбудить бабушку, выглянул

Рис. 3

из-за простыни и увидел, что поодаль, у стола, уверенно распоряжалось маленького роста создание во всем белом, не иначе как Ангел (про ангелов я уже знал, что они во всем белом, и со слов, и в церкви нашей сельской видел (Рис. 3). При этом она чем-то наделяла, толпящихся около нее людей. Понятно, что это была медсестричка, которая командовала пациентами, раздавая утреннюю порцию лекарств. Ведомый любопытством, а также с тем, чтобы про меня не забыли (вдруг что-то и мне от ее щедрот полагается), двинулся к ней, хоть и больших трудов это мне стоило, но я шел с надеждой, что вот дойду, а там посижу и отдохну. Но отдохнуть не пришлось, т.к. увидев меня «ангел» спросила: «А где твоя бабушка?», - я ответил, что

она спит. «Ну-ка, буди ее, пусть идет сюда». Как я мог ослушаться Ангела. Я доплелся обратно, потолкал, сколько хватило сил, бабушку, не добился успеха и поплелся на подгибающихся ногах обратно, сообщив, что она не просыпается. Со словами, - ну сейчас я ее разбужу, - медсестричка направилась к нашей ячейке, через секунду она выскочила оттуда, и поднялась суета: прибежал врач, забежал и выскочил из нашего закутка, он бранил медсестру, я запомнил только его возглас: «А если бы он испугался!» Кто “он” и чего этот “он” должен был испугаться, я не понял, в это время я отдыхал около стола. Только через много лет, прокручивая в голове это воспоминание, я понял, что бабушка-то умерла! Но что меня на всю жизнь, с того момента, как я это осознал, поразило, так - то, что последнее, что сделал в своей жизни этот Человек – приголубил чужого ребенка!

Меня после этого определили в светлую комнату, где стояло 3 кровати, уже на отдельную кровать. Там лежали еще два мальчика постарше меня. Один не разговаривал, представлял собой скелет, обтянутый кожей землистого цвета, он громко стонал, только изредка проваливаясь в забытье. Другой, также лежачий больной, но более словоохотливый просветил меня, что эта палата для умирающих, но умирать в больнице не дают, а предлагают родным забрать больного, чтобы это произошло дома, среди близких и что скоро и его заберут. Сообщением этим он на меня не произвел никакого впечатления, т.к. смерть я тогда, хоть и видел, но понять просто не был способен. На следующий день забрали из больницы истощенного мальчика, несколько позже и более разговорчивого соседа. Остался я один.

Врач, который меня регулярно навещал, категорически запретил мне вставать с кровати, и я послушно лежал, сколь долго, сказать трудно, но достаточно, чтобы понять периодичность появления моего доктора и нянечки, меня кормившей. Через некоторое время я освоился с расписанием и уже знал, что после обеда долгое время меня никто не беспокоит. Все это время из коридора доносился людской гомон, там шла какая-то жизнь, со временем любопытство в борьбе с долгом быть послушным победило, и, выждав какое-то время после обеда, зная, что долгое время после этого ко мне никто не заглянет, я решил выбраться в коридор, предполагая, что успею вернуться с тем, чтобы выглядеть послушным. Но получилось так, что, добравшись до двери, я обнаружил, что до дверной ручки я с пола не дотягиваюсь, а когда я пытался встать на порог, то большой живот упирался в дверь и отталкивал меня обратно. В борьбе с дверью силы меня оставили, так что я не смог уже вернуться на кровать. Сидя около двери, я расплакался, что сейчас придет мой хороший, добрый доктор и увидит, что я его не послушался, расстроится и будет меня ругать, что я такой плохой и непослушный. Эта мысль меня все больше и больше расстраивала, я, очевидно, настолько громко расплакался, что был услышан. Зашел мой доктор, подхватил меня на руки, уложил обратно в кровать. На всякий случай, отвернувшись к стене, я прибавил рева, чтобы он понял всю глубину моего раскаяния и не очень ругал. Он же меня гладил, пытаясь утешить. Когда я повернулся поглядеть на врача в надежде, что я прощен, то разревелся еще горше, т.к. увидел слезы у него на глазах. Я-то понял эти слезы так, что он расстроился из-за того, что я такой плохой и что у него даже слов нет, чтобы меня отругать. Уже взрослым я понял, что доктор, скорей всего, не имел надежды, что этот ребятенок вообще встанет когда-либо, и не смог сдержать слез, когда вдруг обнаружил, что тот куда-то отправился, интерес к чему-то проявляет.

Потом было долгое лежание в этой, потом в областных больницах различного профиля, потом в санатории. Через 2 года я ненадолго попал домой и осенью 19-- был отвезен отцом в Москву к его старшему брату, моему дяде, т.к. хотя я и окреп, но с болезнью моей так и не разобрались, оставалась не рассосавшаяся жидкость в брюшной полости. В школу я пошел у дяди с тетей. Через какое-то время, учитывая, что с болячкой моей ясности больше не стало, семья дяди, по согласованию с моими родителями, решила меня усыновить (детей своих у них не было).

Конечно, очень много в меня было вложено души, сил и знаний в семье моих приемных родителей. Положительнейшим примером для меня являли они своей жизнью. Очень большое влияние на меня оказал мой дедушка, отец приемной матери, замечательный педагог и интереснейший энциклопедических знаний человек, с двумя университетскими образованиями, состоявший в свое время в переписке с К.Э.Циалковским. Так, дедушка защитил кандидатскую диссертацию 20 июня 1941 года, в пятницу, в воскресение началась Отечественная война, и через неделю, сказав – не могу прятаться за спинами мальчишек (тогда десятиклассники классами уходили добровольцами сразу после экзаменов), - он ушел на фронт добровольцем, хоть ни по профессии, ни по возрасту, он призыву не подлежал. Прошел всю войну, был демобилизован 1946 г. кавалером многих боевых наград и только тогда получил диплом кандидата педагогических наук. Так и стоят в его в дипломе - дата защиты диссертации - 20 июня 1941 г., дата выписки диплома – 05 апреля 1946 г., а между ними - бездна, поглотившая десятки миллионов человеческих жизней. И все годы войны, как позволяла ситуация, он писал методические материалы о том, как надо учить детей физике, и учебник физики. В семье так и хранятся его военные тетрадки (которые, по мере продвижения фронта, меняли географию своего происхождения) с этими записями и с надписью на титульном листе “В случае гибели автора, передать…” и адреса – домашний, где ждали его жена и дочь, и его ученика/единомышленника, остававшегося в тылу по инвалидности.

Дядя прошел всю войну с первого дня (с неполных 17 лет), участник парада Победы 1945 года и приема у Верховного главнокомандующего в Кремле. Учился до войны на агронома, а стал кадровым военным и ушел в запас в звании генерала. У меня всегда перед глазами его фотография военных лет: седой 19-ти летний младший лейтенант с боевыми наградами и знаком гвардии. Много лет этой фотографии, много раз я ее видел, но только где-то когда мне было лет 20, эта седина пронзила меня. С тех пор эта фотография стоит у меня на видном месте, и когда бывает скверно и хочется пасть духом смотрю на нее и думаю - да что вся наша суета в сравнении с тем, что пришлось пережить этому пацану, его поколению, поседевшему раньше, чем начавшему бриться, и все становится настолько мелко….

И все же вырос я оттуда, о чем я написал выше, что осталось со мной на всю жизнь: с заложенного матерью умения сострадать и стыда. Я не могу считать себя верующим, к храмам у меня чисто эстетический интерес, как к памятникам нашей истории, архитектуры и искусства, но когда бываю в действующем храме, я всегда ставлю свечку и в память той бабушки, приголубившей чужого ребенка, я не сомневаюсь, что она была верующей. Я не знаю, кто она была, как ее имя, но она - со мной, так же как и доктор и еще очень много хороших, щедрых душой людей, встретившихся на моем пути. А мои приемные родители, перешагнувшие 80-ти летний рубеж, сейчас радуются на правнучку. В православной традиции, воспитавший чужого ребенка приравнивается к создателю храма.

После моего большого опыта в качестве пациента, нет ни чего удивительного, что я стал детским врачом, тем более, что я точно знаю, что такое хороший врач, прежде всего благодаря моему первому врачу, и моей приемной матери, которая также очень хороший врач, только взрослый.

 

Была опубликована в 2-х периодических изданиях в 2010 г., общим тиражом 25 тыс., без указания автора.