double arrow

ФОРМИРОВАНИЕ ПОНЯТИЯ И ТЕОРИИ В ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУКАХ

(Книга «Американская социологическая мысль. - М., 1994»)

Название моей статьи намеренно отсылает к названию симпозиума, происходившего в декабре 1952 года на ежегодном заседании Американской философской ассоциации. Эрнест Нагель и Карл Г. Гемпель способствовали чрезвычайному оживлению обсуждения сложной проблемы, сформулированной в точной и ясной форме, столь характерной для этих ученых. Предметом обсуждения является спор, более чем на полвека разделивший не только логиков и методологов, но также и обществоведов на две научные школы.

Одна из них считает, что методы естественных наук, которые повсюду привели к таким великолепным результатам, являются единственно научными методами, и они поэтому должны быть полностью применимы в исследовании человеческих проблем. Неспособность осуществить это на деле помешала обществоведам разработать объяснительную теорию, сопоставимую по точности с той, что была разработана естественными науками, и поставила под сомнение эмпирическую работу теорий, разработанных в специальных областях знания, таких, как, например, экономика.

Другая научная школа полагает, что существует фунда­ментальное различие в структуре социального мира и мира природы. Этот взгляд привел к другой крайности, а именно к выводу, что методы общественных наук отличны от методов естественных наук. В поддержку этой точки зрения был выдвинут ряд аргументов. Было отмечено, что общественные науки — идиографические, характеризуются индивидуализирую­щей концептуализацией; нацелены на единичные ассерторические утверждения, в то время как естественные науки — номотетические, характеризуются генерализирующей концептуацией и наце­лены на общие аподиктические утверждения. Последние должны иметь дело с постоянными отношениями величин, которые могут быть измерены и подтверждены экспериментально, тогда как ни измерение, ни эксперимент не осуществимы в общественных науках. Вообще считается, что естественные науки должны иметь дело с материальными объектами и процессами, а общественные науки — с психологическими и интеллектуальными и, следователь­но, метод первых заключается в объяснении, а метод последних — в понимании.




Большинство из этих чрезвычайно распространенных утверж­дений при более тщательном рассмотрении оказываются несостоя­тельными, и по нескольким причинам. Одни из сторонников приведенных выше аргументов имеют довольно ошибочное представление о методе естественных наук. Другие склонны отождествлять методологическую ситуацию общественных наук с методом общественных наук вообще. Исходя из того, что история должна иметь дело с уникальными и неповторяющимися событиями, они делали вывод, что все общественные науки ограничены единичными ассерторическими утверждениями. Так как эксперименты едва ли возможны в культурной антропологии, игнорировался тот факт, что в социальной психологии, хотя бы в некоторой степени, могут успешно использоваться лабораторные эксперименты. Наконец, и это самое главное, эти аргументы не принимают во внимание тот факт, что правила построения теорий в равной степени имеют силу для всех эмпирических наук, имеют ли они дело с объектами природы или с человеческими деяниями. И там и тут господствуют принципы обоснованного вывода и верификации, теоретические идеалы единства, простоты, уни­версальности и точности.



Такое неудовлетворительное состояние дел проистекает глав­ным образом из того факта, что развитие современных обще­ственных наук происходило в период, когда научная логика была связана в основном с логикой естественных наук. В ситуации, напоминающей монополистический империализм, методы послед­них часто объяснялись единственно научными, а специфические проблемы, с которыми сталкивались обществоведы в своей работе, игнорировались. Оставшись в своей борьбе против этого догма­тизма без помощи и опоры, исследователи человеческих проблем вынуждены были развивать свое собственное понимание того, какой, по их мнению, должна быть методология общественных наук. Они делали это, не имея достаточных философских знаний, и прекращали свои попытки, когда достигали уровня обобщения, который, казалось бы, оправдывал их глубоко прочувствованное убеждение в том, что цель их исследований не может быть достигнута путем заимствования методов естественных наук без их модификации. Нет сомнения в том, что их аргументы зачастую не обоснованы, формулировки недостаточны, а многочисленные недоразумения затемняют полемику. Не то, что обществоведы говорили, а то, что они подразумевали, является поэтому главным предметом нашего дальнейшего рассмотрения.

Поздние работы Феликса Кауфмана и еще более поздние статьи Нагеля и Гемпеля подвергли критике многие ошибки в аргументах, выдвинутых обществоведами, и подготовили почву для нового подхода к проблеме. Здесь я сосредоточусь на критике профессором Нагелем выдвинутого Максом Вебером и его школой утверждения, что общественные науки стремятся «понять» социальный феномен в терминах «значащих» категорий человече­ского опыта и что, следовательно, «причинно-функциональный» подход естественных наук непригоден в исследовании общества. Эта школа, какой ее видит доктор Нагель, утверждает, что все социальное, значимое человеческое поведение является выраже­нием мотивированных психических состояний, что вследствие этого обществовед не может быть удовлетворен наблюдением социальных процессов просто как последовательности «внешним образом связанных между собой» событий и что установление корреляций или даже универсальных связей в этой последователь­ности событий не может быть его конечной целью. Напротив, он должен конструировать «идеальные типы», или «модели мотива­ций»,— термины, в которых он стремится «понять» явное социальное поведение, относя побудительные причины поведения на счет включенных в него действующих лиц. Если я правильно понял критику профессора Нагеля, он утверждает следующее.

1. Эти побудительные причины недоступны чувственному восприятию. Это следует из того, что обществовед должен мысленно идентифицировать себя с участниками наблюдаемого действия и видеть ситуацию, с которой они столкнулись как действующие лица, так, как видят ее они сами. Однако несомнен­но, что нам вовсе не нужно испытывать психические переживания других людей для того, чтобы знать, что они у них есть, или предсказывать их явное поведение.

2. Ссылка на эмоции, установки и намерения в качестве объяснения явного поведения есть двойное допущение: предпола­гается, что участники некоторого социального процесса находятся в определенном психическом состоянии; предполагается опреде­ленная последовательность таких состояний, а также последова­тельность таких состояний и явного поведения. Тем не менее ни одно из психических состояний, которые мы представляем себе в качестве объектов нашего исследования, в действительности такими характеристиками обладать не может, и даже если бы эти наши ссылки на. психические состояния были корректны, ни одно из явных действий, которые якобы вытекают из этих состояний, не может показаться нам понятным или разумным.

3. Наше «понимание» природы и действия человеческих мотивов и их перехода в иное поведение - не является более адекватным, чем наше понимание «внешних» причинных связей. Если через «значащие связи» мы утверждаем только, что отдельное действие есть частный случай модели поведения людей, проявляющегося в различных обстоятельствах, и что поскольку некоторые из соответствующих обстоятельств реализуются в дан­ной ситуации, можно ожидать, что определенная форма этой модели проявится, когда не будет непреодолимой пропасти, отделяющей такие объяснения от тех, которые предполагают «внешнее» знание причинных связей. Получать знания о действи­ях людей на основании данных об их явном поведении так же возможно, как возможно обнаруживать и познавать атомный состав воды на основе данных о физическом и химическом поведении этого вещества. Поэтому неприятие «объективной», или «бихевиористской», общественной науки сторонниками точки зрения, согласно которой задачей общественных наук является обнаружение «значащих связей», лишено оснований.

Но я вынужден не согласиться с выводами Нагеля и Гемпеля по ряду вопросов фундаментального порядка. Я позволю себе начать с краткого изложения не менее важных вопросов, по которым я полностью с ними согласен. Я согласен с профессором Нагелем в том, что всякое эмпирическое знание предполагает процесс контролируемого вывода, что его результаты должны быть изложены в форме утверждения, проверить которое может всякий, кто готов сделать это посредством наблюдения, хотя я, в противоположность профессору Нагелю, не считаю, что это наблюдение должно быть чувственным наблюдением в строгом смысле этого слова. Более того, я согласен с ним, что в эмпириче­ских науках под «теорией» понимается формулировка опреде­ленных отношений между рядом переменных величин в терминах, в которых может быть объяснен довольно обширный класс эмпирически установленных зависимостей. Кроме того, я полно­стью согласен с его заявлением о том, что ни тот факт, что в общественных науках всеобщность этих зависимостей имеет довольно узко ограниченный характер, ни тот факт, что они позволяют делать предсказания лишь в довольно ограниченной степени, не составляют главного различия между общественными и естественными науками, так как многие отрасли последних проявляют те же самые свойства. Как я попытаюсь показать в дальнейшем, мне кажется, что профессор Нагель не понимает постулата Макса Вебера о субъективной интерпретации. Как бы то ни было, он был прав, утверждая, что метод, требующий, чтобы ученый-наблюдатель отождествлял себя с исследуемым социаль­ным агентом в целях понимания его мотивов, или метод, требующий отбора изучаемых фактов и их интерпретации в личной системе ценностей отдельного наблюдателя, приведут лишь к неконтролируемому частному и субъективному отражению человеческих действий в голове этого отдельного исследователя, но никогда не приведут к научной теории Но я не знаю ни одного представителя общественных наук крупного масштаба, который когда-либо защищал бы концепцию субъективности, подобную той, которую подвергает критике профессор Нагель. Наверняка, это не было позицией Макса Вебера.

Я считаю также, что осознать эту жизненно важную для обществоведов мысль нашим авторам помешала лежащая в основании их рассуждений философия сенсуалистического эмпиризма, или логического позитивизма, отождествляющая опыт с чувственным наблюдением и предполагающая, что единственной альтернативой контролируемому и, следовательно, объективному чувственному наблюдению является наблюдение субъективное и, следовательно, неконтролируемая и неверифицируемая интроспек­ция. Здесь не место возобновлять старый спор, связанный с неявными метафизическими допущениями этой лежащей в основании их рассуждений философии. С другой стороны, для того чтобы разъяснить свою собственную позицию, мне следовало бы подробно изложить некоторые принципы феноменологии. Вместо этого я намерен отстаивать несколько довольно простых положений.

1. Основная задача общественных наук—получать упорядо­ченное знание социальной реальности. Под термином «социальная реальность» я понимаю всю совокупность объектов и событий внутри социокультурного мира как опыта обыденного сознания людей, живующих своей повседневной жизнью среди себе подобных и связанных с ними разнообразными отношениями интеракции. Это мир культурных объектов и социальных институ­тов, в котором все мы родились, внутри которого мы должны найти себе точку опоры и с которым мы должны наладить взаимоотношения. С самого начала мы, действующие лица на социальной сцене, воспринимаем мир, в котором мы живем,— и мир природы, и мир культуры — не как субъективный, а как интерсубъективный мир, т. е. как мир, общий для всех нас, актуально данный или потенциально доступный каждому, а это влечет за собой интеркоммуникацию и язык.

2. Все формы натурализма и логического эмпиризма просто принимают на веру эту социальную реальность, которая, собст­венно, и является предметом изучения в общественных науках. Интерсубъективность, интеракция, интеркоммуникация и язык просто предполагаются как неявное основание этих теорий. Считается, что обществовед уже решил все свои фундаментальные проблемы до того, как начинается научное исследование. Как подчеркнул Дьюи с ясностью, достойной этого выдающегося философа, всякое исследование начинается и заканчивается внутри социально-культурной среды; разумеется, профессор Нагель полностью отдает себе отчет в том факте, что наука и ее саморегулирующийся процесс есть социальное предприятие. Но требование описания и объяснения человеческого поведения в терминах контролируемого чувственного наблюдения резко останавливается перед описанием и объяснением процесса, посредством которого ученый В контролирует и верифицирует полученные путем наблюдения данные ученого А и сделанные им выводы. Для этого В должен знать, что наблюдал А, какова цель его исследования, почему он решил, что наблюдаемый факт заслуживает наблюдения, имеет отношение к научной проблеме, например, и т. п. Такое знание обычно называется пониманием. Объяснение того, как возможно такое взаимопонимание людей, остается задачей обществоведа. Но каким бы ни было его объяснение, ясно одно: такое интерсубъективное понимание между ученым В и ученым А проистекает не из наблюдения ученым В за явным поведением ученого А и не из интроспекции, проделанной ученым В, и не в результате отождествления В с А. Как показал Феликс Кауфман, на языке логического позитивизма это означает, что так называемые протокольные предложения о физическом мире имеют совершенно иное качество, чем протокольные предложения о психофическом мире.

3. Отождествление опыта, и опыта явных действий в частности, с чувственным наблюдением вообще (именно это и предлагает Нагель) исключает из возможного исследования целый ряд областей социальной реальности.

а) Даже идеально чистый бихевиоризм, как было отмечено, например, Джорджем Г. Мидом может объяснить лишь поведение наблюдаемого, но не ведущего наблюдение бихевиориста.

б) Одно и то же явное поведение (например, какая-нибудь пышная процессия, запечатленная кинокамерой) может иметь совершенно различное значение для исполнителей. Едва ли ученого-обществоведа будут интересовать сами по себе военные действия, меновая торговля, прием дружественного посла или еще что-нибудь в этом роде.

в) Более того, понятие человеческого действия, как с точки зрения здравого смысла, так и с точки зрения общественных наук, включает в себя также и то, что может быть названо «негативным действием», т. е. намеренное воздержание от действия, которое, конечно же, не поддается чувственному наблюдению. Так, например, непродажа определенного товара по определенной цене с экономической точки зрения, несомненно, является действием, так же как и продажа этого товара.

г) Далее, как показал У. И. Томас социальная реальность содержит в себе элементы веры и убеждения, которые реальны, поскольку так их определяют участники, и которые ускользают от чувственного наблюдения. Для жителей Салема в XVII столетии колдовство было не обманом, а элементом их социальной реальности, и вследствие этого оно является предметом изучения для общественной науки.

д) Наконец, и это самое важное, требование чувственного наблюдения явного человеческого поведения берет в качестве модели отдельный и сравнительно небольшой сектор социального мира, т. е. те ситуации, в которых индивидуальное действие предстает перед наблюдателем, что называется, «лицом к лицу». Но существует множество других областей социального мира, в которых ситуации подобного рода не превалируют. Если мы опускаем письмо в почтовый ящик, мы предполагаем, что анонимные люди, именуемые почтальонами, совершат ряд дей­ствий, известных нам и не наблюдаемых нами, так что адресат, быть может, тоже нам неизвестный, получит послание и прореаги­рует таким образом, что это тоже ускользнет от нашего чув­ственного наблюдения; результат же всего этого будет тот, что мы получим книгу, которую заказывали. Или если я читаю статью, в которой говорится, что Франция опасается перевооружения Германии, то я отлично понимаю, о чем речь, и для этого мне не нужно знать ни француза, ни немца, не говоря уже о наблюдении за их явным поведением.

В своей повседневной жизни люди имеют обыденное знание этих различных сфер социального мира, в котором они живут. Это знание не является лишь фрагментарным, хотя и ограничено преимущественно определенными участками этого мира, а также часто непоследовательно и представляет все степени ясности и отчетливости, начиная с глубокого понимания, или, в терминах Джемса, «знания о», до «ознакомительного знания», или простой осведомленности, и кончая слепой верой в вещи, которые принимаются как само собой разумеющееся. Здесь имеются значительные различия между различными людьми и различными социальными группами. Но несмотря на все эти. недостатки, обыденного знания повседневной жизни достаточно, чтобы наладить взаимоотношения с людьми, культурными объектами, социальными институтами, т.е. с социальной реальностью. Это так потому что мир (и природный, и социальный) с самого начала является интерсубъективным и, как будет показано ниже, наше знание о нем так или иначе социализировано. Более того, социальный мир с самого начала является миром значений. Другой человек воспринимается не как организм, а как такой же человек, а его явное поведение воспринимается не как событие в пространстве и времени внешнего мира, а как действия такого же человека, как и мы. Мы, как правило, «знаем», что делает Другой, ради чего он это делает, почему он делает это именно в данное время и в данных конкретных обстоятельствах. Это означает, что мы воспринимаем действия другого человека с точки зрения мотивов и целей. И точно так же мы воспринимаем культурные объекты с точки зрения человеческого действия, результатом которого они являются. Инструмент, например, не воспринимается как вещь во внешнем мире, каковой, конечно же, он тоже является, а с точки зрения цели, ради которой он был изготовлен более или менее анонимными людьми и его возможного использования другими людьми.

Тот факт, что в обыденном мышлении мы принимаем на веру наши актуальные или потенциальные знания о значении человече­ских действий и их результатов, является, я думаю, именно тем, что ученые-обществоведы хотят выразить, когда говорят о пони­мании, или Verstehen, как технике, имеющей дело с человеческими действиями. Verstehen — это не метод, используемый в общественных науках, а особая форма опыта, в которой обыденное сознание получает знание о социально-культурном мире. Оно не имеет ничего общего с интроспекцией; это результат процессов познания или окультуривания тем же путем, что и повседневный опыт так называемого природного мира. Более того, Verstehen — это, вне всяких сомнений, личное дело наб­людателя, который не может быть проконтролирован посредством опыта других наблюдателей. По крайней мере он поддается контролю лишь в той степени, в какой личные чувственные восприятия индивида поддаются контролю любого другого индивида в определенных условиях. Например, при слушании дела в суде присяжных, где обвиняемый показал «злой умысел» или «намерение» убить человека, т.е. мог знать о последствиях своего поступка, и т. д. Здесь мы имеем даже определенный «Устав судопроизводства», заканчивающийся «процедурными правила­ми» в юридическом смысле и своего рода верификацией полученных данных, которые являются результатами Verstehen Апелляционного суда и т.д. Более того, прогнозы, основанные на Verstehen, пользуются большим успехом в обыденном соз­нании. То, что должным образом проштампованное и адресованное письмо, опущенное в почтовом ящике в Нью-Йорке, будет получено адресатом в Чикаго,— нечто большее, чем просто счастливая случайность.

Тем не менее как защитники, так и критики Verstehen утверждают, и не без оснований, что Verstehen «субъективно». К сожалению, однако, этот термин употребляется каждой из спорящих сторон в различном смысле. Критики понимания называют его субъективным потому, что, как они полагают, понимание мотивов действий другого человека зависит от личной, неконтролируемой и неверифицируемой интуиции наблюдателя или относится к его личной системе ценностей. А такие социологи, как Макс Вебер, называют Verstehen субъективным потому, что его целью является выяснение того, какое «значение» придает субъект своему действию, в противоположность тому значению, которое имеет его действие для его партнера или для нейтрального наблюдателя. Из этого вытекает знаменитый постулат Макса Вебера о субъективной интерпретации, о котором подробнее будет сказано ниже. Вся дискуссия страдает от неспособности провести четкое различие между Verstehen, как: 1) формой опыта обыден­ного познания человеческого поведения; 2) эпистемологической проблемой; 3) специфическим методом общественных наук.

До сих пор мы концентрировали свое внимание на Verstehen как на способе, с помощью которого обыденное сознание находит свое место в социальном мире и налаживает свои взаимоотноше­ния с ним. В то время как эпистемологический вопрос стоит так: «Как возможно такое понимание, или Verstehen?» Используя изречение Канта, сделанное, правда, в другом контексте, скажу, что это «скандал в философии», что до сих пор удовлетворитель­ного решения проблемы нашего познания другого сознания и в связи с этим интерсубъективности нашего опытного исследова­ния как природного, так и социально-культурного мира не было найдено и что на протяжении весьма длительного времени эта проблема вообще ускользала от внимания философов. Но решение этой очень трудной проблемы философской интерпретации связано как раз с тем, что в первую очередь принимается на веру в нашем обыденном сознании и практически решается без каких-либо затруднений в каждом из наших повседневных действий. А так как человек рожден матерью, а не выведен в пробирке, то опыт существования других людей и значение их действий, конечно же, являются первым и наиболее изначальным эмпириче­ским наблюдением.

С другой стороны, такие разные философы, как Джемс, Бергсон, Дьюи, Гуссерль и Уайтхед, согласны в том. что обыденное знание повседневной жизни является несомненной, но всегда сомнительной предпосылкой, в пределах которой начина­ется исследование и в пределах которой оно только и может быть доведено до конца. Именно этот Lebenswelt, как назвал его Гуссерль, является источником всех научных и даже логических понятий; это социальная среда, в рамках которой, согласно Дьюи, возникают непонятные ситуации, которые в процессе исследова­ния должны быть трансформированы в обоснованные утвержде­ния; а Уайтхед отметил, что цель науки — выработать теорию, которая согласовывалась бы с опытом путем объяснения идеальных объектов, конструируемых здравым смыслом, посредством мыслительных конструкций, или идеальных объектов науки. Все эти мыслители единодушны в том, что любое знание о мире, как в обыденном сознании, так и в науке, включает в себя мыслитель­ные конструкции, синтез, обобщение, формализацию, идеализа­цию, специфичные для соответствующего уровня организации мысли. Например, понятие природы, с которым имеют дело естествоиспытатели, является, как показал Гуссерль, идеализиро­ванной абстракцией из Lebenswelt, абстракцией, которая, конечно же, с необходимостью включает в себя людей с их личной жизнью и все объекты культуры, которые возникают как таковые в практической человеческой деятельности. Однако именно этот слой Lebenswelt, от которого должны абстрагироваться естество­испытатели, и есть социальная реальность, которую должны изучать общественные науки.

Такое понимание проливает свет на некоторые методологиче­ские проблемы, специфичные для общественных наук. Прежде всего из этого явствует: предположение о том, что строгое проведение принципов формирования понятия и теории, превали­рующих в естественных науках, приведет к надежному знанию социальной реальности, внутренне противоречиво. Если теория и могла бы быть развита на таких принципах (т.е. в форме идеально чистого бихевиоризма, а это, конечно, возможно себе представить), то она ничего не сказала бы о социальной реальности как опыте повседневной жизни людей. Как говорит сам профессор Нагель, она была бы слишком абстрактной, и ее понятия, несомненно, имели бы весьма отдаленное отношение к очевидным и характерным особенностям любого общества. С другой стороны, теория, направленная на объяснение социаль­ной реальности, должна развивать особые, незнакомые есте­ственным наукам схемы для того, чтобы согласовываться с повседневной практикой социального мира. Это то, чем в действительности занимаются все науки о человеке — экономи­ка, социология, юридические науки, лингвистика, культурная антропология и др.

Такое положение дел базируется на том факте, что в структуре идеальных объектов, или мыслительных конструкций, сформиро­ванных общественными науками, и идеальных объектов, сформи­рованных естественными науками, имеется существенное разли­чие. Именно естествоиспытатель и никто другой призван в со­ответствии с процедурными правилами своей науки определить сферу наблюдения, а также факты, данные и события, имеющие отношение к его проблеме или непосредственной исследователь­ской задаче. Причем эти факты и события не выбраны заранее, а сфера наблюдения не является заранее интерпретированной. Мир природы в том виде, как он исследуется естествоиспытателем, ничего не «значит» для молекул, атомов и электронов. Но сфера наблюдения обществоведа — социальная реальность — имеет спе­цифическое значение и конкретную структуру для людей, живущих, действующих и думающих в ее пределах. Серией конструкций обыденного сознания они заранее выбирают и ин­терпретируют этот мир, который они воспринимают как реаль­ность их повседневной жизни. Это и есть те идеальные объекты, которые определяют их поведение, мотивируя его. Идеальные объекты, сконструированные обществоведом для познания этой социальной реальности, должны извлекаться из идеальных объектов, сконструированных обыденным сознанием людей, живу­щих своей повседневной жизнью в своем социальном мире. Таким образом, теоретические конструкции естественных наук, если можно так выразиться, являются конструкциями второй степени, т.е. конструкциями конструкций, созданных действующими лица­ми на социальной сцене, чье поведение обществовед должен наблюдать и объяснять в соответствии с принципами своей науки.

Таким образом, исследование основных принципов, в соответ­ствии с которыми человек в повседневной жизни организует свой опыт и, в частности, опыт социального мира, является первосте­пенной задачей методологии общественных наук. Здесь не место останавливаться на процедурах феноменологического анализа так называемой естественной установки, посредством которой это может быть сделано. Мы вкратце упомянем лишь некоторые проблемы, имеющие отношение к этому вопросу.

Мир, как было показано Гуссерлем, с самого начала воспринимается как форма повседневности, в донаучном мышле­нии повседневной жизни он воспринимается в форме типичности. Уникальные объекты и события, данные нам в уникальном аспекте, являются уникальными в пределах горизонта типичной осведомленности, или предварительного знакомства. Существуют горы, деревья, животные, собаки, в частности ирландские сеттеры, и среди них мой ирландский сеттер Ровер. Я могу рассматривать Ровера как уникального индивида, моего незаменимого друга и товарища, или же как типичный случай «ирландского сеттера», «собаки», «млекопитающего», «животного», «организма» или «объекта внешнего мира». Исходя из этого можно показать, что свойства и качества данного объекта или явления — будь то индивидуально-уникальное или типичное явление — зависят от моего актуального интереса и системы сложно переплетенных уместностей, от моей практической или теоретической «насущной проблемы». Эта «насущная проблема» в свою очередь возникает из обстоятельств, с которыми я сталкиваюсь ежеминутно, в каждый момент моей повседневной жизни и которые я решил назвать моей биографически определенной ситуацией. Таким образом, типизация зависит от моей «насущной проблемы», для определения и решения которой этот тип бил образован. Далее можно показать, что по крайней мере один аспект биографически и ситуационно определенных систем интересов и уместностей субъективно переживается в обыденном сознании повседневной жизни как система мотивов действия, выбора, который надо сделать, намерений, которые надо осуществить, целей, которые должны быть достигнуты. Именно это понимание действующим лицом зависимости мотивов и целей его действий от его биографически определенной ситуации имеет в виду обществовед, когда говорит о субъективном значении, которое действующее лицо приписывает своему действию или с которым оно его связывает. Это означает, что, строго говоря, действующий человек, и только он один, знает, что он делает, почему он это делает, а также где и когда его действие начинается и заканчива­ется.

Но мир повседневной жизни с самого начала является также и социально-культурным миром, где я связан многочисленными связями с другими людьми, которые либо близко знакомы мне, либо вовсе со мной незнакомы. В определенной степени, достаточной для многих практических целей, я понимаю их поведение, если понимаю их мотивы, цели, предпочтения и планы, возникающие в их биографически определенных ситуациях. Однако только в особых ситуациях, и к тому же лишь частично, могу я воспринять мотивы других людей, их цели и т.д., короче, те субъективные значения, которые они придают своим действиям в их уникальности. Я могу, однако, воспринять их в их типичности. Для этого я конструирую модели типичных мотивов и целей действующих лиц, даже их личных позиций, частным случаем которых как раз и является их актуальный поступок. Эти типические модели поведения других людей становятся в свою очередь мотивами моих собственных действий, и это ведет к феномену самотипизации, хорошо известному обществоведам под всевозможными наименованиями.

Здесь я показываю происхождение в обыденном сознании повседневной жизни так называемых конструктивных, или идеаль­ных, типов, понятие, которое в качестве инструмента обще­ственных наук было проанализировано профессором Гемпелем в такой отчетливой форме. Но по крайней мере на уровне здравого смысла конструирование этих типов не включает в себя ни интуицию, ни теорию, если мы понимаем эти термины в значении гемпелевской формулировки. Как мы увидим, существуют также и другие виды идеальных, или конструктивных, типов, образо­ванные обществоведами, которые имеют совершенно другую структуру и действительно включают в себя теорию. Но Гемпель не провел различия между этими двумя разновидностями идеальных типов.

Далее, мы вынуждены утверждать, что обыденное знание повседневной жизни с самого начала социализировано во многих отношениях.

Во-первых, оно структурно социализировано, так как основано на фундаментальной идеализации, что если я поменяюсь местами с другим человеком, то буду воспринимать ту же самую часть мира, по существу, в той же перспективе, что и он; наши специфические биографические обстоятельства становятся для всех практических целей иррелевантными.

Во-вторых, оно генетически социализировано, потому что большая часть нашего знания (как его содержание, так и особые формы типизации, в которые оно организовано) имеет социальное происхождение и дана в социально санкционированных терминах.

В-третьих, оно социализировано в смысле социальной класси­фикации знания. Каждый индивид, познающий только часть мира, и общее знание той же самой части мира различаются по степени ясности, отчетливости, осведомленности или просто веры.

Эти принципы социализации обыденного знания, и в частности социальной классификации знания, объясняют по крайней мере частично, что обществовед имеет в виду, говоря о структурно-функциональном подходе к изучению человеческого поведения. Концепция функционализма — по крайней мере в современных общественных науках — происходит не из биологической теории функционирования организма, как считает Нагель. Она относится к социально классифицированным конструкциям моделей ти­пичных мотивов, целей, личностных позиций, которые инвариантны и, следовательно, интерпретируются как функции структуры самой социальной системы. Большинство этих взаимосвязанных моделей поведения стандартизированы и институционализированы, т.е. их типичность социально оправдана законом, фольклором, правами и обычаями, и большинство из них используется в обыденном и научном мышлении в качестве схем интерпретации человеческо­го поведения.

Вот очень приблизительный очерк некоторых главных осо­бенностей конструкций, включенных в повседневный опыт обы­денного сознания интерсубъективного мира, который называется Verstehen. Как было сказано выше, они представляют собой конструкции первого уровня, на которых должны надстраиваться конструкции второго уровня, конструкции общественных наук. Но здесь-то и возникает главная проблема. С одной стороны, как было показано, конструкции первого уровня, конструкции здраво­го смысла, относятся к субъективным элементам, т.е. Verstehen действий действующего лица с его точки зрения. Следовательно, если общественные науки действительно направлены на объясне­ние социальной реальности, то научные конструкции второго уровня такжe должны включать в себя ссылку на субъективное значащее действие, т.е. на значение, которое действие имеет для действующего. Я думаю, это и есть то, что Макс Вебер подразуме­вал под своим знаменитым постулатом о субъективной интерпре­тации, Которая до сих пор действительно наблюдалась в теорети­ческой конструкции всех общественных наук. Постулат о субъ­ективной интерпретации должен быть понят в том смысле, что все научные объяснения социального мира могут и в определенном смысле должны ссылаться на субъективное значение действий людей, из которых берет начало социальная реальность.

С другой стороны, я соглашался с утверждением профессора Нагеля, что общественные науки, как и все эмпирические науки, должны быть объективными в том смысле, что их утверждения подлежат контролируемой верификации, и не должны ссылаться на личный неконтролируемый опыт.

Как возможно примирить эти противоречивые на первый взгляд принципы? Действительно, самый серьезный вопрос, на который методология общественных наук должна дать ответ, состоит в следующем: как возможно сформировать объективные понятия и объективно верифицируемую теорию субъективно значащих структур? Основной тезис, что понятия, формируемые общественной наукой, являются конструкциями конструкций, образованных в обыденном сознании действующих на социальной сцене людей, имеет свое объяснение. Научные конструкции второго уровня, построенные в соответствии с процедурными правилами, действительными для всех эмпирических наук, явля­ются объективными, идеально-типическими конструкциями и как таковые — конструкциями другого рода по сравнению с кон­струкциями первого уровня — конструкциями обыденного созна­ния, над которыми они должны надстраиваться. Эти теоретиче­ские системы содержат в себе общие гипотезы, которые могут быть подвержены испытанию в смысле определения профессора Гемпеля. Эта схема использовалась обществоведами, имеющими дело с теорией, задолго до того, как это понятие было сформули­ровано Максом Вебером и развито его школой.

Прежде чем описать некоторые характерные черты этих научных конструкций, рассмотрим вкратце особое отношение обществоведа-теоретика к социальному миру в противополож­ность действующему лицу на социальной сцене. Ученый-теоре­тик — как ученый, а не как человек (которым он, конечно же, тоже является) — не включен в наблюдаемую ситуацию, которая представляет для него не столько практический, сколько познава­тельный интерес. Система уместностей, определяющих обыденную интерпретацию в повседневной жизни, возникает в биографиче­ской ситуации наблюдателя. Решив стать ученым, обществовед заменил свою личную биографическую ситуацию тем, что вслед за Феликсом Кауфманом я назову научной ситуацией. Проблемы, которые перед ним стоят, не должны иметь никакого значения для человека в мире и наоборот. Любая научная проблема определена фактически существующим положением дел в соответствующей науке, и ее решение должно быть достигнуто в соответствии с процедурными правилами этой науки, которые, помимо всего прочего, гарантируют контроль и верификацию выдвинутого решения. Научная проблема, будучи поставленной однажды, одна определяет, что для ученого будет уместно и какую понятийную структуру ему следует использовать. Это и ничто иное, как мне кажется, имел в виду Макс Вебер, когда постулировал объ­ективность социальных наук, их независимость от ценностных моделей, которые определяют или должны определять поведение действующих лиц на социальной сцене.

Как поступает обществовед? Он наблюдает определенные факты и события социальной реальности, относящиеся к человеческому поведению, и конструирует типические модели поведения или образа действий, которые он наблюдал. Вслед за этим он упорядочивает эти типические модели поведения некого идеально­го действующего лица (или действующих лиц), которые, как он себе представляет, наделены сознанием. Однако это сознание ограничено таким образом, что не содержит в себе ничего, кроме элементов, относящихся к представлению моделей наблюдаемого образа действий. Таким образом, он приписывает этому вообра­жаемому сознанию ряд типичных идей, намерений, целей, которые принимаются инвариантными в предполагаемом сознании вообра­жаемой модели поведения. Этот гомункулус, или марионетка, взаимосвязан в предполагаемых моделях интеракции с другими гомункулусами, или марионетками, сконструированными подоб­ным же образом. Среди этих гомункулусов, которыми общество­вед заселяет свою модель социального мира повседневной жизни, мотивы, цели, роли — вообще, системы зависимостей — распреде­лены так же, как научные проблемы, требующие проверки. Однако, и это самое важное, эти конструкции, вне всяких сомнений, не являются произвольными. Они требуют логической последовательности и адекватности. Последнее означает, что каждое понятие в подобной научной модели человеческого действия должно быть сконструировано таким образом, что человеческое действие, осуществленное в реальном мире индиви­дуальным действующим лицом и обозначенное типической кон­струкцией, было бы понятно как самому действующему лицу, так и другому человеку в терминах обыденного сознания повседневной жизни. Выполнение требования логической последовательности гарантирует объективную действительность идеальных объектов, сконструированных обществоведом; выполнение требования адек­ватности гарантирует их совместимость с конструкциями повсед­невной жизни.

Далее, обстоятельства, при которых работает такая модель, могут меняться, т.е. как изменившаяся может восприниматься ситуация, с которой марионетки должны встретиться, но не набор мотивов и целей, составляющих единственное содержание их сознания. Я могу, например, сконструировать модель производите­ля, действующего в условиях свободной конкуренции, и модель производителя, действующего при картельных ограничениях, а потом сравнить выпуск одного и того же товара одной и той же фирмой в двух моделях. Таким образом, возможно предсказать, как такая марионетка или система марионеток поведет себя в определенных обстоятельствах, и обнаружить определенные «детерминированные отношения между рядом переменных, в тер­минах которых ... эмпирически установленные регулярности ... мо­гут быть объяснены». Однако это и есть определение теории, которое дает профессор Нагель. Легко заметить, что каждый шаг в конструировании и использовании научных моделей может быть верифицирован путем эмпирического наблюдения при условии, что мы не ограничиваем это понятие чувственным восприятием; объектов и явлений внешнего мира, а включаем в него опытную форму, посредством которой обыденное сознание в повседневной жизни понимает человеческие действия и их результаты с точки зрения основных мотивов и целей. В заключение можно сделать два кратких замечания.

Во-первых, ключевым понятием базисной философской пози­ции натурализма является так называемый принцип непрерывно­сти, хотя остается под вопросом, означает ли этот принцип непрерывность существования, или анализа, или умственного критерия проверки, при котором работают модели. Мне кажется, что этот принцип непрерывности в любой из этих различных интерпретаций соответствует охарактеризованной схеме обще­ственных наук, которая устанавливает непрерывность даже между практикой повседневной жизни и концептуализацией обще­ственных наук.

Во-вторых, несколько слов о проблеме методологического единства эмпирических наук. Мне кажется, что обществовед может согласиться с утверждением, что принцип различия между общественными и естественными науками не следует искать в различной логической закономерности, управляющей каждой из этих отраслей знания. Но это не означает признания того, что общественные науки должны отказаться от специфических схем, которые они используют для изучения социальной реальности, ради идеального единства методов, на котором основано совер­шенно недопустимое утверждение, что только методы, используе­мые естественными науками, и в частности физикой, являются единственно научными. Насколько мне известно, представителями движения за «единство науки» до сих пор не было сделано ни одной серьезной попытки решить или хотя бы поставить вопрос о том, не являются ли методологические проблемы естественных наук в их сегодняшнем состоянии лишь частным случаем более общей, до сих пор не изученной проблемы, как вообще возможно научное знание и каковы его логические и методологические предпосылки. Лично я убежден, что феноменологическая филосо­фия подготовила почву для такого исследования. Его результат покажет, что специфические методологические схемы, созданные обществоведами для более глубокого познания социальной реальности, являются более подходящими для открытия общих принципов, присущих всему человеческому знанию, чем анало­гичные схемы, разработанные в рамках естественных наук.






Сейчас читают про: