double arrow
Эстония. В Эстонии так же, как и в большинстве советских нерусских республиках, осуществляется планомерное «разбавление» коренного населения пришлым

В Эстонии так же, как и в большинстве советских нерусских республиках, осуществляется планомерное «разбавление» коренного населения пришлым. В результате такой политики эстонцы, составляющие в независимой Эстонии 88,2% населения, в 1979 г. составляли лишь 64,7% населения советской Эстонии.

В эпоху реформ Хрущева (вторая половина 50-х - начало 60-х годов) у эстонцев возникли некоторые надежды на будущее своего народа и национальной культуры. Эти надежды питались реабилитацией жертв сталинизма, программой благосостояния, принятой КПСС в 1961 г., обещаниями большей автономии национальным республикам, ориентаций на более культурную и современную экономику (вместе с расширением производства товаров широкого потребления), некоторым пробуждением эстонской национальной культуры после сталинского пресса. Многие надеялись направить развитие в сторону»социализма с человеческим лицом", заменить клику русских бюрократов и обрусевших, родившихся в Советском Союзе эстонцев национальными руководящими кадрами, которые руководили бы экономикой разумнее, с учетом местных интересов.

Первый секретарь ЦК компартии Эстонии Иван Кэбин добился для Эстонии негласного особого положения «опытного участка» национальной политики центрального правительства с «режимом наибольшего благоприятствования». Так, выпускаемая в Эстонии продукция сначала шла на удовлетворение нужд самой Эстонии и лишь излишки вывозились. Специалисты, получившие образование в Эстонии, оставались работать здесь же. Сохранению национальных кадров способствовало преподавание на эстонском языке не только в школах, но и в вузах, что резко сокращало приток студентов из других частей СССР.




Видимо, именно в связи с этим особым положением Эстонии до середины 60-х годов здесь не прослеживается ни подпольного, ни открытого общественных движений, противостоящих властям.

Как мне объяснил в 1961 г. мой друг эстонец (директор НИИ, член партии), «московские начальники не знают эстонского языка». Это давало некоторую свободу в системе образования и облегчало «протаскивание» в книги и журналы тем и концепций, немыслимых в русскоязычной печатной продукции. Так, в эстонской энциклопедии, вышедшей в 60-х годах, были статьи о Троцком, Бухарине и т.д. с вполне приличным текстом, что в аналогичных русских изданиях было невозможно. Эстонские интеллигенты ценили возможность пусть урезанного общения, но с широкой читательской средой, и не хотели рисковать этой возможностью ради участия в самиздате, где можно быть полностью откровенным, но путь к читателю куда более сложен и читательская аудитория неизмеримо уже, чем у официальных изданий, не говоря уж об опасности ареста. Возможно, этим объясняется, что до середины 70-х годов самиздат в Эстонии был очень беден - циркулировали лишь отдельные статьи и обращения, как правило, анонимные или под псевдонимами, что снижало их политическое и нравственное влияние.



Уже в конце 60-х годов произошел резкий поворот назад, в сторону строгого и жесткого централизма, основанного на принципе: интересы империи превыше всего

Во второй половине 70-х годов резко ухудшилось и экономическое положение в Прибалтийских республиках, где уровень жизни был выше, чем в основной части СССР. Общее ухудшение продовольственного снабжения побудило «московских начальников» вывозить из Прибалтики все большую часть производимой здесь сельскохозяйственной продукции. Одновременно ужесточилась и языковая политика: внедрение русского языка в систему образования и во все новые сферы жизни было усилено во всех нерусских республиках, в том числе и в Эстонии. Все это обострило сознание того факта, что Эстония является оккупированной страной и усилило неприязнь к оккупантам.

В 1970 г. в Эстонии было три политических процесса: суд над Вилли Саарте, суд над четырьмя эстонцами (Лапп, Высу, Паулюс и Кыйв) за попытку создания эстонской национальной партии, а также суд над офицерами Балтийского флота (Г. Гаврилов, Г. Парамонов, Косырев) - за участие в подпольном «Союзе борьбы за политические права». [9] В 1975 г. состоялся суд над пятью участниками подпольной организации «Эстонское демократическое движение». Члены «Союза за демократические права» - все русские, из пяти судимых членов ЭДД двое, и притом ведущие фигуры - неэстонцы (Сергей Солдатов - русский, Артем Юскевич - украинец). Вероятно, хотя организация называлась «Эстонское демократическое движение», упор был не на национальную идею, а на демократическую.

В конце 1970-х – широкое распространение самиздата.

В молодежном движении Эстонии наряду с демократической обнаружилась и экстремистская тенденция. В конце 70-х годов в Таллинне возникла вооруженная группа сопротивления оккупации. Ее возглавил Имре Аракас (1945 г.р.). Чтобы вооружиться, группа Аракаса предприняла ограбление склада добровольного спортивного общества «Динамо». В начале 1979 г. Аракас был арестован по обвинению в бандитизме. Во время суда над ним его вооруженные сторонники ворвались в зал и освободили своего вожака. В середине 1979 г. Аракас обстрелял машину первого секретаря ЦК КПЭ А. Вайно, однако тот остался невредим. В конце 1979 г. Аракас был арестован и приговорен к 12 годам заключения. Группа Аракаса - единственный случай вооруженной подпольной организации в Прибалтике с 70-х годов. За этим исключением движение имеет мирный характер.

Сдвиг в настроениях «лояльных» эстонцев можно датировать очень точно - началом 1980 г. В январе под протестом против советского вторжения в Афганистан вместе с М. Никлусом поставил свою подпись Юри Кукк, принадлежавший к научному истэблишменту Эстонии. Кукк сам передал это письмо иностранным корреспондентам в Москве.

Еще одно проявление гражданского сопротивления эстонцев совместно с литовцами и латышами, в октябре 1981 г., где из 38 подписавшихся прибалтов 16 были эстонцами, - требование превратить в безъядерную зону не только Скандинавские страны (чего добивалось советское правительство), но и прибалтийские республики.

Имеются и другие свидетельства, что «благополучные» эстонцы стали решительнее поддерживать своих соотечественников-диссидентов. Так, замысел властей относительно Кукка был - объявить его душевнобольным, чтобы он не воспринимался как носитель настроений эстонской интеллигенции и чтобы избежать рискованного судебного процесса. Однако трижды экспертные комиссии, проведенные в Эстонии, признали Кукка нормальным. После этого не решились поставить другой диагноз и психиатры в Московском институте им. Сербского. Очень мягкий, по советским стандартам, приговор Кукку - 2 года лагеря общего режима - показал стремление властей не ссориться с эстонским истэблишментом.

В 80-е годы к прежним формам «бытового» национализма (отказ отвечать по-русски, объявления на дверях ресторанов и кафе на русском языке «нет свободных мест» и т.п.) добавилась и такая как выстрелы из охотничьего ружья по портрету Брежнева. В июне 1982 г. за это были осуждены на лагерные сроки три «номенклатурных» эстонца - руководящие работники мясокомбината в городе Выха.

Церковь в Эстонии не откликнулась сколько-нибудь заметно на оживление национально-демократического движения. Большинство эстонцев принадлежит к лютеранской церкви (250 тысяч прихожан). Эта церковь испытывала суровые гонения после войны как «немецкая». Сейчас она входит во Всемирный совет церквей и поддерживает тесные связи со своими единоверцами в Финляндии. Лютеранская церковь, в отличие от баптистской, пятидесятнической и некоторых других протестантских церквей, не имеет незарегистрированных общин, независимое поведение которых сдерживало бы нажим властей. Поэтому лютеранская церковь находится в очень униженном положении, руководство ее беспомощно перед государственным диктатом, и лютеранские священники, так же, как и православные, вынуждены безропотно покоряться уполномоченным Совета по делам религий и культов.

Латвия

Сначала сопротивление коллективизации, его задавили к началу 50-х годов. До 1980-х не было открытого национального движения. В 80-е годы оно проявилось, но уже в мирной форме, и не стало столь широким, как в Литве и в Эстонии.

Не наблюдается прочной связи не только с живущими в Латвии русскими, но и с литовцами и эстонцами. Первое совместное письменное выступление относится к 1975 году, а первая попытка (не считая неосуществленного намерения объединения Балтийской федерации 1962 г.) - к 1977 году. Я имею в виду Главный комитет национального движения Эстонии, Латвии и Литвы, над созданием которого работал летом 1977 года участник Литовской Хельсинкской группы Викторас Пяткус. По этому делу допросили нескольких эстонцев и латышей, бывших политзаключенных. Все они близко знали друг друга по совместному пребыванию в лагере. Эта попытка была пресечена в стадии оформления. Думаю, этот эксперимент, и не будучи прерванным арестом Пяткуса, вряд ли вышел бы за пределы немногочисленного братства бывших политзэков.

Своеобразие латышского национального движения проявилось не только в его пацифистской окраске. Это своеобразие определилось также наличием за рубежом Латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП).

Аресты 80-х годов «сняли» ведущих деятелей как социал-демократического подполья, так и большинство решившихся на открытые выступления. Утрата «верхушки», вероятно, замедлила развитие латышского диссента, но не уничтожила его, а тем более его питательной среды. Об этом свидетельствуют продолжающиеся ежегодные паломничества к могиле президента независимой Латвии Яниса Чаксте, манифестации у монумента Свободы в Риге, водружения национального флага, листовки и надписи, а особенно - столь же неистребимый самиздат.






Сейчас читают про: