Студопедия


Авиадвигателестроения Административное право Административное право Беларусии Алгебра Архитектура Безопасность жизнедеятельности Введение в профессию «психолог» Введение в экономику культуры Высшая математика Геология Геоморфология Гидрология и гидрометрии Гидросистемы и гидромашины История Украины Культурология Культурология Логика Маркетинг Машиностроение Медицинская психология Менеджмент Металлы и сварка Методы и средства измерений электрических величин Мировая экономика Начертательная геометрия Основы экономической теории Охрана труда Пожарная тактика Процессы и структуры мышления Профессиональная психология Психология Психология менеджмента Современные фундаментальные и прикладные исследования в приборостроении Социальная психология Социально-философская проблематика Социология Статистика Теоретические основы информатики Теория автоматического регулирования Теория вероятности Транспортное право Туроператор Уголовное право Уголовный процесс Управление современным производством Физика Физические явления Философия Холодильные установки Экология Экономика История экономики Основы экономики Экономика предприятия Экономическая история Экономическая теория Экономический анализ Развитие экономики ЕС Чрезвычайные ситуации ВКонтакте Одноклассники Мой Мир Фейсбук LiveJournal Instagram

Глава шестая




«Океанские дали»

Первые две недели после отъезда Гомера Уилбур Кедр не прикасался к почте, уйдя с головой в нескончаемые приютские заботы. Сестра Анджела самоотверженно боролась с длинными запутанными предложениями Чарльза Диккенса, что странным образом развлекало мальчишек. Затаив дыхание, они внимали каждому слову романа, предвкушая очередную схватку сестры Анджелы с синтаксисом великого романиста. А в спальне девочек миссис Гроган безропотно страдала, слушая невыносимую интерпретацию Мелони романа Шарлотты Бронте: все абзацы читались на одной ноте, без точек и запятых. И только в конце двадцать седьмой главы миссис Гроган уловила в голосе Мелони легчайшее присутствие несокрушимого духа Джейн Эйр.

– «Я сама о себе позабочусь, – читала Мелони. – Да, я одинока, у меня нет друзей, нет никакой опоры, но я с тем большим уважением отношусь к самой себе».

«Пожалуйста, ради Бога, будь умницей», – думала миссис Гроган и на другой день сказала д-ру Кедру, что, хотя голос Мелони удручает ее, девочку надо поощрить, доверить ей еще какую-нибудь обязанность.

В конце концов сестра Анджела взмолилась: она больше не в силах читать Диккенса. И тут д-р Кедр неожиданно для всех взорвался (Гомер отсутствовал уже три недели) – ему наплевать, кто, что и кому читает; перестал вечером благословлять мальчиков, и сестра Эдна, хоть и не понимала благословения, неукоснительно, после чтения, открывала дверь к мальчикам и благословляла на сон грядущий своих «принцев Мэна», славных маленьких «королей Новой Англии».

Обеспокоенная происходящей в Мелони переменой, миссис Гроган стала ходить с ней в отделение мальчиков и вместе с притихшей спальней слушала «Большие надежды». Мелони бубнила страницу за страницей без ошибок и спотыканий; сцены радостного оживления в солнечный день звучали в ее устах так же уныло, как описания тумана и ночной тьмы. По напряженному лицу Мелони миссис Гроган видела, что Мелони читает осознанно, но объектом ее мыслей был не Чарльз Диккенс, сквозь его строки она силилась уловить черты Гомера. Иногда лицо ее выражало такую работу мысли, что, казалось, ей вот-вот удастся обнаружить следы Гомера в диккенсовской Англии (д-р Кедр отказался сообщить ей, куда уехал Гомер).

Но в том, что Мелони своей монотонностью напрочь убивала диккенсовский дух, а сочные описания тускнели, как выцветшие фото, большой беды не было. В девочке нет чувства юмора, печалилась сестра Эдна. Но мальчишкам это было не важно, Мелони их устрашала, и потому они слушали ее с большим вниманием, чем Гомера. Иногда интерес к книге вызывается не сюжетом. Питомцы Сент-Облака ничем не отличались от любой другой аудитории: в интригу романа они вплетали свои личные надежды, воспоминания, тревоги, которые не имели никакого отношения к тому, что делал со своими героями Диккенс и что Мелони делала с ним самим.




Оставив девочек без присмотра, миссис Гроган испытывала беспокойство. И взяла за правило читать им после «Джейн Эйр» коротенькую молитву, добрую и проникновенную, призванную охранять их до ее возвращения на пару с лунным светом, еще долго озарявшим без разбору чистые и не очень чистые постели. Даже Мэри Агнес притихала после, этой молитвы, если и не становилась образцом послушания.

Знай миссис Гроган, что молитву сочинили в Англии (автором ее был кардинал Ньюмен[4]), она, возможно, и не стала бы ее читать; она слышала ее по радио, запомнила наизусть и часто утешалась ею перед сном. А с начала чтений Диккенса в отделении мальчиков стала утешать ею других.

– «Господи, – говорила она, стоя в дверях рядом с нетерпеливо дергающейся Мелони, – поддержи нас весь долгий день, пока не удлинятся тени, и не наступит вечер, не уляжется мирская суета, не утихнет лихорадка жизни, и не будет завершена дневная работа. Тогда ниспошли нам в своей неизреченной милости мир, покой и святое отдохновение».

– Аминь, – завершала молитву Мелони, не то чтобы с насмешкой, но и без должного почтения.

Она произносила «аминь» столь же заунывно, как читала Бронте и Диккенса, и миссис Гроган пробирал озноб, хотя летние вечера были теплые и влажные. Она семенила рядом с Мелони, делая два шажка на каждый ее один, старалась не отставать, преисполненная чувства ответственности. Последнее время Мелони только так и говорила. Из ее голоса вынута душа, думала миссис Гроган; она сидела в спальне мальчиков в тени широкой спины Мелони, у нее мелко стучали зубы и вид был такой убитый, что среди мальчишек пошел слух, источником которого был наверняка Кудри Дей, что миссис Гроган в школе не училась и не умеет читать даже газет. А потому находится под пятой у Мелони.



Малыши, съежившись от страха в своих постелях, тоже чувствовали себя под этой пятой.

Сестру Эдну очень беспокоили вечерние чтения Мелони, она не могла дождаться, когда заглянет в спальню со своим припевом: «Принцы Мэна, короли Новой Англии», – хотя одному Богу известно, что он означает. Она была уверена, ночные кошмары принцев и королей – следствие этих чтений и Мелони надо от них отстранить. Сестра Анджела возражала: да, от Мелони веет злобной силой, но потому только, что девочка ничем серьезным не занята. А ночных кошмаров, скорее всего, больше не стало. Раньше малышей успокаивал Гомер, а теперь его нет, вот они и зовут сестер.

Миссис Гроган склонялась к тому, что Мелони надо поручить какое-то настоящее дело; в душе девочки что-то сдвинулось, она или справится с озлобленностью, если ей сейчас помочь, или еще сильнее озлобится.

Поговорить с Кедром взялась сестра Анджела: пусть и Мелони приносит пользу, как все другие.

– Вы хотите сказать, сейчас от нее слишком мало пользы? – спросил д-р Кедр.

– Точно, – кивнула сестра Анджела.

Д-р Кедр нахмурился – невыносимо слышать любимое словечко Гомера от кого-то другого. И он так взглянул на сестру Анджелу, что та забыла, как оно произносится. Он отверг предложение учить Мелони медицине (надо же кому-то заменить Гомера). У Уилбура Кедра на этот счет было свое мнение.

– Если бы она была мальчиком, – поднялась на защиту Мелони сестра Эдна, – вы бы, Уилбур, давно нашли ей занятие.

– Но больница при отделении мальчиков. От них не утаишь, что тут делается. Девочки – другое дело, – не очень уверенно защищался Кедр.

– Мелони лучше всех знает, что тут происходит.

Д-р Кедр чувствовал, что загнан в угол. Он сердился на Гомера. Да, он сам позволил мальчишке уехать из Сент-Облака больше чем на два дня. Но от него ни слуху ни духу почти полтора месяца, это уж слишком.

– У меня больше не хватит сил учить подростка, – буркнул он.

– Но Мелони не подросток, насколько я знаю, ей уже двадцать четыре года, а может, и все двадцать пять.

«Господи, как это возможно, чтобы двадцатипятилетняя женщина жила в сиротском приюте? – мысленно спросил себя д-р Кедр и тут же сам ответил: – Да так и возможно, сижу же я здесь чуть не полвека. Кто еще возьмется за такую работу? И кому нужна Мелони?»

И Кедр сказал:

– Ладно, я поговорю с ней, узнаю, что она сама думает.

Предстоящий разговор с Мелони приводил его в содрогание. Он ничего не мог с собой поделать: это она виновата в строптивости Гомера, даже последнюю его вспышку он объяснял ее дурным влиянием.

Кедр понимал, что не прав, корил себя в черствости и… взялся за давно не читанную почту.

Среди писем оказалось длинное, но вполне деловое послание Олив Уортингтон, в конверт был вложен чек – весьма значительная сумма на нужды приюта. Ее сына так «восхитил» приют, что он пригласил к себе одного из «мальчиков» д-ра Кедра. Уортингтоны счастливы, что Гомер проведет у них лето. Они часто нанимают в сезон «школьников», и она искренне рада, что у ее сына Уолли появился напарник, молодой человек его лет, к которому судьба была не столь благосклонна. Ей с мужем Гомер нравится – милый, воспитанный и трудолюбивый, «возможно, он окажет благотворное влияние на Уолли». Она надеется, что, видя усердие Гомера, Уолли научится понимать важность ежедневного добросовестного труда. И Гомеру «пригодится в жизни приобретенное умение». Олив Уортингтон видела, с каким рвением Гомер вникает в садоводческое дело, и заключила, что он наверняка до этого уже «чему-то серьезно учился».

Олив сообщила, что Гомер попросил заработанные им деньги (с вычетом идущих на него расходов по усмотрению Олив) посылать в приют как ежемесячное пожертвование; а поскольку живет он вместе в Уолли в его комнате, одежда Уолли ему тоже впору, питается с Уортингтонами, то, разумеется, расходы его очень невелики. Она счастлива, что у ее сына все лето будет «друг с таким сильным и благородным характером». И она, пользуясь случаем, с удовольствием вносит свою лепту в воспитание сирот Сент-Облака. «Дети (так она звала Уолли и Кенди) рассказали мне, какие чудеса вы там совершаете. Они просто счастливы, что случайно наткнулись на вас».

Уилбур Кедр мог бы сказать Олив Уортингтон, что за ее яблонями ухаживает первоклассный акушер, но он только пробурчал: «серьезное учение» останется втуне, если принять во внимание, чем Гомер сейчас занимается. Д-р Кедр, однако, скоро успокоился и написал ответное письмо – теплое и тоже в меру деловое.

Пожертвование с благодарностью принимается; все рады, что Гомер Бур столь положительным образом проявил полученное в Сент-Облаке воспитание. Впрочем, никто ничего другого и не ожидал от этого мальчика, о чем он почтительно просит миссис Уортингтон передать Гомеру, а также сказать ему, что д-р Кедр ждет письма от него самого. Д-р Кедр счастлив, что Гомер будет все лето заниматься таким здоровым трудом. Мальчика всем не хватает в Сент-Облаке, он приносил большую пользу, но для д-ра Кедра самое главное, чтобы Гомер был счастлив. Он поздравляет миссис Олив Уортингтон с таким прекрасным сыном, добрым и воспитанным; и всегда будет рад видеть детей у себя в Сент-Облаке; подарок судьбы для всех, что они случайно «наткнулись на приют».

Уилбур Кедр до скрежета стиснул зубы, подумав, что из всего, на что можно наткнуться на свете, нет ничего более жесткого, чем Сент-Облако. А затем, сделав героическое усилие, приступил к той части письма, которая зрела у него в голове вот уже месяц.

«Мой долг сообщить вам еще кое-что о Гомере Буре. У мальчика слабое сердце», – писал д-р Кедр, взвешивая каждое слово. Он был еще более осторожен, чем в разговоре с Уолли и Кенди; писал точно и вместе туманно – именно так стал бы объяснять Гомеру якобы врожденную аномалию его сердца. – В сущности, его письмо Олив Уортингтон было своего рода разминкой перед ответственным матчем. Он как бы бросал в землю семена будущих всходов (чудовищная фраза, но он стал употреблять ее последнее время – унаследованные каталоги начальника станции все-таки сделали свое дело). Д-р Кедр хотел, чтобы Гомер попал в «бархатные рукавицы», как говорят в Мэне.

Олив Уортингтон помянула в письме, что Уолли учит Гомера водить машину, а Кенди плавать. Д-р Кедр издал легкий рык – девица учит плавать! И заключил абзац предостерегающим советом: «Пусть все-таки Гомер не очень увлекается плаванием».

Д-р Кедр не разделял мнения Олив Уортингтон, что юношам надо уметь плавать и водить машину. Сам д-р Кедр не умел ни того ни другого.

«Здесь, в Сент-Облаке, – писал он в „летописи“, – самое главное – знать акушерские приемы и уметь действовать расширителем и кюреткой. Пусть они там в других местах плавают и водят автомобили».

Он показал письмо Олив Уортингтон сестре Анджеле и сестре Эдне; обе читали его, обливаясь слезами. И обе заключили, что миссис Уортингтон – душенька, милая, добрая и интеллигентная, д-р Кедр ворчал: «душенька душенькой», но не странно ли, что мистер Уортингтон почти не присутствует в ее письме? Что с ним такое? Почему фермой управляет жена? – спрашивал он сестер, на что обе с укоризной отвечали, что он всегда готов усмотреть плохое там, где бразды правления в руках женщины. И напомнили Кедру, что у него назначен разговор с Мелони.

Мелони тем временем готовила себя к предстоящей встрече с д-ром Кедром. Лежа в постели, читала и перечитывала строчки своего посвящения Гомеру на титульном листе украденной «Крошки Доррит».

Гомеру «Солнышке» Буру.

На память

О данном слове.

С любовью, Мелони.

Едва сдерживая сердитые слезы, Мелони принялась в который раз читать этот роман Диккенса.

Образ жаркого, слепящего марсельского солнца – гнетущее сияние! – ошеломлял и сбивал с толку. В ее жизни не было ничего, что помогло бы воображению. Да еще такое совпадение – «Солнышку» про солнце! Мелони начинала страницу, теряла нить, еще раз начинала, и снова все путалось. Мелони пришла в ярость.

Отшвырнула книжку и открыла сумочку, где хранилась всякая мелочь – заколки в роговой оправе не было, той самой, что Мэри Агнес украла из кадиллака, а Мелони на другой день выдернула из прически второй по возрасту воспитанницы. Ах вот что! Заколка опять украдена! Мелони подошла к постели Мэри Агнес и нашарила изящную вещицу под подушкой. Волосы у Мелони были короткие, заколка ей была не нужна, да она и не знала, как ей пользуются. Она сунула ее в карман туго натянутых джинсов и ринулась в душевую, где Мэри Агнес мыла голову. Подлетев к крану, Мелони вовсю пустила горячую, почти кипящую воду. Выскочив из-под душа, Мэри Агнес упала на пол, извиваясь от боли – ошпаренное тело стало красным, как помидор. Мелони заломила ей руку за спину и наступила всей своей тяжестью на плечо. Мелони не хотела ничего сломать и, услыхав хруст ключицы, в испуге отскочила от девочки, чье тело из красного сделалось мертвенно-бледным. Мэри Агнес лежала на полу, дрожа и всхлипывая, не смея шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Одевайся, я отведу тебя в больницу, – приказала Мелони. – У тебя что-то сломалось.

– Я не могу двигаться, – прошептала Мэри Агнес.

– Я нечаянно, – сказала Мелони. – Но ведь я запретила тебе прикасаться к моим вещам.

– У тебя короткие волосы, зачем тебе заколка?

– Хочешь, чтобы я тебе еще что-нибудь сломала?

Мэри Агнес хотела замотать головой и не смогла.

– Я не могу двигаться, – повторила она.

Мелони наклонилась, чтобы помочь ей.

– Не трогай меня! – закричала истошно Мэри Агнес.

– Ну и лежи. – Мелони пошла к двери. – И не смей больше прикасаться к моим вещам.

В холле отделения девочек Мелони сказала миссис Гроган, что Мэри Агнес что-то сломала, и отправилась на беседу с д-ром Кедром. Миссис Гроган, естественно, предположила, что Мэри Агнес сломала какую-то вещь – лампу, окно или даже кровать.

– Как тебе нравится книжка? – спросила она Мелони, которая всюду носила с собой «Крошку Доррит», так и не одолев первой страницы.

– Очень медленно читается, – ответила Мелони.

Она вошла в кабинет сестры Анджелы, где ее ждал д-р Кедр, запыхавшись и в легкой испарине.

– Что у тебя за книга? – спросил д-р Кедр.

– «Крошка Доррит» Чарльза Диккенса, – ответила Мелони и села в кресло, почувствовав, как заколка впилась ей в бедро.

– Где ты ее взяла? – спросил д-р Кедр.

– Это подарок, – ответила Мелони, что было в какой-то мере правдой.

– Прекрасно, – ответил Кедр.

– Она очень медленно читается, – пожала плечами Мелони.

Какое-то мгновение они настороженно глядели друг на друга. Затем Кедр слегка улыбнулся, и Мелони в ответ улыбнулась, но она не знала, идет ли ей улыбка, и согнала ее с лица. Поерзала в кресле – заколка стала меньше колоть.

– Он ведь не вернется обратно? – спросила Мелони; д-р Кедр посмотрел на нее почтительно и с опаской, как смотрят на человека, читающего чужие мысли.

– Он нашел работу на лето, – ответил Кедр. – Но конечно, могут подвернуться еще какие-то возможности.

– Можно пойти учиться, – опять пожала плечами Мелони.

– Я очень на это надеюсь, – ответил Кедр.

– Вы, наверное, хотите, чтобы он стал врачом?

На этот раз д-р Кедр изобразил безразличие и тоже пожал плечами.

– Это уж как он сам захочет, – сказал он.

– Я тут кому-то сломала руку, – сообщила Мелони. – Или, может, что-то в грудной клетке.

– В грудной клетке? Когда это было?

– Не так давно, – ответила Мелони. – Совсем недавно. Я нечаянно.

– Как это произошло? – спросил д-р Кедр.

– Я вывернула ей руку за спину, она лежала на полу. И я встала ногой на плечо, на то самое, которое вывернула.

– Ох! – только и смог сказать д-р Кедр.

– Что-то хрустнуло. Рука или грудная клетка.

– Наверное, это ключица, – предположил д-р Кедр. – Судя по рассказу, ключица.

– Ключица или нет, но я слышала хруст.

– А что ты при этом почувствовала?

– Не знаю, – опять пожала плечами Мелони. – Какую-то слабость, тошноту и… свою силу. Да, – прибавила она, подумав, – слабость и силу.

– Может, тебе надо чем-то заняться?

– Здесь?

– Ну да, здесь, – ответил Кедр. – Я нашел бы тебе настоящую серьезную работу. Конечно, можно навести справки, нет ли чего-нибудь в других местах, не в приюте.

– Вы хотите от меня избавиться? Или навалить побольше работы в приюте?

– Я хочу, чтобы ты делала то, что тебе по душе. Ты однажды сказала мне, что хочешь жить здесь. И я никогда не выгоню тебя отсюда. Я просто подумал, может, у тебя есть желание в чем-то себя попробовать?

– Вам не нравится, как я вечерами читаю? В этом дело?

– Да нет! Ты будешь и дальше читать. Но ты могла бы помимо этого делать еще что-то.

– Вы хотите, чтобы я заменила Гомера Бура?

– Для этого надо, как Гомер, долго учиться. Но наверное, ты могла бы помогать сестре Анджеле и сестре Эдне. И даже мне. Может, ты сначала посмотришь, что мы делаем? И решишь, нравится тебе наша работа или нет.

– Меня от нее тошнит.

– Ты ее не одобряешь? – спросил д-р Кедр, явно озадачив Мелони.

– Что-что?

– Ты считаешь, что делать аборты нельзя? Нельзя прерывать беременность, прежде времени извлекать плод?

– Ничего я не считаю. Просто меня от этого тошнит. Принимать роды – фу, гадость. И выдирать ребенка из матери тоже гадость!

Кедр слушал Мелони с недоумением.

– Так, значит, ты не думаешь, что это плохо? – спросил он.

– А что тут плохого? Мне это просто противно. Кровь, всякие там выделения… И везде воняет. – Мелони подразумевала запахи эфира и несвежей крови.

Уилбур Кедр глядел на Мелони и думал: «Господи, да ведь она большой ребенок! Младенец-головорез!»

– Я не хочу работать в больнице, – прямо заявила Мелони. – Я могу сгребать листья… Согласна на всякую другую работу, раз вы считаете, что я не оправдываю своего пропитания.

– Я бы хотел, Мелони, чтобы ты была более счастлива, чем сейчас, – обдумывая каждое слово, произнес Кедр. Он был очень расстроен, видя перед собой создание, до которого никому в мире нет дела.

– Более счастлива! – Мелони даже подскочила в кресле, и краденая заколка опять впилась ей в бедро. – Вы что, вообще сумасшедший или выжили из ума?

Д-р Кедр не возмутился, а только кивнул, взвешивая, какое утверждение Мелони более справедливо.

– Доктор Кедр! Доктор Кедр! – донесся из коридора голос миссис Гроган.

– Уилбур! – перешла она с фамилии на имя, чем задела слегка сестру Эдну, которая считала обращение по имени к д-ру Кедру своей привилегией. – Мэри Агнес сломала руку!

Уилбур Кедр посмотрел на Мелони, которая еще раз попыталась изобразить на лице улыбку.

– Ты сказала, что это случилось «не так давно»? – нахмурился он.

– Я сказала «совсем недавно», – поправила его Мелони. Кедр пошел в провизорскую, осмотрел Мэри Агнес; ключица действительно была сломана, и он распорядился сделать девочке рентген.

– Я поскользнулась на полу в душевой, – плакала Мэри Агнес. – Там очень скользко.

– Мелони! – позвал д-р Кедр.

Мелони прогуливалась по коридору и, услыхав Кедра, вошла в провизорскую.

– Хочешь посмотреть, как мы будем фиксировать сломанную кость?

В провизорской было не повернуться: миссис Гроган, сестра Эдна, сам д-р Кедр, Мелони, да еще за Мэри Агнес зашла сестра Анджела, чтобы отвести ее на рентген. Оглядев все собрание, Кедр вдруг увидел, какими старыми и хрупкими выглядят он сам и его сотрудницы в сравнении с Мелони.

– Ты хотела бы помочь нам вправить вывихнутую руку? – еще раз обратился он к крепкой, дородной молодой женщине.

– Нет, – ответила Мелони. – У меня есть дело. – С этими словами она потрясла даже как бы с угрозой «Крошкой Доррит». – Надо подготовиться к вечернему чтению, – прибавила она.

И Мелони вернулась в отделение девочек, села у своего окна и, пока д-р Кедр управлялся с рукой Мэри Агнес, попыталась снова уразуметь, что такое «марсельское солнце».

«Даже самая пыль побурела. Пространство вокруг колыхалось, точно воздух и тот задыхался от жары», – пробежала она глазами строчку, но мысли ее были далеко. «Солнышко, – думала она, – ну почему ты не взял меня с собой? Все равно куда. Пусть не во Францию. Хотя это было бы здорово».

Грезя, она и не заметила, как «небесный зрак марсельского солнца сменился марсельской тюрьмой». «На всем лежал тюремный налет, – читала она. – Как в колодце, в погребе, в склепе, в тюремной камере никогда не было солнца…» Мелони перестала читать. Оставила «Крошку Доррит» на подушке. Сняла с чьей-то кровати наволочку почище, положила в нее сумочку с сокровищами, кое-какую одежду. Опустила туда же «Джейн Эйр».

В спартанской комнатке миссис Гроган нашла без труда кошелек и выгребла из него все наличные деньги, в общем какую-то ерунду, прихватила тяжелое зимнее пальто (пригодится и летом, если случится спать на земле). Миссис Гроган все еще была в больнице с Мэри Агнес; Мелони хотела проститься с ней (хоть и ограбила ее), но не было времени – она знала расписание поездов назубок, вернее сказать, на слух, в ее окно были слышны все прибытия и отправления.

На станции она купила билет только до ливерморских водопадов. Новый молодой начальник станции при всей своей глупости наверняка запомнит, куда она взяла билет, и сообщит об этом д-ру Кедру и миссис Гроган. Она знала, что в поезде сможет купить билет до любой станции, например до Портленда. Ей предстоит обследовать все мэнское побережье. Ведь номер на кадиллаке мэнский, а под золотой монограммой на яблоке выведено золотыми буквами «Океанские дали». Значит, эти яблочные сады на побережье. А то, что побережье Мэна протянулось на тысячи миль, большого значения не имело. Поезд тронулся, и, глядя в окно, Мелони сказала себе (произнося слова с такой яростью, что запотевшее от ее дыхания окно скрыло заброшенные дома этого богом забытого городишки):

– Я обязательно найду тебя, Солнышко!

* * *

Д-р Кедр старался утешить миссис Гроган, которая расстраивалась только из-за того, что у нее в кошельке было совсем мало денег, девочке их надолго не хватит.

– И пальто у меня промокаемое, – сокрушалась она. – В нашем штате ей нужен хороший плащ.

Уилбур Кедр напомнил ей, что Мелони уже не маленькая:

– Ей двадцать четыре года, если не двадцать пять.

– Сердце у нее разбито, – громко вздыхала миссис Гроган. Д-р Кедр в утешение сказал, что Мелони взяла с собой «Джейн Эйр», значит, куда бы она ни пошла, с ней всегда будет добрый друг и советчик, который согреет ее надеждой; только бы она читала ее и перечитывала.

Что же касается книжки, которую Мелони не взяла, она осталась для д-ра Кедра и миссис Гроган «неразрешимой загадкой». Они прочитали посвящение «Гомеру „Солнышке“ Буру», которое глубоко тронуло миссис Гроган. Оба они тоже спасовали перед «Крошкой Доррит». Миссис Гроган даже не добралась до «разбойничьей» тюрьмы: палящее солнце Марселя и ее ослепило. В отсутствие Гомера и Мелони д-р Кедр вернулся к обязанностям вечернего чтеца. Девочкам взялся читать «Крошку Доррит» – книжка явно про девочку. Но резкий контраст между раскаленным воздухом Марселя и губительной сыростью тюрьмы вызвал такую вспышку бессонницы в спальне девочек, что Кедр вздохнул с облегчением, решив, дойдя до третьей главы, никогда больше эту книжку не открывать. Глава имела не очень веселое название для сирот – «Домашний очаг». Начиналась она с описания воскресного вечера в Лондоне, осеняемого звуками церковных колоколов.

– «Печальные улицы в тюремном наряде сажи…» – прочитал он и вдруг остановился. «Хватит нам здесь своих печалей», – подумал он. – Может, немножко подождем и опять вернемся к «Джейн Эйр»? – спросил доктор Кедр.

Девочки дружно закивали.

Догадываясь, что у красивого юноши, щедрой рукой оделявшего сирот сладостями, наверняка и мать должна быть столь же щедрая, д-р Кедр написал ей следующее письмо:

«Дорогая миссис Уортингтон!

Здесь, в Сент-Облаке, у нас очень мало радостей, скрашивающих жизнь. И мы живем надеждой (и молимся об этом), чтобы они никуда не делись. Будьте так добры, скажите Гомеру, что его приятельница Мелони уехала от нас неизвестно куда, взяв с собой наш единственный экземпляр «Джейн Эйр». Воспитанницы приюта привыкли слушать по вечерам эту книгу; между прочим, им ее читал Гомер. Хорошо бы он нашел эту книгу и прислал нам, мы – девочки и я – будем так ему благодарны. В других местах на земле есть книжные магазины».

Таким образом, д-р Кедр убил сразу двух зайцев. Олив Уортингтон, конечно, сама найдет и пошлет им «Джейн Эйр» (и конечно, это будет новая книга), а Гомер узнает важную новость: Мелони вырвалась на свободу и где-то сейчас бродит. Гомеру, по мнению д-ра Кедра, надо это знать и быть начеку.

Прочитав посвящение Мелони на «Крошке Доррит», сестра Эдна разрыдалась. Она не относилась к читателям, что пожирают книгу за книгой, и одолела только посвящение. А сестру Анджелу Диккенс давно уложил на обе лопатки, она взглянула на марсельское солнце, заморгала и первая страница так и осталась неперевернутой.

Многие годы всеми отверженная книга, принадлежавшая Кенди, пролежала в кабинете сестры Анджелы; нервничающие посетители, ожидающие беседы с д-ром Кедром, листали «Крошку Доррит», как листают журнал в приемной врача – рассеянно, думая о другом. Большинство предпочитали смотреть странную подборку каталогов, рекламирующих семена, рыболовные снасти и умопомрачительные дамские гарнитуры, надетые на нечто потустороннее: безголовые, безногие, безрукие обрубки – общепринятые в те годы портновские манекены.

«В других местах на земле, – начал однажды писать д-р Кедр, – имеются бюстгальтеры для кормящих матерей». Но дальше этого дело не пошло, запись так и осталась неоконченным фрагментом в толстенном томе «Краткой летописи Сент-Облака».

«Крошке Доррит», кажется, вообще выпала такая судьба – остаться непрочитанной. Даже Кенди, долго удивляясь, куда могла деться старая книга, и купив новую, не смогла одолеть ее, хотя «Крошка Доррит» была обязательным чтением для выпускного класса. Она тоже пала жертвой солнечного удара, оставшись один на один с марсельским дневным светилом. Кенди объяснила свою неудачу тем, что «Крошка Доррит» слишком живо напоминала ей ту не очень радостную поездку в Сент-Облако и то, что там произошло с ней.

Особенно ей запомнился обратный путь к побережью: она полулежала на заднем сиденье кадиллака, было темно, светились только панель управления и кончик сигареты Уолли – эти яркие, но крошечные источники света не могли разогнать окружающий мрак. Протекторы большого автомобиля шуршали мягко, успокаивающе; ее радовало присутствие Гомера – не надо было ни говорить с Уолли, ни слушать его. Не слышала она и их разговора. «Рассказывали всякие жизненные истории, – скажет ей потом Уолли. – У этого парня была еще та жизнь. Но лучше, если ты услышишь их от него самого».

Голоса их звучали так же мирно, как шорох колес, но Кенди, как ни устала, не могла заснуть. Вдруг у нее открылось кровотечение? – беспокоилась она. Она трижды просила Уолли остановиться между Сент-Облаком и побережьем, меняла тампоны, проверяя, все ли идет как надо. Д-р Кедр дал ей на дорогу много тампонов, а вдруг все же не хватит? Она смотрела в затылок Гомера и думала: неужели придется обратиться к нему, если завтра ей станет хуже?

Когда Уолли на остановке пошел в туалет, Гомер, не оборачиваясь, заговорил с ней.

– У вас, наверное, болит низ живота, – сказал он, – почти так, как при месячных. И наверное, небольшое кровотечение. Если пятна на тампоне не больше двух-трех дюймов в диаметре, тогда все в порядке. Так и должно быть.

– Спасибо, – прошептала Кенди.

– Завтра кровотечение станет меньше. Послезавтра еще меньше. Если будет что-то беспокоить, скажите, я помогу.

– Хорошо.

«Как странно, – думала она. – Ему ведь столько лет, сколько мне, а он все это знает».

– А я никогда не видел омаров, – сказал Гомер, чтобы переменить разговор.

– И вы никогда их не ели? – повеселевшим голосом спросила Кенди.

– Не знаю, стал бы я есть то, чего никогда не видел, – сказал Гомер, и Кенди рассмеялась.

Она все еще смеялась, когда Уолли вернулся в машину.

– Мы говорим про омаров, – пояснил Гомер.

– Они и правда уморительные, – сказал Уолли, и теперь уже засмеялись все трое.

– Да, правда, – сказала Кенди. – Знаешь, Уолли, Гомер никогда их не видел.

– Ты даже не представляешь, какие они забавные, – сквозь смех проговорил Уолли.

Кенди вдруг перестала смеяться, у нее начались легкие схватки. А Гомер смеялся не переставая.

– Вот погоди, они еще станут с тобой разговаривать, – прибавил Уолли. – Когда они что-то бормочут, можно умереть со смеху.

– А знаете, я ведь и океана никогда не видел, – перестав смеяться, сказал Гомер.

– Кенди, ты слышишь? – спросил Уолли.

Но Кенди не ответила, она спала. Смех отнял у нее последние силы, усталость взяла свое, и она заснула.

– А ты правда никогда не видел океана? – переспросил Уолли.

– Правда.

– Это печально, – сказал Уолли.

– Точно.

Немного погодя Уолли спросил:

– Хочешь немного повести машину?

– Я не умею.

– Не умеешь.

Еще немного спустя – время уже близилось к полуночи – Уолли задал еще вопрос:

– А женщины у тебя были? Ну любовью ты занимался?

Но и Гомер спал. Не шутка – так долго и весело смеяться с друзьями.

Юный, но со стажем ветеран бессонницы крепко спал. Уолли еще не так удивился бы, узнай он, что Гомер никогда в жизни до этой минуты не смеялся с друзьями. Если бы Гомеру пришлось отвечать на последний вопрос Уолли, он бы не знал, как назвать свои отношения с Мелони.

Сидя с друзьями в темной тесноте машины, Гомер испытал незнакомое ему доселе чувство защищенности. А какое ощущение свободы давал мчащийся в неизвестное автомобиль! Путешествия, перемены сопрягались в его представлении с величайшими усилиями; и эта поездка, не требующая от него усилий, казалась ему чудом.

– Кенди! – шепотом позвал Уолли. Немного погодя тоже шепотом позвал Гомера.

Ему было приятно, что он везет их, спящих, по окутанной мраком земле, что он их вожатый по стезям ночи, защитник от всего, что притаилось за бегущей кромкой света автомобильных фар.

– Да, парень, – сказал он спящему Гомеру, – пора тебе приобщаться к радостям жизни.

Месяц спустя д-р Кедр, все еще не имея весточки от Гомера – самому писать не позволяла гордость, – размышлял об этих «радостях жизни». Учится плавать! Интересно, а в чем плавают в подогретом бассейне? Как его подогревают? До скольких градусов?

В 194… году клуб Сердечной Бухты мог похвалиться единственным на весь Мэн бассейном с подогретой водой. Хотя, по мнению Реймонда, глупо греть воду для иных целей, кроме мытья и стряпни, для клубного бассейна он однако придумал специальную нагревательную систему. Для него это была очередная техническая задача.

– А ты поучись-ка плавать в океане, – сказал Рей Гомеру. – Твое тело начнет правильно реагировать на любой водоем.

– Как ты можешь советовать? – заметила Кенди. – Ты ведь сам не умеешь плавать.

– И я о том же, – подмигнул Гомеру Рей. – Пойди на берег, нырни в океан – выскочишь как ошпаренный. Вода как лед, больше никогда ни в какую воду не полезешь.

Гомеру нравился отец Кенди; он быстро освоился с хозяйством Рея – машинами, механизмами, аппаратами, которые применялись для ловли омаров, в садке для поддержания их жизни и на яблочной ферме.

Вопреки предсказанию Уолли, что омары повеселят его, Гомер даже не улыбнулся, когда первый раз их увидел. Они плотной массой выстилали дно садка, лезли друг на друга, с их клешнями что-то проделали, и они мотали ими под водой, как бесполезными дубинками. Не дай Бог упасть с борта в воду и пойти на дно! Гомер еще не знал, что дно океана не устлано омарами. Первое, что он спросил, увидев их, для чего вообще эти твари живут, а уж потом поинтересовался, что они едят и как размножаются.

– Кто-то ведь должен очищать океан от всяких отбросов, – объяснил ему Рей Кендел.

– Омар – это санитар океанского дна, – рассмеялся Уолли, он всегда смеялся, когда разговор заходил про омаров.

– Берег от биологического мусора очищают чайки, а океанское дно – омары, – добавил Рей.

– Омары и чайки питаются объедками, – сказала Кенди.

Уилбур Кедр на это заметил бы, что им выпала сиротская доля, подумал Гомер. К своему удивлению, он мог часами наблюдать – омаров с содроганием, чаек с удовольствием, но и тех и других с благоговейным уважением.

Спустя годы, став гордой обладательницей первого в Сердечном Камне телевизора, Олив Уортингтон как-то заметила, что Гомер Бур смотрел на омаров, как смотрят телевизионные новости: брал стул, садился у садка и не отрывал от них глаз.

По воскресениям Гомер помогал Рею снимать ловушки – не за плату, а чтобы побыть на воде рядом с Реем. Остальные шесть дней он работал с Уолли на ферме. Океан был виден только из одного сада, но близость большой воды ощущалась во всем, особенно рано утром, когда еще лежит туман, и в полдень, когда океанский бриз умеряет жару. Напоминали об океане и чайки, в круговом полете они достигали фермы и сидели на верхушках деревьев, но яблокам предпочитали голубику, чем сильно докучали Олив; выросшая в доме среди устричных раковин, она с детства не любила этих горластых птиц и теперь вела с ними постоянную войну, защищая крошечный участок, где выращивала ягоды; она укрывала их низко натянутой сеткой, но чайки и вороны – умные птицы, умеют найти лазейку к запретному плоду.

Сироты, думал Гомер, чаек любят больше, чем ворон; не потому, что они умнее или красивее. Чайки – свободолюбивые птицы, наблюдая их, Гомер глубже осознавал, что свободен.

Уилбур Кедр понимал: свобода – самая опасная иллюзия для сирот. Когда он получил наконец письмо от Гомера и прочитал это странное лаконичное послание, он был немного разочарован, не найдя в нем мелких подробностей, составляющих самую плоть жизни. Но зато иллюзий и прочих глупостей там и в помине не было.

«Я учусь плавать, – писал Гомер (Знаю, знаю! Расскажи подробнее, как это происходит, мысленно просил Уилбур Кедр), – но лучше у меня получается водить машину, – продолжал Гомер. – Миссис Уортингтон очень добрая и хорошая – (Догадываюсь!) – Она все-все знает про яблоки. Отец Кенди тоже очень хороший. Он часто берет меня с собой в море, мы тянем из воды ловушки. И еще он объясняет мне, как работают двигатели» (Ты, надеюсь, надеваешь спасательный жилет? И знай, двигатель – не велика премудрость. Я мог бы тебе объяснить, как работает сердце, думал д-р Кедр, а его собственное сердце учило его, что оно не просто мускульный мешок, гоняющий кровь).

«Кенди и Уолли – замечательные, – писал Гомер. – Они всюду берут меня с собой. Сплю я в комнате Уолли. Ношу его одежду, хорошо, что у нас один размер, хотя он сильнее меня. Кенди и Уолли собираются жениться и хотят много детей. – (Написал бы лучше подробно об уроках плавания!) – Бедного мистера Уортингтона все здесь называют „Сениор“ (Ага! Так, значит, там не все идеально. Что же все-таки с этим Сениором Уортингтоном?)

Кедр спросил у сестер Эдны и Анджелы, есть ли такое имя – Сениор? Обе согласились, такого имени, пожалуй, нет.

– Оно мне кажется довольно глупым, – заметил Уилбур Кедр.

Сестра Анджела и сестра Эдна попеняли ему, что он несправедлив к мальчику. Гомер покинул их не только с его благословения, но и по его подсказке. Они согласны, он должен был написать раньше; полтора месяца молчать – это уж чересчур. Но ведь это значит, что ему хорошо, что он очень занят и рад, что может приносить пользу. У него просто нет навыка писать письма, да и вообще что-нибудь писать.

– Вам хочется, Уилбур, чтобы он стал врачом, – сказала сестра Эдна. – Но ведь это его жизнь, и он волен ею распоряжаться.

– Может, вы еще хотите, чтобы он стал писателем? – вторила сестра Анджела.

– И никогда не женился, – продолжала наступать сестра Эдна.

«Я просто хотел, чтобы он приносил людям пользу, – устало думал Кедр. – И жил подле меня, хотя это, конечно, эгоизм».

Д-р Кедр любил провизорскую. В ней можно укрыться от летней жары. Стекло и металл создают ощущение прохлады. В ней даже бывает сыро, а пары эфира медленнее улетучиваются во влажном воздухе. Кажется, он стал все дальше забредать в эфирных скитаниях. И просыпается не так скоро, как раньше, старость, видно, подходит.

Миссис Уортингтон прислала красивую новенькую «Джейн Эйр», и Уилбур Кедр принялся с энтузиазмом читать ее девочкам, подзабытая история явно ободрила его дух. И даже примирила с хорошим концом «Больших надежд». (Он давно перестал верить, что Пип и Эстелла после всех жизненных перипетий стали в конце концов счастливы. Как такое может случиться на земле хоть с одним человеком?)

Мало-помалу переписка д-ра Кедра с Гомером вошла в колею. Гомер излагал краткие факты из жизни обитателей Сердечной Бухты и Сердечного Камня, приоткрыв для д-ра Кедра узкую щелочку в мир, напоминавшую полоску океана, видимую только из одного сада фермы Уортингтонов. Гомер отправлял в Сент-Облако одну-две странички раз в десять дней. На этот проблеск на горизонте д-р Кедр отвечал богато аранжированным посланием. В нем были вопросы (всегда остававшиеся без ответа), имеющие целью выведать подробности, которыми Гомер пренебрегал, и, конечно, пространные описания беспросветного житья-бытья в Сент-Облаке. Д-р Кедр возмущался настырным любопытством Лужка, регулярно писавшего ему, а сам засыпал Гомера рассказами о Сент-Облаке, кои могли заполнить не только альманах однокашников, но и составить ежедневную хронику всего происходящего в больнице, приюте и городке. Послания Гомеру были длиннее самой длинной записи в дневниках д-ра Кедра; он писал их и отправлял на другой же день после того, как от Гомера приходило хотя бы несколько строк.

– Мальчику просто не угнаться за вами, Уилбур, – вступалась за Гомера сестра Эдна.

– Где уж с вами тягаться, – поддержала ее сестра Анджела.

– Что же такое, черт побери, с этим Сениором Уортингтоном? – недоумевал д-р Кедр.

– Гомер ведь написал, что он пьет, – напомнила сестра Эдна. – Что вас еще волнует? Какой марке он отдает предпочтение?

Но Уилбур Кедр всего-навсего хотел, чтобы Гомер ответил так, как он его учил: точно описал состояние Сениора Уортингтона, проанализировав все стадии опьянения. Кедра интересовало, имеют ли они дело с человеком, которому доставляет удовольствие корчить дурака на людях, или это более трудный случай какого-то хронического недуга.

Гомер никогда раньше не видел пьяниц, тем легче ему было обмануться; ведь родные и знакомые Сениора тоже все пребывали в заблуждении. И он объяснял себе явный распад личности длительным действием алкоголя.

Человек, которым столько лет восхищались обитатели Сердечной Бухты и Сердечного Камня, особенно его золотым характером, стал раздражителен, вспыльчив, а порой агрессивен. После случая с пирогом Олив не отпускала его одного в клуб; он тогда запустил сладким пирогом в грудь спасателя на водах, славного малого, дежурившего в бассейне, и хотел размазать бледно-фисташковые остатки ниже спины милой молодой горничной, но, к счастью, не успел, его от этого удержали.

– Парень заносчиво себя вел, – объяснил Сениор. – Ничего такого не сделал, просто стоял и все.

– А горничная?

– Я принял ее за кого-то другого, – жалко оправдывался он.

Олив увезла его домой. С горничной дело уладил Уолли. Кенди, употребив все свое очарование, объяснилась со спасателем.

Сидя за рулем, Сениор часто терял направление в незнакомом месте, и Олив запретила ему водить машину, если рядом не было Уолли или Гомера. Скоро он стал сворачивать не туда, даже когда ехал по знакомому маршруту. Как-то Гомеру пришлось сменить его за рулем по дороге домой; он и сам еще не очень разбирался в запутанной сетке улиц, но сразу почувствовал, что Сениор заблудился.

Копаясь в кадиллаке, он стал делать чудовищные ошибки. Однажды продувал карбюратор – пустяковая работа, Рей Кендел не раз ему показывал, как это делается, – и вдохнул бензин вместе с окалиной: вместо того чтобы дуть, втянул эту отраву в себя.

У него резко ухудшилась память; он мог целый час кружить по собственной спальне, пока оденется; путал свой ящик с носками с ящиком Олив, где лежало ее белье. Однажды утром пришел в такую ярость, что спустился к завтраку, накрутив на ноги ее бюстгальтеры. Обычно он был очень приветлив с Гомером, ласков с Кенди и Уолли. А тут вдруг набросился на него – родной сын надевает без спросу его носки! Под запал напустился и на Олив – ишь, превратила дом в сиротский приют, не посоветовавшись с ним.

– Тебе бы в Сент-Облаке жилось лучше, чем в этом воровском притоне, – сказал он Гомеру и тут же расплакался, как ребенок. Стал просить прощения, положил голову Гомеру на плечо и безутешно рыдал. – Моим сердцем стал управлять ум, – говорил он сквозь рыдания.

Гомер обратил внимание, что в тот день Сениор не прикасался к спиртному и все равно вел себя как пьяный.

Бывало и так, Сениор три дня не пил, какой-то частицей сознания наблюдая за собой; и, видя, что не прекращает делать глупости, с горя напивался. Он забывал вначале сказать Олив об эксперименте, а когда вспоминал, был уже в стельку пьян. «Почему я ничего не помню?» – спрашивал он себя, и вопрос тотчас вылетал у него из головы.

Зато далекое прошлое помнил прекрасно. Пел Олив университетские песни, которые она давно позабыла, с умилением вспоминал романтические вечера жениховства, рассказывал Уолли истории из его детства, а с Гомером делился воспоминаниями, как закладывал первый сад, где теперь росли самые старые яблони. «26·

– Вот где я хотел построить дом, – сказал он Гомеру, когда они с Уолли работали в саду, откуда виден был океан. Они формировали кроны яблонь, отпиливали внутренние ветки и все новые побеги, глядящие внутрь, – словом, все то, что росло бы в тени. Был обеденный перерыв. Уолли хорошо знал эту историю и от нечего делать поливал кока-колой муравейник.

– Обрезка очень полезна яблоням, они будут купаться в солнечных лучах. Нельзя позволять яблоням расти, как им хочется, – сказал Уолли Гомеру.

– Как и мальчишкам, – крикнул Сениор и засмеялся. – Олив сказала, что здесь очень ветрено, – продолжал он рассказывать. – Женщины ветер не любят, не то что мужчины, – доверительно сообщил он Гомеру. – Это факт. Хотя… – Сениор замолчал, широким движением руки махнув в сторону океана, как бы включив и океан в число своих слушателей. Затем окинул взглядом яблони – знакомая аудитория, столько лет внимавшая его словам. – Ветер… – сказал он и опять остановился, вдруг ветер что подскажет ему. – Дом… – опять начал он и снова умолк.

– Этот сад видно со второго этажа дома, – после небольшой паузы обратился он к Гомеру.

– Точно, – ответил Гомер.

Комната Уолли была на втором этаже. Гомер видел в окно этот сад, но океана не было видно. Как из других комнат.

– Я назвал это место «Океанские дали», – объяснял Сениор. – Потому что хотел дом построить именно здесь. В этом самом месте, – повторил он и посмотрел на пенящуюся кока-колу, которую Уолли медленно лил на муравьиную кучу. – Против мышей применяют отравленный овес и кукурузу, – перескочил Сениор на другой предмет. – Это очень противно. – Гомер кивнул, Уолли посмотрел на отца. – Чтобы отравить полевых мышей, зерно разбрасывают по полю, с землеройками борются по-другому: ищут норки и сыплют в них отравленное зерно.

– Мы это знаем, папа, – тихо проговорил Уолли.

– Полевые мыши то же, что луговые, – продолжал объяснять Сениор Гомеру, хотя Гомер это уже знал наизусть.

– Точно, – сказал он.

– Полевые мыши грызут кору деревьев, а землеройки корни, – цитировал Сениор учебник из далекого прошлого.

Уолли перестал поливать муравейник. Зачем Сениор пожаловал к ним в обеденный перерыв? Была же, наверное, у него какая-то цель. Он сидел за рулем в стареньком джипе, у которого не было номеров; на нем только объезжали сады.

– Папа, что ты здесь собираешься делать? – спросил Уолли.

Сениор тупо посмотрел на сына. Потом на Гомера; может, Гомер подскажет ответ. Оглядел яблони, устремил взор в сторону океана, как бы ища поддержки со стороны своих безъязыких слушателей.

– Я хотел построить дом здесь. Именно здесь! – Он опять посмотрел на Уолли. – Но твоя стерва-мать, говенная начальница, не позволила! – кричал он. – Такая-растакая сука! – Встал в джипе, оглядел все кругом неузнающим взглядом; Уолли подошел к нему.

– Поедем домой, папа, – сказал Уолли. – Я тебя отвезу.

Они сели в фургон Уолли. Гомер поехал следом в джипе; в этой развалюхе он учился водить, Уолли убедил его, что с джипом уже ничего больше не может случиться.

Да, алкоголь может погубить человека, думал Гомер.

Но у Сениора были и другие симптомы; ему было пятьдесят пять, а вы бы дали ему все семьдесят; у него стали появляться признаки мании величия, спутанность речи. Дурные привычки – их было мало, но они были – разрослись до гигантских размеров. Он всегда любил ковырять в носу, теперь же мог часами исследовать недра носа, вытирая руки о штаны или обивку мебели. Баки Бин, не отличающийся деликатностью брат Олив, как-то сказал, что мог бы взять Сениора себе в напарники, так он мастерски бурит свой нос.

Неожиданно заартачился спасатель на водах, принявший на свою грудь полновесный удар пирога; Кенди учила Гомера плавать на мелком месте бассейна в вечерние часы. Он сказал, что в это время бассейн переполнен, уроки плавания дают рано утром, он сам на них присутствует, разумеется за дополнительную плату. Гомер весь день на яблочной ферме, объясняла ему Кенди. Уолли после работы играет в теннис, а они как раз в это время плавают. Идеальное время.

– Идеальное для вас, – упорствовал спасатель. – Даже не уговаривайте меня.

Было очевидно, что он неравнодушен к Кенди. Одно дело – ревновать к Уолли Уортингтону, к нему все ревновали, другое дело – смотреть, как она нянчится с этим «тяжелым случаем из Сент-Облака». В клубе – правда, за спиной Кенди и Уортингтонов – Гомера никто не называл сиротой или воспитанником Сент-Облака. За ним прочно закрепилось прозвище «тяжелый случай из Сент-Облака».

Гомер сказал, что с удовольствием будет плавать в домашнем бассейне Уортингтонов; конечно, в клубе лучше, Уолли кончал играть, и они ехали на побережье, к Рею Кенделу или еще куда-нибудь. К тому же домашний бассейн «Океанских далей» все чаще был занят Сениором. Олив теперь редко пускала его в клуб. Дома с ним легче справляться: даст ему джина с тоником, пойдут в бассейн, Сениор любил плавать на надувном матрасе. Но главная причина, почему предпочитали клубный бассейн, состояла в другом – Гомеру (так считали все) вредно купаться в неподогретом бассейне, сердце может не выдержать.

И тогда Олив решила, что будет сама давать Гомеру уроки плавания; ей служитель клуба не посмеет приказывать; все трое – она, Кенди и Уолли – боялись, что неподогретая вода – слишком большой риск для Гомера.

– Мне неудобно доставлять вам столько хлопот, – сказал Гомер, без сомнения, разочарованный, что руки, страхующие его, когда он барахтается на неглубоком месте, будут принадлежать не Кенди, а Олив. – Мне совсем не холодно в вашем бассейне, – прибавил он.

– В холодной воде труднее учиться, – объяснила Кенди.

– Это очень важно, – кивнула головой Олив.

– Вот научусь плавать и буду купаться в океане, а там вода холоднее, чем у вас в бассейне.

О Господи, беспокоилась Олив. И написала д-ру Кедру письмо, изложив проблему «холодной воды»; письмо вызвало у д-ра Кедра легкое угрызение совести. Но он поборол минутную слабость и ответил ей, что холодная вода сама по себе не страшна, для сердца Гомера опасен испуг, который испытывает тонущий, вот такой ситуации следует избегать.

«Какая мерзкая ложь!» – думал д-р Кедр и все же отправил письмо миссис Уортингтон, которая оказалась прекрасным учителем. В ее руках Гомер моментально научился плавать.

– Когда ты передала его мне, – сказала она Кенди, – он был уже без пяти минут чемпион по плаванию.

Дело объяснялось просто – от уроков с Олив Гомер большого удовольствия не получал. С Кенди он, возможно, никогда бы не научился плавать, тянул бы до конца лета.

Будь Гомер волшебником, это лето никогда бы не кончилось: так он был счастлив. Он не стыдился, что ему нравятся ковры, сплошь устилающие полы в доме Уортингтонов; он вырос в доме, где были голые, дощатые стены, а полы покрывал линолеум, сквозь который еще ощущались под ногами опилки. Никто не стал бы утверждать, что на стенах у Уортингтонов висят произведения искусства, но Гомер никогда раньше не видел картин (если не считать портрета женщины с пони); даже кошка на цветочной клумбе, писанная маслом – верх слащавой безвкусицы (она висела в туалете Уолли), – восхищала Гомера; нравились ему и обои в цветочках. Но что он понимал в живописи, в обоях? Ему все обои казались прекрасны.

И ему очень нравилась комната Уолли. Он ведь никогда не писал писем из университета, никогда не видел сувенирных футбольных мячей, на которых запечатлен счет ответственных матчей. Не знал трофеев теннисных встреч, старых учебников, корешков от билетов в кино, заткнутых под рамку зеркала (осязаемое свидетельство того вечера, когда Уолли первый раз пригласил Кенди в кино). Не знал даже, что такое кино. Уолли и Кенди как-то повезли его посмотреть фильм под открытым небом. Разве он мог вообразить существование подобного чуда? Слыхал ли он когда о людях, которые каждый день собираются в одном месте, чтобы сообща трудиться? Люди в «Океанских далях» были все замечательные. Он их любил. Больше всего ему нравился Злюка Хайд, он был всегда приветлив, объяснял, как все устроено, даже то, что и без объяснения ясно. Особенно Гомер любил слушать, как Злюка толкует самоочевидные вещи.

Нравилась жена Злюки Флоренс и другие женщины, которые все лето готовили яблочный павильон и дом сидра к приему нового урожая. Ему нравилась Толстуха Дот Тафт, хотя сзади движения ее рук напоминали Мелони (о которой он никогда не думал, даже получив известие, что она ушла из приюта). И младшая сестра Толстухи Дот Дебра Петтигрю, его ровесница, хорошенькая, пухленькая, но явно обещавшая с годами догнать сестру пышностью фигуры.

Эверет Тафт, муж Толстухи Дот, учил Гомера косить траву – косят между яблонями, два раза в лето, скошенную траву ворошат, сушат, готовое сено частью прессуют в тюки и продают молочной ферме, что в Кеннетских Углах. Оставшимся мульчируют землю вокруг молодых деревьев. На ферме «Океанские дали» ничего не пропадало.

А пчеловод Айра Титком, муж Айрин, у которой такой поразительный шрам на щеке, посвящал его в жизнь пчел:

– Они любят температуру не ниже шестидесяти пяти градусов[5], и чтобы никакого ветра, инея или града. Пчела живет около тридцати дней, а работы сделает, сколько другому за жизнь не сделать. Не буду называть имен. А мед – это их пища.

Гомер узнал, что пчелы цветкам яблонь предпочитают одуванчики, вот почему надо сперва выкосить в междурядьях траву, а уж потом ставить под яблони ульи. Для перекрестного опыления в саду должны расти разные сорта – собирая нектар, пчелы переносят пыльцу с одной яблони на другую. Ульи выносят в сад ночью, когда пчелы спят, надо только закрыть дверцу летка; пчелы проснутся, а вылететь не могут. Улей в это время совсем легкий, а через неделю так наполнится медом, что одному его не поднять. Если улей встряхнуть, пчелы начинают жужжать, их хорошо слышно сквозь деревянную стенку. Бывает, что из летка потечет мед, какая-нибудь одна пчела увязнет в нем и вместе с медом окажется снаружи. Такая пчела может ужалить. Но в общем, выносить улья безопасно.

Однажды ночью Гомер нес улей к прицепу, осторожно прижав и чувствуя внутри за прочными планками вибрацию; было прохладно, но улей был теплый, пчелы что-то энергично делали, повышая его температуру. Как инфекция в человеке, вдруг подумал Гомер. И еще ему вспомнилась женщина, которую он спас от эклампсии, ее теплый, тугой живот. У нее в матке тоже бурлила деятельность, производя тепло и напрягая стенки живота. Скольким женщинам клал Гомер ладонь на живот в свои неполные двадцать лет. «Нет, мне больше нравится работа на яблочной ферме», – пронеслось у него в голове.

В Сент-Облаке жизнь была нежеланна, даже если и появлялась на свет. Но зачастую ее прерывали. Здесь же он взращивал жизнь. В «Океанских далях» все приносило пользу, все было желанно.

Гомеру нравился даже Вернон Линч, хотя он уже знал, что тот избивает жену. Во взгляде Грейс Линч смешались страх, любопытство и мольба о чем-то, такой взгляд, даже отойдя, долго ощущаешь на себе.

Вернон Линч показал ему, как опрыскивают деревья. Он заведовал пестицидами, то есть истреблением жизни. И в этом, по мнению Гомера, была логика.

– Только распустятся листья, и сразу беда, – сказал Линч. – Опрыскивать начинаем в апреле и не прекращаем до конца августа, до самого сбора. Опрыскиваем раз в семь – десять дней. Главные вредители – паутинный клещик и плодожорка. Опрыскивателей у нас два – фирм «Харди» и «Бин», каждый рассчитан на пятьсот галлонов. Работаем в респираторе, чтобы не нанюхаться этой дряни. Респиратор должен прилегать к лицу как можно плотнее, иначе от него никакой пользы.

С этими словами Вернон Линч надел респиратор на лицо Гомера и туго затянул. В висках у Гомера сразу застучало.

– Если не промывать марлю в маске, можно задохнуться, – сказал Линч. – Вот так. – И зажал рукой нос и рот Гомера. Гомер стал задыхаться, а Линч продолжал: – И еще надо покрывать голову, не то облысеешь. – Линч все не отрывал руки от лица Гомера. – И носить очки, если не хочешь ослепнуть.

«Как бы вырваться от него? – думал Гомер. – Может, упасть в обморок? Интересно, разрыв сердца правда бывает или это просто так говорится?»

– Если яд попадет в открытую царапину или порез, на бабах можно поставить крест.

Гомер поднял плечи и качнулся в сторону Линча, точно хотел сообщить ему нечто не передаваемое словами. «Я не могу дышать! Эй! Не могу дышать! Эй ты, там!» И только когда колени у Гомера подогнулись, Вернон сорвал с его лица респиратор; ремешки проехались по ушам и взлохматили волосы.

– Теперь ты никогда не забудешь промывать марлю респиратора.

– Точно.

Ему и Эрб Фаулер нравился. Не прошло и двух минут знакомства, как профилактическое средство, описав в воздухе дугу, шлепнуло Гомера по лбу. Злюка только успел произнести: «Это Гомер Бур, дружок Уолли из Сент-Облака», – а он уже полез в карман за резинкой.

– Если бы все пользовались этими штучками, сирот бы не было, – сказал он при этом.

Гомер Бур еще никогда не видел презервативов в яркой рекламной упаковке. Те, что д-р Кедр щедрой рукой раздавал женщинам в больнице, были запечатаны в скучный, полупрозрачный пакетик, склеенный из чего-то вроде вощеной бумаги. Д-р Кедр жаловался, что не может их напастись. Но Гомер-то знал, куда они девались: Мелони регулярно запускала руку в его запасы. Разумеется, именно она просветила его по этой части.

Подружка Эрба Фаулера наверняка умела профессионально обращаться с ними. Когда Гомер трогал себя, он думал о Лиз-Пиз, воображал, как ловко управляются с резинкой ее быстрые, проворные пальцы; как она держит в руке малярную кисть и, плотно сжав губы, кладет толстые мазки на деревянные полки яблочного павильона, сдувая со лба выбившуюся прядку волос горьким от сигарет дыханием.

Думая о Кенди, Гомер никогда не позволял себе мастурбировать. Во время бессонницы, лежа в двух шагах от Уолли, слушая его глубокое мирное дыхание, он воображал Кенди в своих объятиях, но эти объятия были всегда чистые (ничего генитального, как говорила Мелони).

Кенди курила, но это у нее получалось так неестественно, даже манерно, что сигарета часто падала к ней на колени. Тогда она вскакивала, быстро стряхивала искры и, смеясь, восклицала:

– Какая я неуклюжая!

«Только когда куришь», – думал Гомер.

А Лиз-Пиз глотала одну сигарету за другой, жадно затягивалась и почти не выдыхала дыма. Куда он девается, удивлялся Гомер. Женщины постарше тоже были заядлые курильщицы, все, кроме Грейс Линч, которая никогда, ни при каких обстоятельствах не разлепляла губ. Флоренс, Айрин, Толстуха Дот Тафт курили так давно, что у них успел выработаться автоматизм движений. Только Дебра Петтигрю курила как Кенди – изредка и неумело. Лиз-Пиз затягивалась быстро и сильно, наверное, все из-за этих бесконечных резинок, думал Гомер.

Ничто в обоих городках, начиная с бурлящей морской воды садка, где ждали своей участи омары, хлорированной чистоты клубного бассейна, рабочей суеты в яблочном павильоне и кончая летней страдой в садах, ни разу не напомнило ему безотрадной жизни Сент-Облака. Но вот однажды пошел он с уборщиками и малярами приводить в порядок дом сидра. Снаружи дом ничего особенного не предвещал. Гомер не раз проезжал мимо на фермерских машинах. Это было легкое одноэтажное строение под односкатной, довольно пологой крышей, напоминающее согнутую в локте руку; внутри сгиба, куда вела двустворчатая дверь, стоял большой сидровый аппарат с прессом (мельничный барабан, насос, приводимый в движение мотором и огромный бак на тысячу галлонов).

Одно крыло занимала холодильная камера для хранения сидра. Другое – маленькая кухня, за которой стояли в два ряда железные, почти больничные койки, на каждой – их было больше двадцати – аккуратно скатанный матрас и одеяло с подушкой. Несколько кроватей в разных местах отделялись от остального помещения висящими на проволоке одеялами, образуя, как померещилось Гомеру, что-то вроде миниатюрных больничных палат. Между кроватями – некрашеные, но прочные тумбочки для вещей; там, где в стене розетка, на тумбочке настольная лампа на гнущейся «гусиной шее». Обстановка бедная, но опрятная, как будто ее привезли сюда из какой-то больницы или конторы, где она отслужила свое, но могла еще приносить пользу.

Это крыло дома напоминало сугубой прагматичностью военную казарму, но все-таки в нем было достаточно признаков обычного человеческого жилья; так что за казенное заведение вы бы его не приняли. На окнах, например, висели выцветшие шторы – явно родные сестры гардин в столовой Уортингтонов (откуда они и переселились в дом сидра). От изображений домашних животных и цветочных клумб веяло знакомым уютом, но картины висели на крашеных стенах безо всякого порядка, то высоко, то слишком низко, так что невольно закрадывалась мысль, уж не маскируют ли они изъяны в стенах от удара сапогом, кулаком или даже головой.

Гомеру вдруг почудилось, что стены источают злобу и страх, так хорошо знакомые ему после двадцати лет жизни в спальне отделения мальчиков в Сент-Облаке.

– Что это за дом? – спросил он Злюку Хайда, слушая, как по крыше барабанит дождь.

– Здесь делают сидр, – объяснил Злюка.

– А кто здесь ночует? Кто здесь живет? Какие люди? – расспрашивал Гомер.

В комнате было очень чисто, но ничего лишнего, только самое необходимое. И ему вспомнились старые бараки Сент-Облака, где лесорубы и пильщики далекого прошлого могли забыться во сне, отрешиться ненадолго от мерзостей жизни.

– Это жилье сезонников, сборщиков яблок, – сказал Злюка. – Они приезжают сюда, когда созревают яблоки.

– Черные, – прибавила Толстуха Дот Тафт, швыряя на пол ведра со швабрами. – Мы каждое лето наводим для них порядок. Моем, красим.

– Я вощу деревянные части пресса, – сообщил Злюка, пусть Гомер не думает, что он делает здесь женскую работу, хотя Гомер с Уолли только тем и занимались все лето, что мыли и красили.

– Негры? – переспросил Гомер. – Сборщики яблок – негры?

– Черные, как сажа, не все, конечно, но многие, – сказала Флоренс Хайд. – Они хорошие.

– Да, неплохие, – кивнул Злюка.

– Одни лучше, другие хуже, – вставила Толстуха Дот.

– Как все люди, – хихикнула Айрин Титком, пряча шрам.

– Хорошие, потому что миссис Уортингтон по-людски к ним относится, – высказался Злюка.

Во всем доме пахло уксусом, вернее перебродившим сидром; запах был довольно крепкий, но не гнилостный.

Подойдя со шваброй к ведру, Дебра Петтигрю улыбнулась Гомеру – он как раз тоже к нему подошел; Гомер сдержанно улыбнулся в ответ и подумал, где сегодня в такой дождь работает Уолли и что сейчас делает Рей Кендел. Наверное, вышел в море, Несмотря на ненастье, стоит на носу катера в своей блестящей зюйдвестке, а может, починяет электропроводку комбайна в амбаре номер два.

Грейс Линч скребла на кухне покрытые пластиком столы; почему-то Гомер не заметил ее раньше; он даже не знал, что она в их бригаде. Лиз Тоуби, выкурив сигарету, выбросила за дверь крошечный бычок и сказала, что у ее швабры не работает выжималка.

– Заело, наверное, что-то, – хрипло прибавила она.

– Бабоньки, у Лиз выжималку заело, – сострила Толстуха Дот Тафт и заколыхалась от смеха всем своим тучным телом.

– Бедняжка Лиз, у нее испортилась выжималка, – подхватила Флоренс.

– Да заткнитесь вы! – Лиз ткнула ногой швабру.

– Что там у вас происходит? – крикнул Злюка.

– У Лиз от больших трудов выжималка испортилась, – крикнула в ответ Толстуха Дот.

Гомер взглянул на Лиз – она явно сердилась; перевел взгляд на Дебру Петтигрю – лицо у той вспыхнуло.

– Не жалеешь ты свою бедную выжималку, – прибавила Айрин Титком.

– Ты, Лиз, не даешь ей отдыха. Слишком много швабр выжимаешь, – не унималась Флоренс Хайд.

– Да замолчите вы! Как не стыдно! – увещевал разошедшихся баб Злюка.

– Знамо дело – от одной швабры выжималки не портятся – заключила Толстуха Дот, тут уж и Лиз не выдержала, фыркнула. Скосила на Гомера глаза, но тот отвернулся. Дебра тоже посмотрела на него, он упорно глядел в сторону.

В обеденный перерыв мимо ехал в зеленом фургоне Эрб Фаулер и не удержался, заглянул к женщинам.

– Фью-ю, – присвистнул он. – Год прошел, а здесь все еще разит черномазыми.

– По-моему, пахнет уксусом, – сказал Злюка Хайд.

– Ты что, не чувствуешь? А ты, Лиз?

Лиз пожала плечами.

– Чуешь, какая вонь? – спросил он Гомера.

– Я чувствую запах уксуса, прошлогодних яблок, старого сидра, – сказал Гомер и, увидев в воздухе знакомый пакетик, успел на лету его перехватить.

– Ты знаешь, что с этим делают черномазые? – спросил Эрб и бросил второй пакетик Лиз Тоуби, которая машинально его поймала. – Покажи, Лиз, что делают черномазые.

Женщины явно заскучали, они тысячу раз видели это дурацкое представление; Дебра Петтигрю сконфуженно взглянула на Гомера и демонстративно отвернулась. Лиз и сама чувствовала себя не лучше. Она выдернула презерватив из пакетика и сунула в него указательный палец, ноготь натянул резинку, казалось, она вот-вот лопнет.

– Однажды летом, – начал Эрб, – я говорю черномазым, не хотите болеть и рожать детей пачками, суйте в эти штуки свои члены. Вот так. – Эрб схватил руку Лиз и повертел перед всеми палец. – Через год они вернулись и говорят – не помогли нам твои резинки. Совали в них пальцы, совали, никакого толку. И болеем, и детей опять наплодили.

Никто не засмеялся, Эрбу никто не верил, для всех это был анекдот с бородой. А Гомера последние слова Эрба уж конечно не могли рассмешить.

Эрб Фаулер предложил свозить всю компанию в ресторанчик, что на дороге к Питьевому озеру. Гомер отказался ехать – миссис Уортингтон каждое утро давала им с Уолли приготовленный ею самой завтрак. И Гомер всегда его ел, завтрак ему очень нравился; к тому же работникам не разрешалось отлучаться с фермы в обеденный перерыв, да еще в хозяйской машине, – в зеленом фургоне любила объезжать сады Олив. Запрет был не очень строгий,





Дата добавления: 2015-05-13; просмотров: 275; Опубликованный материал нарушает авторские права? | Защита персональных данных | ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ


Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Лучшие изречения: Да какие ж вы математики, если запаролиться нормально не можете??? 8332 - | 7269 - или читать все...

Читайте также:

 

3.229.122.166 © studopedia.ru Не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования. Есть нарушение авторского права? Напишите нам | Обратная связь.


Генерация страницы за: 0.071 сек.