Новая социальность

Человечество, переживающее Большой социальный взрыв, пронизывают разные токи.

Чертежи проектируемой галактики содержат уравнения с мнимыми числами и актуальными бесконечностями. Центр гравитации, при материальном многообразии универсума, смещается в область нематериальных активов, где концентрируются богатства, сила и власть постсовременной вселенной.

Эволюционный скачок сопровождается центробежным расслоением, нелинейной конфигурацией мироустройства, наполненного симбиотическими иерархиями, подвижными политиями и разноязыкими поколениями акторов на планете. Это совсем не плоский мир.

Социальная семантика претерпевает удивительные мутации: появляются оригинальные диффузные образования, «беременные туманности», в чем-то повторяющие очертания знакомых организмов, но имеющие заметно иное содержание.

В антропологизированной версии социокосмоса инстинкты субъективного, сокрушающего препоны энтузиазма инициируют зачатие трансцивилизационных химер, удерживаемых до времени паллиативными, судорожными попытками контроля буйной практики.

Итак, привычный формат национальной государственности становится проницаемым и уязвимым, в то время как новые формы – нестабильны, пластичны, амбивалентны. Параллельно возникают такие экзотичные, влиятельные субстанции, как власть без государства и общество без власти.

Все это серьезный вызов ценностям, интеллекту, типу мышления, системам знания прежнего мира. Но прежде всего – вызов человеку, находящемуся на краю лишь частично опознанной, а потому «темной», укутанной миражами метагалактики. В ситуации неопределенности обостряется желание постичь параметры неосоциальности, жизнеспособной и эффективной в подобных обстоятельствах. Критический фактор – обладание многомерными преадаптационными картами, на которых вычерчена не только топография мира, канувшего в Лету, и даже не текущая – опознанная, отчасти формализованная реальность, но подвижный, с трудом улавливаемый через посредство миражей ландшафт, который мы привыкли определять как будущее.

В этой картографической мастерской фиксируются и фокусируются не только энергии клонируемых протосуверенов, но также действия национальных корпораций, занятых поддержанием целостности трансформируемого общества. Не только инновационные процедуры эвакуации и транзита, но ценности, обретенные цивилизацией, такие ресурсы, как здравый смысл, крепость моральных принципов, сила воли. А в сфере метафизики – значение даров духа, инстинкта солидарности, потенциала милосердия. И развитой эмпатии.

Пропись сложноорганизованной вселенной мыслится, творится различным образом. Индивидуализм и соборность – подобно гражданственности, некогда расправившейся с сословностью, – вытесняют круговую поруку общества, отрицая «коллективизм племен». Отринув кокон общинного господства и подчинения, новая социальность преображает ветхую природу, утверждая в едва ли не суверенных правах личность, ориентирующуюся на собственные мерцающие идеалы (аттракторы).

В изменившихся обстоятельствах синергийное и постсекулярное мировидение инкорпорирует фигуру неклассического оператора, да и саму метафизику как ипостась – часть комплексного рельефа иначе прочитываемой реальности.

Что же приходится пересматривать и переосмыслять политикам и генералам, отвергать либо принимать интеллектуалам и предпринимателям? Чем необходимо обладать или жертвовать жителям незавершенной, изменчивой вселенной?

Человеческий космос – пространство все более конкурентное, арена непрекращающейся битвы за будущее, его образ, содержание. За реализацию своей формулы миростроительства. Борьбы, где не только состязаются концепты или проекты, но подчас – обозначив тот или иной конец истории – искажаются, деформируются каналы новизны, обращая фрустрированный взор к мифической заводи золотого века. Постсовременный мир – ристалище острого соперничества, в котором противника порой пытаются лишить самого чувства будущего, замкнув его исторический и социальный горизонт.

На подобную ситуацию можно смотреть «широко закрытыми глазами», используя прежние представления о природе социокосмоса, и продолжать действовать привычными методами. Однако останется ли при этом Россия в «новом смелом мире» на достойном месте, увидим ли мы ее вообще, либо сбудутся слова, прозвучавшие тревожной нотой на рубеже веков: «Россия это не данность, а проблема» и «пришла пора подумать о мире без России»?

Полифония Русского мира как обители многих народов, ныне усеченная в квазиимперскую суету, нуждается в умном переосмыслении и непростой реконструкции. Вертикаль, даже будучи реализованной, есть упрощенная логика властвования, возникающая как производное от исторически вынужденного «держания» («держава») обширных пространств и разноплеменных народов, господства над ними («господарь», «государь»).

Подобная логика продуцирует неосредневековье как сословность и разделение, тормозя социальную подвижность, «окорачивая» динамику, гася многоцветие и креативность. А в конечном счете разделяет народ на иммобилизованную середину («подчиненный остаток») и пассионарную центробежность, выходящую за пределы и «государства», и страны.

Взрывные, стремительные перемены в антропологической вселенной очевидным образом востребовали инициативу, интеллектуальную подвижность, методологию познания/действия, адекватные открывшимся обстоятельствам.

Необходимы внятный язык и категориальный аппарат для экзотичных форм практики. И для требующей неординарных усилий результативности. Жизненно важной оказывается логика, основанная на преадаптации, апробированная в среде венчурных предприятий. Необходимо опознавать блики и тени эпохи, режиссируя курс в бурных водах универсального транзита. При этом возникает искушение «простых решений» – почти по Гоголю: суммировать хорошее, отсечь плохое, приставив нос одного персонажа к лицу другого для достижения якобы идеального результата. Но к реальной политике, где кишмя кишат дьявольские альтернативы, это вряд ли имеет отношение.

Новые комплексности, повторюсь, выстраиваются поверх географии национальных государств. Америка прочерчивает на планете собственную картографию зон национальных интересов, коалиций безопасности, стратегических и геоэкономических союзов. Европа умножает измерения союзного пространства (ЕС), законодательного сообщества (Европарламент), трансграничного ареала (Шенген), финансовой общности (евро). Китай, вбирая отщепленные анклавы, балансирует между освоением внутреннего пространства, населенного десятками народов, и ролью «промышленной мастерской» мира.

Все они переживали свои «грозные годины».

США – борьбу за независимость, братоубийственную гражданскую войну, Великую депрессию. Европа была полигоном сражений двух мировых войн и радикальных социально-политических разделений. Китай, подобно России, распадался, погружаясь и в гражданские, и в антиколониальные, и в мировые войны. И в трагичную архаизацию, словно бы в насмешку получившую прозвище «культурной революции».

Но выходили они из этих периодов «хаотизации организации», возрождаясь для новой жизни.



Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: