Студопедия


Авиадвигателестроения Административное право Административное право Беларусии Алгебра Архитектура Безопасность жизнедеятельности Введение в профессию «психолог» Введение в экономику культуры Высшая математика Геология Геоморфология Гидрология и гидрометрии Гидросистемы и гидромашины История Украины Культурология Культурология Логика Маркетинг Машиностроение Медицинская психология Менеджмент Металлы и сварка Методы и средства измерений электрических величин Мировая экономика Начертательная геометрия Основы экономической теории Охрана труда Пожарная тактика Процессы и структуры мышления Профессиональная психология Психология Психология менеджмента Современные фундаментальные и прикладные исследования в приборостроении Социальная психология Социально-философская проблематика Социология Статистика Теоретические основы информатики Теория автоматического регулирования Теория вероятности Транспортное право Туроператор Уголовное право Уголовный процесс Управление современным производством Физика Физические явления Философия Холодильные установки Экология Экономика История экономики Основы экономики Экономика предприятия Экономическая история Экономическая теория Экономический анализ Развитие экономики ЕС Чрезвычайные ситуации ВКонтакте Одноклассники Мой Мир Фейсбук LiveJournal Instagram

От переводчика




«Основные социологические понятия» — первая глава пос­леднего, незавершенного труда Макса Вебера «Хозяйство и об­щество», который готовился для пятитомного «Очерка социаль­ной экономики». Замысел этой работы, предполагавший учас­тие ряда ведущих немецких ученых, не реализовался, однако первые издания сочинения Всбера еще выходили под заголов­ком «Очерк... Раздел III. Хозяйство и общество». Состав книги неоднороден. Некоторые тексты восходят к 1910—1911 гг., другие были написаны Вебером в конце жизни. Первое издание «Хозяйегва и общества» выпустила в 1921 г.. через год после смерти Вебера, его вдова Марианна Вебер, второе, дополненное большой статьей по социологии музыки, вышло в 1925 г. Третье издание 1947 г. ничем не отличалось от второго. После войны изданием «Хозяйства и общества» занимался И. Винкельман. Под его редакцией «Хозяйство и общество» впервые вышло в 1955 г. четвертым изданием как совершенно само­стоятельная, вне рамок «Очерка» работа. Наконец, пятое из­дание 1972 г. под редакцией Винксльмапа, в особенности его так называемая «учебная» версия («Sludienausgabc»), стало в своем роде «каноническим». По нему и сделан данный перевод*. В настоящее время к изданиям Марианны Вебер и И. Вин­ксльмапа предъявляются серьезные претензии исследовате­лями Вебера, работающими над полным собранием его сочи­нений. Однако первая глава в этом смысле, кажется, вне по­дозрений. Мы имеем дело с текстом, который был написан Вебером в позднейший период его творчества и представляет собой закопченное, самостоятельное произведение (неслучайно он публиковался также отдельной брошюрой** ).

* Weber М. Wirtschaft und Gesellschaft: Gnindriss der verstehenden Soziologie. Fiinfte, revidierte Auflage, besorgt von Johannes Winckelmann. Studienausgabe. 19. bis 23. Tausend. Tubingen: J. С. В. Mohr (Paul Siebeck), 1985. S. 1-30.

** См.: Weber M. Soziologische Grandbegriffe. 2. Aufl. Tubingen: Mohr (Siebeck), 1966.

Первые шесть параграфов «Основных социологических понятий» еще Марианной Вебер были включены в сборник методологических работ Вебера; позже И. Винкельман добавил седьмой па­раграф*.

* См.: Weber М. Soziologische Grundbegriffe // Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre / Hrsgg. v. J. Winckelmann. 7. Aufl. Tubingen: Mohr (Siebeck), 1988. S. 541-581.

На русский язык прежде переводилась более ранняя, содер­жащая шесть параграфов версия «Основных социологических понятий». Перевод М. И. Левиной появился сначала и сборни­ке для служебного пользования ИНИОН АН СССР, а затем был опубликован в кн.: Макс Вебер. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.




В настоящем издании впервые предпринята попытка дать полный перевод знаменитого сочинения. От первоначального замысла, предполагавшего редакторскую работу над первыми шестью параграфами, и, дополнительно, перевод оставшейся части текста, нам пришлось отказаться. Вместо перевода М. И. Левиной, обладающего высокими научными и литера­турными достоинствами, мы предлагаем читателю текст, заве­домо более громоздкий и непривычный. По существу, речь идет о том. чтобы частично пересоздать или сконструировать заново основную социологическую терминологию Вебера па русском языке, по возможности не поступаясь, конечно, име­ющимися переводческими достижениями. Ряд соображений, касающихся перевода важных терминов, мы вынесли в под­строчные примечания. Тем не менее, некоторые моменты тре­буют дополнительного обоснования.

Прежде всего, следует сказать о языке Вебера. Нет сомне­ний, что Вебер мог писать ясно, выразительно и, в общем, дос­таточно легко. В теоретических работах он не щадит читателя. Экономист и юрист Вебер создает понятийный аппарат науки, не совпадающей ни с экономикой, ни, самое главное, с юрисп­руденцией. Он добивается максимальной точности в формули­ровках, в которых ни одно слово пс должно быть случайным, а значения терминов не могут меняться в зависимости от кон­текста. Он пишет языком чрезвычайно сжатым, до предела экономным, так что перевод, чтобы хоть сколько-нибудь быть понятным, должен стать интерпретацией. Чтобы ограничит:» пространство переводческого произвола, мы попытались всю­ду, где только нозможно, переходить одни и те же немецкие термины одними и теми же русскими, а однокоренные немец­кие слона — однокоренпыми русскими. К сожалению, это уда вилось не всегда. Сжатые формулировки Вебера в ряде случа­ев не только могли показаться совершенно непонятными по-русски, но и сами но себе оставляли возможность толкований. Все места, где обычные добавления и вставки переводчика принимали характер интерпретации, мы постарались выде­лить, заключив их в квадратные скобки.



Ради точности перевода, нам пришлось отказаться от не­которых терминов, ставших уже привычными. Так. читатель не найдет в основных определениях Вебера в предлагаемом переводе ни «действия», ни «социального действия». Слово «das Handeln». т. с. субстантивированный глагол «haiideln» («дей­ствовать») мы передаем как «деист вование» или. реже, как «действия» (но множественном числе). Это имеет принципи­альное значение. «Das Handeln» почти никогда не означает у Вебера конкретного, однократного действия, поступка, акта. Значение термина более расплывчато, он относится, скорее, к чему-то более длительному, объемлющему, что может членить­ся на отдельные действия или просто характеризует их сово­купность. Излюбленная формулировка Вебера — «Ablaut' des Haiulelns» — подтверждает это: речь идет о протекании, о ходе действования, а не об однократно свершающемся акте. Предваряя последующее развитие социологической терминологии, скажем. что дсйствованис — это процесс, а действие — собы­тие. Именно поэтому мы позволили себе, дабы не утяжелять текст еще больше, переводить «Ablauf'c voh Handeln» просто как «действия». Соответственно, тот. кто совершает действие. — «действующий», но не «субъект», поскольку этот последний термин имеет совершенно иное значение.

Не встретится читателю и привычный социологам и психо­логам термин «установка». Он вполне приемлем, когда речь идет о переводах позднейшей социологической литературы. Перево­дить как «установка» веберовское «Einslcllung» значит модернезировать классика. Мы предпочли менее привычный, особенно в сочетаниях, термин «настроенность». Вряд ли он приживется в научном обороте, но для адекватного понимания Вебера он более уместен. Нет в данном переводе и термина «институт». Хотя Ве-бер и говорит об институтах («Inslilule», «Inslilulionen»), однако в других местах своей книги. Переводить как «институт» веберовскоe «Anslall» («учреждение»), как это делалосьнрежде, нам по­казалось неправильным. Наконец, из нашего перевода исчезло очень важное для Вебера слово «возможность». Этому понятию, как известно, Вебер посвятил специальную статью (об «объек­тивной возможности»), только речь тут шла о том, что по-немец­ки называется «die Moglichkcil». В «Основных социологических понятиях» центральное понятие другое — «die Chance», которое правильнее переводить именно как «шанс».

Большую сложность представляла пара понятий «Brauch» / «Sille». Значения их в немецком почти неразличимы. Есть ус­тойчивый оборот «Brauch und Siltc». который передается по-русски одним словом «обычай». Всбер разводит понятия, уточ­няет значение каждого — и задает сложную задачу переводчи­ку. Мы рискнули предположить, что за немецкими терминами «Branch» и «Sillc» стоят понятия римского права: «mores» и «consuetude», которые, в принципе, можно передать, соответ­ственно, как «обычай» и «обыкновение».

Немало трудностей добавило нам словечко «angebbar», ко­торое появляется у Вебера чуть ли не в половине всех дефини­ций. Буквально оно означает «то, на что можно указать», не­что явное, хорошо видимое. Почти всюду мы передавали его как «определенный» и реже — как «явственный», чтобы не пе­регружать и без того тяжелый текст.

Наконец, труднее всего оказалась работа с терминами «Gemcinschat'l», «Vcrgeineinschaf'lung» и «Gcnossenschafl». Вс­бер опирается в своих терминологических конструкциях, ко­нечно, прежде всего на Ф. Тенниса. На его знаменитую книгу «Gcmcinschafl und Gescllschat'l» он сам ссылается в тексте. Но Вебер предпочитает другую пару понятий: «Vergeineinschat'lung» / «Vergesellschat'lung». Последнее из них, понятие обобществления, было центральным для социологии Г. Зиммеля, о чем Вебер, однако, не говорит. Противоположное ему «Vergemeinschaflung», кажется, является новацией самого Вебера и никакому внят­ному переводу на русский не поддается. Строго говоря, для всего многообразия социальных образований, который обозна­чается на немецком словами «Gemeinschafl», «Genossenschaft» и «Gemeinde», на русском есть только вводящее в заблуждение при использовании в переводах «община». Его мы зарезерви­ровали (имея в виду, в частности, традицию переводов исто­рических текстов) для «Genossenschaf'l» и «Gemeinde». Утвер­дившийся было у нас перевод «Gemeinschafl» как «сообщество» оказался неудачным в некоторых контекстах; различие между «Gemeinschafl» и «Vergemeinschaflung» (как и между «Gesell-schafl» и «Vergesellschaflung») трудноуловимо: это различие меж­ду процессом и результатом, который, поскольку речь идет о со­циальных отношениях, вряд ли статичен, как «вещь». Поэтому мы, сохранив (в частности, для переклички с Зиммелем) терми­нологическое различие между «обществом» и «обобществлением»,, использовали один и тот же термин для перевода другой нары: «общность» — это и «Gemeinschafl», и «Vergemeinschaflung».

Небольшие изменения коснулись оформления текста. У Вебера все пояснения к параграфам даны мелким шрифтом. Для данного издания мы сочли более целесообразным снять эти шрифтовые выделения. Наконец, все ссылки на источники Ве-бер дает прямо в тексте. Мы добавили к большей части из них подстрочные примечания переводчика, снабдив по возможнос­ти более полными библиографическими описаниями, которыми Всбер, в духе времени, пренебрегал, и отсылками к немного­численным русским переводам соответствующих работ.

«ОБЪЕКТИВНОСТЬ» СОЦИАЛЬНО-НАУЧНОГО И СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ*1

* Печатается по: Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. с-345-415.

При появлении нового журнала2 в области социальных наук, а тем более социальной политики или при изменении состава его ре­дакции у нас обычно прежде всего спрашивают о его «тенденции». Мы также не можем не ответить на этот вопрос и постараемся здесь в дополнение к замечаниям в нашем введении более принципиаль­но заострить саму постановку данной проблемы. Тем самым пред­ставляется возможным осветить своеобразие ряда аспектов «иссле­дования в области социальных наук» так, как мы его понимаем; несмотря на то что речь пойдет о вещах «само собой разумеющих­ся», впрочем, может быть, именно поэтому, это может оказаться полезным если не специалисту, то хотя бы читателю, менее прича­стному к практике научной работы.

Наряду с расширением нашего знания о «социальных условиях всех стран», т. е. о фактах социальной жизни, основной целью «Ар­хива» с момента его возникновения было также воспитание способ­ности суждения о практических проблемах и, следовательно, в очень незначительной степени, в какой ученые в качестве частных лиц могут способствовать реализации такой цели, — критика социаль­но-политической практики вплоть до факторов законодательного характера. Вместе с тем, однако, «Архив» с самого начала стремился быть чисто научным журна­лом, пользующимся только средствами научного исследования. Не­вольно возникает вопрос, как же сочетать данную цель с примене­нием одних только упомянутых средств. Какое значение может иметь то, что на страницах данного журнала речь пойдет о мерах законодательства и управления или о практических советах в этой области? Какие нормы, могут быть положены в основу таких суж­дений? Какова значимость оценок, которые предлагает в своих суждениях или кладет в основу своих практических предложений автор? В каком смысле можно считать, что он не выходит за рамки научного исследования, ведь признаком научного познания является «объективная» значимость его выводов, т. е. истина. Мы выскажем сначала нашу точку зрения по этому поводу, чтобы затем перейти к вопросу о том, в каком смысле вообще есть «объективно значимые истины» в науках о культуре? Данный вопрос нельзя обойти ввиду постоянного изменения точек зрения и острой борьбы вок­руг элементарнейших на первый взгляд проблем нашей науки, та­ких, как применяемые ею методы исследования, образование поня­тий и их значимость. Мы не предлагаем решения, а попытаемся указать на те проблемы, которым должен будет уделить внимание наш журнал, если он хочет оправдать поставленную им цель в прошлом и сохранить ее в будущем.

I

Все мы знаем, что наша наука, как и другие науки (за исключением разве что политической истории), занимающиеся институтами и про­цессами культуры, исторически вышла из практических точек зре­ния. Ее ближайшая и первоначально единственная цель заключалась в разработке оценочных суждений об определенных политико-эко­номических мероприятиях государства. Она была «техникой» в том же смысле, в каком таковой в области медицины являются клини­ческие дисциплины. Известно, как такое положение постепенно из­менялось, хотя принципиальное разъединение в познании «сущего» и «долженствующего быть сущим» не произошло. Этому способ­ствовало как мнение, что хозяйственные процессы подчинены неиз­менным законам природы, так и мнение, что они подчинены одно­значному принципу эволюции и, следовательно, «долженствующее быть сущим» совпадает в одном случае с неизменно «сущим», в другом — с неизбежно «становящимся». С пробуждением интереса к истории в нашей науке утвердилось сочетание этического эволю­ционизма с историческим релятивизмом, которое поставило перед собой цель лишить этические нормы их формального характера, что­бы посредством включения всей совокупности культурных ценнос­тей в область «нравственного» определить содержание последнего и тем самым поднять политическую экономию до уровня «этической науки» на эмпирической основе. Поставив на всей совокупности все­возможных культурных идеалов штамп «нравственного», сторонники данного направления уничтожили специфическое значение этиче­ских императивов, ничего не выиграв в смысле «объективной» значимости этих идеалов. Здесь не может и не должно быть принципи­ального размежевания различных точек зрения. Мы считаем нужным указать лишь на тот факт, что и сегодня эта недостаточно ясная по­зиция сохраняется, что и теперь в кругах практических деятелей распространено — что вполне понятно — представление, согласно которому политическая экономия разрабатывает — и должна раз­рабатывать — оценочные суждения, отправляясь от чисто «эконо­мического мировоззрения».

Наш журнал, представляющий специальную эмпирическую дис­циплину, вынужден (это следует сразу же подчеркнуть) принципи­ально занять отрицательную позицию по данному вопросу, ибо мы придерживаемся мнения, что задачей эмпирической науки не мо­жет быть создание обязательных норм и идеалов, из которых потом будут выведены рецепты для практической деятельности.

Какие же выводы можно сделать из сказанного? Безусловно, это не означает, что оценочные суждения вообще не должны присут­ствовать в научной дискуссии, поскольку в конечном счете они основаны на определенных идеалах и поэтому «субъективны» по своим истокам. Ведь вся практика и сама цель нашего журнала постоянно дезавуировали бы данный тезис. Критика не останав­ливается перед оценочными суждениями. Вопрос заключается в следующем: в чем состоит значение научной критики идеалов и оценочных суждений, какова ее цель? Этот вопрос требует более детального рассмотрения.

Размышление о последних элементах осмысленных человече­ских действий всегда связано с категориями «цели» и «средства». Мы in concrete* стремимся к чему-нибудь либо «из-за его собствен­ной ценности», либо рассматривая его как средство к достижению некоей цели.

* Конкретно (лат.). — Прим. перев.

Научному исследованию прежде всего и безусловно Доступна проблема соответствия средств поставленной цели. По­скольку мы (в границах нашего знания) способны установить, ка­кие средства соответствуют (и какие не соответствуют) данной Цели, мы можем тем самым взвесить шансы на то, в какой мере с помощью определенных средств, имеющихся в нашем распоряжении, вообще возможно достигнуть определенной цели и одновременно косвенным образом подвергнуть критике, исходя из исторической ситуации, саму постановку цели, охарактеризовав ее как практи- ' чески осмысленную или лишенную смысла в данных условиях. Мы можем также установить, если осуществление намеченной цели представляется нам возможным — конечно, только в рамках наше­го знания на каждом данном этапе, — какие следствия будет иметь применение требуемых средств наряду с эвентуальным достиже­нием поставленной цели, поскольку все происходящее в мире вза­имосвязано. Затем мы предоставляем действующему лицу возмож­ность взвесить, каково будет соотношение этих непредусмотренных следствий с предусмотренными им следствиями своего поведения, т. е. даем ответ на вопрос, какой «ценой» будет достигнута постав­ленная цель, какой удар предположительно может быть нанесен другим ценностям. Поскольку в подавляющем большинстве случа­ев каждая цель достигается такого рода ценой или может быть до­стигнута такой ценой, то все люди, обладающие чувством ответ­ственности, не могут игнорировать необходимость взвесить, каково будет соотношение цели и следствий определенных действий, а сделать это возможным — одна из важнейших функций критики посредством той техники, которую мы здесь рассматриваем. Что же касается решения, принятого на основе такого взвешивания, то это уже составляет задачу не науки, а самого человека, действую­щего в силу своих желаний, он взвешивает и совершает выбор меж­ду ценностями, о которых идет речь, так, как ему велят его совесть и его мировоззрение. Наука может лишь довести до его сознания, что всякое действие и, конечно, в определенных обстоятельствах также и бездействие сводятся в итоге к решению занять определен­ную ценностную позицию, а тем самым (что в наши дни особенно охотно не замечают), как правило, противостоять другим ценнос­тям. Сделать выбор — личное дело каждого.

В наших силах только дать человеку знания, которые помогут ему понять значение того, к чему он стремится; научить его видеть цели, которые его привлекают и между которыми он делает выбор в их взаимосвязи и значении, прежде всего посредством выявления «идей», лежащих, фактически или предположительно, в основе кон­кретной цели и логической их связи в дальнейшей эволюции. Ведь не может быть никакого сомнения в том, что одна из существенней­ших задач каждой науки о культуре и связанной с ней жизни лю­дей — открыть духовному проникновению и пониманию суть тех «идеи», вокруг которых действительно или предположительно шла и до сих пор идет борьба. Это не выходит за рамки науки, стремя-шейся к «мысленному упорядочению эмпирической действительно­сти», хотя средства, которые служат такому истолкованию духовных ценностей, весьма далеки от «индукции» в обычном понимании дан­ного слова. Правда, подобная задача, по крайней мере частично, преступает границы строгой экономической науки в ее принятом раз­делении на определенные специальные отрасли — здесь речь идет о задачах социальной философии. Ибо власть идей в социальной жиз­ни на протяжении всей истории была — и продолжает оставаться — столь сильной, что наш журнал не может игнорировать эту пробле­му; более того, она всегда будет входить в круг его важнейших задач.

Научное рассмотрение оценочных суждений состоит не только в том, чтобы способствовать пониманию и сопереживанию поставлен­ных целей и лежащих в их основе идеалов, но и в том, чтобы научить критически судить о них. Однако эта критика может быть только диалектической по своей природе, т. е. способна дать только формаль-но-логиче^кое суждение о материале, который лежит в основе истори­ческих данных оценочных суждений и идей, проверку идеалов в ас­пекте того, насколько в поставленной индивидом цели отсутствует внутренняя противоречивость. Такая критика, ставя перед собой упо­мянутую цель, может помочь индивиду постичь сущность тех после­дних аксиом, которые лежат в основе его желании, важнейшие пара­метры ценностей, из которых он бессознательно исходит или должен был бы исходить, если хочет быть последовательным. Довести до со­знания эти параметры, которые находят свое выражение в конкретных оценочных суждениях, — последнее, что может совершить научная критика, не вторгаясь в область спекуляции. Должен ли выносящий свое суждение субъект признать свою причастность к упомянутым Ценностным параметрам, решает он сам. Это дело его воления и со­вести, а не проблема опытного знания.

Эмпирическая наука никого не может научить тому, что он должен делать, она указывает только на то, что он может, а при изве­стных обстоятельствах на то, что он хочет совершить. Верно, что Мировоззрения различных людей постоянно вторгаются в сферу наших наук, даже в нашу научную аргументацию, внося в нее ту­ман неопределенности, что вследствие этого по-разному оценива­ется убедительность научных доводов (даже там, где речь идет об установлении простых каузальных связей между фактами) в зави­симости от того, как результаты исследования влияют на шансы реализовать свои идеалы, т. е. увеличивается ли или уменьшается в таком случае возможность осуществить определенные желания. В этом отношении редакторам и сотрудникам нашего журнала так­же «ничто человеческое не чуждо». Однако одно дело — признание человеческой слабости и совсем другое — вера в то, что политиче­ская экономия является «этической» наукой и что в ее задачу входит создание идеалов на основе своего собственного материала или кон­кретных норм посредством применения к этому материалу общих этических императивов. Верно и то, что мы ощущаем как нечто «объективно» ценностное именно те глубочайшие пласты «личнос­ти», те высшие, последние оценочные суждения, которые определя­ют наше поведение, придают смысл и значение нашей жизни. Ведь руководствоваться ими мы можем лишь в том случае, если они пред­ставляются нам значимыми, проистекающими из высших ценнос­тей жизни, если они формируются в борьбе с противостоящими им жизненными явлениями. Конечно, достоинство «личности» состо­ит в том, что для нее существуют ценности, с которыми она соот­носит свою жизнь, пусть даже в отдельных случаях они заключены в глубинах индивидуального духа. Тогда индивиду важно «выра­зить себя» в таких интересах, чью значимость он требует признать как ценность, как идею, с которой он соотносит свои действия. Попытка утвердить свои оценочные суждения вовне имеет смысл лишь в том случае, если этому предпослана вера в ценности. Одна­ко судить о значимости этих ценностей — дело веры, быть может, также задача спекулятивного рассмотрения и толкования жизни и мира с точки зрения их смысла, но уже, безусловно, не предмет эмпирической науки в том смысле, как мы ее здесь понимаем. Для такого разделения важен совсем не тот эмпирически выявляемый факт, что (как это часто предполагают) на протяжении истории эти последние цели меняются и оспариваются. Ведь самые непрелож­ные положения нашего теоретического — естественнонаучного или математического — знания совершенно так же, как углубление и рафинирование совести людей, — продукт культуры. Если мы не­посредственно обратимся к практическим проблемам экономи­ческой и социальной политики (в обычном значении слова), то окажется, правда, что есть бесчисленное множество отдельных практических вопросов, при решении которых люди в полном со­гласии исходят из уверенности в том, что определенные цели сами собой разумеются, что они им заданы — достаточно упомянуть о чрезвычайных кредитах, о конкретных задачах социальной гигие­ны, благотворительности, о таких мерах, как фабричная инспекция, арбитраж, биржа труда, значительная часть законов по охране тру­да, — во всех этих случаях вопрос сводится (по-видимому, во вся­ком случае) только к средствам для достижения цели. Однако даже если мы примем видимость очевидности за истину (за что наука всегда расплачивается) и будем рассматривать конфликты, к кото­рым обязательно приведет попытка практически реализовать такие цели, как чисто технические вопросы целесообразности (что в це­лом ряде случаев было бы заблуждением), мы очень скоро заме­тим, что даже эта видимость очевидности регулятивных ценност­ных масштабов сразу же исчезает, как только мы переходим от конкретных проблем благотворительности и полицейского поряд­ка к вопросам экономической и социальной политики. Ведь при­знаком социально-политического характера проблемы и является именно тот факт, что она не может быть решена на основе чисто технических соображений, вытекающих из твердо установленных целей, что спор может и должен идти о самих параметрах ценнос­ти, ибо такая проблема поднимается до уровня общих вопросе куль­туры. Причем сталкиваются в таком споре отнюдь не только «классо­вые интересы» (как мы теперь склонны думать), но и мировоззрения; впрочем, это ни в коей! степени не умаляет справедливости того, что мировоззрение каждого человека наряду с другими факторами так же в очень значительной степени находится, безусловно, под влия­нием того, в какой степени он связан с «интересами своего класса» (если уж принять здесь это лишь кажущееся однозначным понятие). Одно, во всяком случае, не подлежит сомнению: чем «более общий» характер, носит проблема, о которой идет речь (здесь это означает: чем дальше проникает ее культурное значение), тем менее она дос-тупна однозначному решению на материале опытного знания, тем большую роль играют последние сугубо личные аксиомы веры и Ценностных идей. Некоторые ученые все еще наивно толкуют о том, что задача практической социальной науки состоит прежде всего в разработке «принципа» и аргументации его научной зна­чимости, на основании чего можно будет вывести однозначные нормы для решения конкретных практических проблем. Сколь ни необходимо в социологии «принципиальное» рассмотрение практи­ческих проблем, т. е. сведение неосознанно воспринятых ценностных суждений к их идейному содержанию, сколь ни серьезно намерение нашего журнала уделить им особое внимание — создание общего зна­менателя для наших практических проблем в виде неких общезначи­мых последних идеалов не может быть задачей ни нашей, ни юобще какой бы то ни было эмпирической науки; она оказалась бы не только практически неразрешимой, но и по своему существу абсурдной. И как бы ни относиться к основанию или характеру убедительности этических императивов, из них, как из норм конкретно обусловлен­ных действий отдельного человека, безусловно, не может быть вы­ведено однозначно обязательное культурное содержание; и эта невозможность тем безусловнее, чем шире содержание, о котором идет речь. Лишь позитивные религии — точнее, догматические по своему характеру секты — могут придавать содержанию культурных ценно­стей достоинство безусловно значимых этических, заповедей. За их пределами культурные идеалы, которые индивид хочет осуществить, и этические обязательства, которые он должен выполнить, принци­пиально отличаются друг от друга. Судьба культурной эпохи, «вку­сившей» плод от древа познания, состоит в необходимости понима­ния, что смысл мироздания не раскрывается исследованием, каким бы совершенным оно ни было, что мы сами призваны создать этот смысл, что «мировоззрения» никогда не могут быть продуктом раз­вивающегося опытного знания и, следовательно, высшие идеалы, наиболее нас волнующие, во все времена находят свое выражение лишь в борьбе с другими идеалами, столь же священными для других, как наши для нас.

Только оптимистический синкретизм, возникающий иногда как следствие релятивистского понимания исторического развития, мо­жет позволить себе игнорировать страшную серьезность такого по­ложения вещей либо с помощью теоретических выкладок, либо ук­лоняясь от его практических последствий. Само собой разумеется, что в отдельном случае субъективным долгом практического поли­тика может быть как посредничество между сторонниками проти­воречивых мнений, так и переход на сторону кого-нибудь из них. Однако с научной «объективностью» это ничего общего не имеет. «Средняя линия» ни на йоту не ближе к научной истине, чем идеалы самых крайних правых или левых партий. Интересы науки в ко­нечном итоге меньше всего играют роль там, где пытаются не заме­чать неприятные факты и жизненные реальности во всей их остроте. «Архив» считает своей непременной задачей бороться с опасным самообманом, будто можно получить практические нормы, обла­дающие научной значимостью, посредством синтезирования ряда партийных точек зрения или построения их равнодействующей, ибо такая позиция, стремящаяся часто к релятивированию и маскировке собственных ценностных масштабов, представляет собой значитель­но большую опасность для объективного исследования, чем прежняя наивная вера партий в научную «доказуемость» их догм. В способ­ности различать знание и оценочное суждение, в выполнении свое­го научного долга — видеть истину, отраженную в фактах, и долга своей практической деятельности — отстаивать свои идеалы, в этом состоит наша ближайшая задача.

Неодолимым различием остается на все времена — именно это для нас важнее всего, — взывает ли аргументация к нашему чув­ству, к нашей способности вдохновляться конкретными практиче­скими целями, формами и содержанием культуры, а если речь идет о значимости этических норм, к нашей совести, или она взывает к нашей способности и потребности мысленно упорядочить эмпири­ческую действительность таким способом, который может притя­зать на значимость в качестве эмпириической истины. Данное по­ложение остается в силе, несмотря на то, что (как мы увидим далее) упомянутые высшие «ценности» в области практического интере­са имеют и всегда будут иметь решающее значение для направле­ния, в котором пойдет упорядочивающая деятельность мышления в области наук о культуре. Правилен и всегда останется таковым тот факт, что методически корректная научная аргументация в об­ласти социальных наук, если она хочет достигнуть своей цели, Должна быть признана правильной и китайцем, точнее, должна к этому, во всяком случае, стремиться, пусть даже она из-за недо­статка материала полностью не может достигнуть указанной цели. Далее, логический анализ идеала, его содержания и последних аксиом, выявление следующих из него логических и практиче­ских выводов должны быть, если аргументация убедительна зна­чимыми и для китайца, хотя он может быть «глух» к нашим эти­ческим императивам, может и, конечно, будет отвергать самый идеал и проистекающие из него конкретные оценки, не опровер­гая при этом ценности научного анализа. Само собой разумеется, что наш журнал не будет игнорировать постоянные и неотврати­мые попытки однозначно определять смысл культурной жизни. Напротив, ведь такие попытки составляют важнейший продукт именно этой культурной жизни, а подчас в соответствующих ус­ловиях входят в число ее важнейших движущих сил. Вот почему мы будем внимательное следить за ходом «социально-философ­ских» рассуждений и в этом смысле. Более того, мы весьма дале­ки от предвзятого мнения, согласно которому рассмотрение куль­турной жизни, выходящее за рамки теоретического упорядочения эмпирически данного и пытающееся метафизически истолковать мир, уже в силу этого не может решать задачи, поставленные в сфере познания. Вопрос, в какой области будут находиться подоб­ные задачи, относится к проблематике теории познания, а поэто­му должен и может в данном случае остаться нерешенным. Для нашего исследования нам важно установить одно: журнал по со­циальным наукам, в нашем понимании, должен, поскольку он за­нимается наукой, быть той сферой, где ищут истину, которая пре­тендует на то, чтобы (мы повторяем наш пример) и в восприятии китайца обладать значимостью мысленного упорядочения эмпи­рической действительности.

Конечно, редакция журнала не может раз и навсегда запретить самой себе и своим сотрудникам высказывать в форме оценочных суж­дений идеалы, которые их вдохновляют. Однако из этого проистека­ют два серьезных обязательства. Одно из них заключается в том, чтобы в каждый данный момент со всей отчетливостью доводить до своего сознания и до сознания своих читателей, каковы те масш­табы, которые они прилагают к измерению действительности и из которых выводится оценочное суждение, вместо того чтобы — как это часто происходит — посредством неоправданного смешения идеалов самого различного рода пытаться избежать конфликтов, «предоставив каждому что-нибудь». Если строго следовать этому требованию, то вынесение определенного практического суждения может быть не только безвредным, но даже полезным, более того, необходимым в чисто научных интересах. Так, в научной критике законодательных и других практических предложений выявление мотивов законодателя или идеалов критикуемого писателя во всем их значении в ряде случаев может быть дано в наглядной, понят­ной форме только посредством конфронтации положенных ими в основу ценностей с другими и лучше всего, конечно, с их собствен­ными ценностями. Каждая рациональная оценка чужого веления может быть только критикой, которая исходит из собственных «ми­ровоззренческих» позиций; борение с чужим идеалом возможно, только если исходить из собственного идеала. Если в отдельном случае последняя ценностная аксиома, лежащая в основе практи­ческого ведения, должна быть не только установлена и подверг­нута научному анализу, но и наглядно показана в ее отношении к другим, ценностным аксиомам, то необходимо дать «позитивную» критику последних в связном изложении.

Таким образом, на страницах нашего журнала, в частности при обсуждении законов, наряду с социальной наукой — мысленным упорядочением фактов, — право голоса неминуемо должно быть предоставлено и социальной политике — изложению определен­ных идеалов. Однако мы ни в коей мере не помышляем о том, что­бы выдавать подобные дискуссии за «науку», и будем тщательно следить, чтобы такого рода смешение и путаница не происходили. В противном случае это уже не наука. Поэтому второе фундамен­тальное требование научной объективности заключается в том, что­бы отчетливо пояснить читателям (и, повторяем опять, прежде все­го самим себе), что где) мыслящий исследователь умолкает, уступая место водящему человеку, где аргументы обращены к рас­судку и где к чувству. Постоянное смешение научного толкования фактов и оценивающих размышлений остается, правда, самой распространенной, но и самой вредной особенностью исследова­ний в области нашей науки. Все сказанное здесь направлено про­тив такого смешения, но отнюдь не против верности идеалам. От­сутствие убеждений и научная «объективность» ни в коей степени не родственны друг другу. «Архив» никогда не был — по крайней Мере по своему намерению — и не должен быть впредь ареной полемики с определенными политическими «я» или социально-по­литическими партиями, на его страницах не вербуются сторонники или противники политических или социально-политических идеа­лов; для подобной цели существуют другие органы. Специфика жур­нала с момента его возникновения состояла и, поскольку это зависит от редакции, всегда будет состоять в том, что на его страницах в рамках чисто научного исследования встречаются ярые политичес­кие противники. «Архив» не был в прошлом «социалистическим органом» и не будет впредь органом «буржуазным». В число его сотрудников беспрепятственно может входить каждый, кто готов участвовать в научной дискуссии. Журнал не может быть ареной «возражений», реплик и ответов на них; но он никого, в том числе и своих сотрудников и редакторов, не защищает от объективной научной критики, какой бы резкой она ни была. Тот, кому данные условия не подходят, кто полагает, что сотрудничать с людьми, иде­алы которых не совпадают с его собственными, невозможно и в области научного знания, пусть лучше остается в стороне.

Однако нельзя не признать (мы не хотим впадать в самообман), что в настоящее время такое требование, к сожалению, связано с большими практическими трудностями, чем представляется на пер­вый взгляд. Во-первых, возможность открыто обмениваться мне­ниями со своими противниками на нейтральной почве (обществен­ной или идейной), к сожалению, как мы уже указывали, повсюду, а в условиях Германии, как нам известно из опыта, особенно, натал­кивается на психологические барьеры. Данный факт, будучи при­знаком фанатизма и партийной ограниченности, неразвитости по­литической культуры, уже сам по себе должен вызывать серьезное противодействие, а для журнала такого типа, как наш, он становит­ся еще опаснее, поскольку в области социальных наук толчком к постановке научных проблем, как правило, что известно из опыта, служат практические «вопросы», таким образом, простое призна­ние того, что определенная научная проблема существует, находит­ся в прямой связи с направленностью воления ныне живущих людей. Поэтому на страницах журнала, вызванного к жизни общей заинтере­сованностью в конкретной проблеме, будут постоянно встречаться люди, чей личный интерес к данной проблеме объясняется тем, что определенные конкретные условия находятся, как им представ­ляется, в противоречии с теми идеальными ценностями, в которые они верят, или угрожают им. Близость родственных идеалов объ­единит тогда постоянных сотрудников журнала и привлечет но­вых людей; это придаст журналу определенный характер, по крайней мере при рассмотрении практических проблем социаль­ной политики, ибо таково неизбежное следствие сотрудничества людей, обладающих живой восприимчивостью, оценочная позиция которых по отношению к проблемам чисто теоретического характера никогда не может быть полностью устранена, в кри­тике же практических предложений и мероприятий эта позиция находит — при указанных предпосылках — свое законное выра­жение. «Архив» стал выходить в свет в период, когда определен­ные практические проблемы, связанные с «рабочим вопросом» в унаследованном нами смысле, занимали первое место в дискуссии по вопросам социальных наук. Те лица, которые связывали с инте­ресующими журнал проблемами высшие и решающие для них ценностные идеи и поэтому стали его постоянными сотрудника­ми, были по той же причине сторонниками понимания культуры, полностью или частично аналогичного указанным ценностным идеям. Всем известно, что журнал, категорически отрицавший, что он преследует определенную «тенденцию», декларируя с этой целью строгое ограничение чисто «научными» методами и на­стойчиво приглашая в качестве сотрудников «представителей всех политических партий», тем не менее носил такой «характер», о котором шла речь выше. Подобная направленность создавалась постоянными сотрудниками журнала. Этих людей, при всем раз­личии их взглядов, объединяла общая цель, которую они видели в сохранении физического здоровья- рабочих, в возможности спо­собствовать большему распространению в рабочей среде мате­риальных и духовных благ нашей культуры, средством для этого они считали сочетание государственного вмешательства в сферу материальной заинтересованности с продолжением свободного раз­вития существующего государственного и правового порядка. Ка­ковы бы ни были их взгляды на формирование общественного Устройства в будущем, для настоящего времени они принимали капиталистическую систему, и не потому, что считали ее лучше предшествующих ей форм общественного устройства, а потому, что верили в ее практическую неизбежность и полагали, что все попытки вести с ней решительную борьбу приведут не к боль­шему приобщению рабочего класса к достижениям культуры, а к замедлению данного процесса. В условиях, сложившихся в Последнее время в Германии (подробно пояснять их природу здесь незачем), этого нельзя было избежать тогда, нельзя избе­гать и теперь. Более того, именно это обстоятельство прямо стимулировало успех научной дискуссии и всесторонность участия в ней и явилось для нашего журнала едва ли не фактором силы, а в сложившейся ситуации, может быть, даже одним из основа­ний его права на существование.

Не подлежит сомнению, что утверждение такого «характера» научного журнала может явиться угрозой его объективности и научности и должно было бы действительно явиться таковой, если бы подбор сотрудников велся преднамеренно однотипно — в этом случае создание такого «характера» было бы практически равно­сильно наличию «тенденции». Редакция журнала вполне осознает ответственность, которую возлагает на нее такое положение дел. Она не предполагает ни планомерно изменять характер «Архива», ни искусственно консервировать его посредством намеренного ог­раничения круга сотрудников учеными определенных партийных взглядов. Редакция принимает характер журнала как нечто данное в ожидании его дальнейшей «эволюции». Как его характер сложит­ся в будущем и как он, быть может, преобразуется вследствие неиз­бежного расширения круга наших сотрудников, будет в первую очередь зависеть от тех лиц, которые вступят в этот круг, намерева­ясь служить науке, привыкнут к предъявляемым им требованиям и воспримут их раз и навсегда. Зависит это также от расширения про­блематики, рассмотрение которой журнал ставит своей целью.

Последнее замечание подводит нас к доселе еще не рассмотренно­му вопросу об ограничении предмета нашего исследования. На него также нельзя ответить, не поставив и здесь вопрос о природе познава­тельной цели в области социальных наук. До сих пор, принципиально разделяя «оценочные суждения» и «опытное знание», мы исходили из предпосылки, что в области социальных наук действительно бытует безусловно значимый тип познания, т. е. мысленного упорядочения эмпирической действительности. Эта предпосылка теперь сама ста­новится для нас проблемой в той мере, в какой нам надлежит опреде­лить, в чем же может состоять в нашей области объективная «значи­мость» истины, к которой мы стремимся. Каждый, кто наблюдает за постоянным изменением «точек зрения» в борьбе методов, «основных понятий» и предпосылок, за постоянным преобразованием используе­мых «понятий», кто видит, какая пропасть, кажущаяся неодолимой, все еще разделяет теоретическое и историческое видение (один экза­меновавшийся в Вене студент утверждал, отчаянно жалуясь, что есть «две политические экономии»), поймет, что данная проблема не выдумана, а действительно существует. Что же мы называем объективнос­тью? Именно этот вопрос мы попытаемся здесь разъяснить.

II

С момента своего возникновения журнал «Архив» рассматривал исследуемые им объекты как социально-экономические явления. Хотя мы и не видим смысла в том, чтобы давать здесь определение понятий и границ отдельных наук, мы тем не менее считаем необ­ходимым пояснить в самой общей форме, что это означает.

Тот факт, что наше физическое существование и в равной сте­пени удовлетворение наших самых высоких идеальных потребнос­тей повсюду наталкивается на количественную ограниченность и качественную недостаточность необходимых внешних средств, что для такого удовлетворения требуется планомерная подготовка, ра­бота, борьба с силами природы и объединение людей в обществе, это обстоятельство является — в самом общем определении — основополагающим моментом, с которым связаны все явления, именуемые нами «социально-экономическими» в самом широком смысле данного понятия. Качество явления, позволяющее считать его «социально-экономическим», не есть нечто, присущее ему как таковому «объективно». Оно обусловлено направленностью наше­го познавательного интереса, формирующейся в рамках специфи­ческого культурного значения, которое мы придаем тому или иному событию в каждом отдельном случае. Во всех случаях, когда явле­ние культурной жизни в тех частях своего своеобразия, на которых основывается для нас его специфическое значение, непосредственно или опосредствованно уходит своими корнями в упомянутую сферу, оно содержит или, во всяком случае, может в данной ситуации содержать проблему социальной науки, т. е. задачу дисциплины, -'предметом которой служит раскрытие всего значения названной основополагающей сферы.

Социально-экономическую проблематику мы можем делить на события и комплексы таких норм, институтов и т. п., культурное значение которых в существенной для нас части состоит в их эко­номической стороне, которые серьезно нас интересуют только под этим углом зрения, — примером могут служить события на бирже или в банковском деле. Подобное обычно происходит (хотя и не обязательно) тогда, когда речь идет об институтах, преднамеренно созданных или используемых для осуществления какой-либо эко­номической цели. Такие объекты нашего познания можно в узком смысле назвать «экономическими» процессами или институтами. К ним присоединяются другие, которые — как, например, события религиозной жизни, — безусловно, в первую очередь интересуют нас не под углом зрения их экономического значения и не из-за этого, но которые в определенных обстоятельствах обретают значение под этим углом зрения, так как они оказывают воздействие, интересу­ющее нас с экономической точки зрения, а именно «экономически релевантные» явления. И наконец, в числе не «экономических» в нашем понимании явлений есть такие явления, экономическое воз­действие которых вообще не представляет для нас интереса или представляет интерес в весьма незначительной степени, как, напри­мер, направленность художественного вкуса определенной эпохи. Однако явления такого рода в ряде своих значительных специфичес­ких сторон могут в свою очередь иногда испытывать влияние эконо­мических мотивов — в наше время, например, большее или мень­шее влияние социального расслоения в той части общества, которая интересуется искусством; это — экономически обусловленные явле­ния. Так, например, комплекс отношений между людьми, норм и определяемых этими нормами связей, именуемых нами «государ­ством», есть явление «экономическое» под углом зрения его финан­сового устройства. В той мере, в какой государство оказывает влия­ние на хозяйственную жизнь посредством своей законодательной функции или другим образом (причем и тогда, когда оно сознатель­но руководствуется в своем поведении совсем иными, отнюдь не эко­номическими мотивами), оно «экономически релевантно»; и нако­нец, в той мере, в какой его поведение и специфика определяются и в других — не только «экономических» — аспектах также экономи­ческими мотивами, оно «экономически обусловлено». Из сказанного явствует, что, с одной стороны, сфера «экономических» явлений не стабильна и не обладает твердыми границами, с другой — что «эконо­мические» аспекты явления отнюдь не «обусловлены только эконо­мически» и оказывают не только «экономическое влияние», что вооб­ще явление носит экономический характер лишь в той мере и лишь до тех пор, пока наш интерес направлен исключительно на то значение, которое оно имеет для материальной борьбы за существование.

Наш журнал, как и социально-экономическая наука вообще со времен Маркса и Рошера, занимается не только «экономическими», но и «экономически релевантными» и «экономически обусловлен­ными» явлениями. Сфера подобных объектов охватывает (сохраняя свою нестабильность, зависящую от направленности нашего инте­реса) всю совокупность культурных процессов. Специфические экономические мотивы, т. е. мотивы, коренящиеся в своей значи­мой для нас специфике в упомянутой выше основополагающей сфере, действуют повсюду, где удовлетворение, пусть даже самой нематериальной потребности, связано с применением ограничен­ных внешних средств. Их мощь повсюду определяла и преобразо­вывала не только формы удовлетворения культурных потребнос­тей, в том числе и наиболее глубоких, но и само их содержание. Косвенное влияние социальных отношений, институтов и груп­пировок людей, испытывающих давление «материальных» инте­ресов, распространяется (часто неосознанно) на все области куль­туры без исключения, вплоть до тончайших нюансов эстетического и религиозного чувства. События повседневной жизни в не мень­шей степени, чем «исторические» события в области высокой по­литики, коллективные и массовые явления, а также «отдельные» действия государственных мужей или индивидуальные свершения в области литературы и искусства, являются объектом их влияния, они «экономически обусловлены». С другой стороны, совокупность всех явлений и условий жизни в рамках исторически данной куль­туры воздействует на формирование материальных потребностей, на способ их удовлетворения, на образование групп материальных интересов, на средства осуществления их власти, а тем самым и на характер «экономического развития», т. е. становится «экономиче­ски релевантной». В той мере, в какой наша наука сводит в ходе ка­узального регрессивного движения экономические явления культуры к индивидуальным причинам — экономическим или неэкономиче­ским по своему характеру, — она стремится к «историческому» по­знанию. В той мере, в какой она прослеживает один специфический элемент явлений культуры, элемент экономический, в его культурном значении, в рамках самых различных культурных связей, она стремится к интерпретации истории под специфическим углом зрения и создает некую частичную картину, предварительное ис­следование для полного исторического познания культуры.

Хотя экономическая проблема возникает и не повсюду, где эко­номические моменты выступают как причина или следствие, — ведь возникает она только там, где проблемой становится именно значение этих факторов и где с точностью установить его можно только методами социально-экономической науки, — но область социально-экономического исследования тем не менее остается почти необозримой.

Наш журнал уже раньше ограничил сферу своей деятельности и отказался от целого ряда очень важных специальных отраслей нашей науки, таких, как дескриптивная экономика, история хозяй­ства в узком смысле слова и статистика. Передано другим органам также изучение вопросов финансовой техники и технических про­блем — образования рынка и ценообразования в современном ме­новом хозяйстве. Областью исследования «Архива» с момента его создания были определенные констелляции интересов и конфлик­ты в их сегодняшнем значении и в их историческом становлении, возникшие вследствие ведущей роли в хозяйстве современных культурных стран инвестируемого капитала. При этом редакция журнала не ограничивала круг своих интересов практическими и эволюционно историческими проблемами, связанными с «соци­альным вопросом» в узком смысле слова, т. е. отношением совре­менного рабочего класса к существующему общественному строю. Правда, одной из ее основных задач должно было стать выявление научных корней распространившегося в 80-х гг. XIX в. интереса именно к этому специальному вопросу. Однако чем в большей сте­пени практическое рассмотрение условий труда становилось пред­метом законодательной деятельности и публичных дискуссий и у нас, тем больше центр тяжести научной работы перемещался в сто­рону установления более общих связей, в которые входят и эти про­блемы, что ставило перед нами задачу дать анализ всех культурных проблем, созданных своеобразием экономической основы нашей культуры и поэтому современных по своей специфике. Вскоре жур­нал действительно начал исторически, статистически и теоретиче­ски исследовать различные как «экономически релевантные», так и «экономически обусловленные» стороны жизни и других крупных классов современных культурных народов и их взаимоотношения. И если мы теперь определяем как непосредственную область на­шего журнала научное исследование общего культурного значения социально-экономической структуры совместной жизни людей- и исторические формы ее организации, то мы лишь делаем выводы из сложившейся направленности журнала. Именно это, и ничто другое, мы имели в виду, назвав наш журнал «Архивом социальных наук». Это наименование охватывает историческое и теоретичес­кое изучение тех проблем, практическое решение которых является делом «социальной политики» в самом широком смысле слова. Мы считаем себя вправе применять термин «социальный» в том его значении, которое определяется конкретными проблемами совре­менности. Если называть «науками о культуре» те дисциплины, которые рассматривают события человеческой жизни под углом зрения их культурного значения, то социальная наука в нашем понимании относится к данной категории. Скоро мы увидим, ка­кие принципиальные выводы из этого следуют.

Нет сомнения в том, что выделение социально-экономического аспекта культурной жизни существенно ограничивает наши темы. Нам, конечно, скажут, что экономическая или, как ее не совсем точ­но называют, «материалистическая» точка зрения, с которой здесь будет рассматриваться культурная жизнь, носит «односторонний» характер. Это справедливо, но такая односторонность преднаме­ренна. Убеждение в том, что задача прогрессивного научного ис­следования состоит в устранении «односторонности» экономичес­кого рассмотрения посредством расширения его до границ общей социальной науки, свидетельствует о непонимании того, что «соци­альная» точка зрения, т. е. изучение связи между людьми, позволяет с достаточной определенностью разграничить научные проблемы лишь в том случае, если эта точка зрения характеризуется каким-либо особым содержательным предикатом. В противном случае ее объектом окажется не только предмет филологии или истории цер­кви, но и вообще всех дисциплин, занимающихся таким важней­шим конститутивным элементом культурной жизни, как государ­ство, и такой важнейшей формой его нормативного регулирования, как право. То, что социально-экономическое исследование занима­ется «социальными» отношениями, в такой же степени не может служить основанием для того, чтобы видеть в нем необходимую стадию в развитии «общественных наук» в целом, как то, что оно занимается явлениями жизни, не превращает его в часть биологии, Или то, что оно изучает процессы на одной из планет, не превращает его в часть будущей, более разработанной и достоверной, астроно­мии. В основе деления наук лежат не «фактические» связи «вещей», а «мысленные» связи проблем там, где с помощью нового метода исследуется новая проблема и тем самым обнаруживаются истины, открывающие новые точки зрения, возникает новая «наука».

И не случайно, когда мы проверяем возможность применения понятия «социального», как будто общего по своему смыслу, то оказывается, что его значение носит совершенно особый, специфи­чески окрашенный, хотя в большинстве случаев и достаточно нео­пределенный характер. В действительности его всеобщность — следствие именно этой его неопределенности. Взятое в своем «об­щем» значении, оно не дает специфических точек зрения, которые могли бы осветить значение определенных элементов культуры.

Отказываясь от устаревшего мнения, будто всю совокупность явлений культуры можно дедуцировать из констелляций «матери­альных» интересов в качестве их продукта или функции, мы тем не менее полагаем, что анализ социальных явлений и культурных про­цессов под углом зрения их экономической обусловленности и их влияния был и — при осторожном свободном от догматизма при­менении — останется на все обозримое время творческим и плодо­творным научным принципом. Так называемое «материалистиче­ское понимание истории» в качестве «мировоззрения» или общего знаменателя в каузальном объяснении исторической действитель­ности следует самым решительным образом отвергнуть; однако экономическое толкование истории является одной из наиболее су­щественных целей нашего журнала. Это требует дальнейшего по­яснения.

Так называемое «материалистическое понимание истории» в старом гениально-примитивном смысле «Манифеста Коммунисти­ческой партии» господствует теперь только в сознании любителей и дилетантов. В их среде все еще бытует своеобразное представле­ние, которое состоит в том, что их потребность в каузальной связи может быть удовлетворена только в том случае, если при объясне­нии какого-либо исторического явления, где бы то ни было и как бы то ни было, обнаруживается, или как будто обнаруживается, роль экономических факторов. В этом случае они довольствуются самыми шаткими гипотезами и самыми общими фразами, посколь­ку имеется в виду их догматическая потребность видеть в «движущих силах» экономики «подлинный», единственно «истинный», «в конечном счете всегда решающий» фактор. Впрочем, это не яв­ляется чем-то исключительным. Почти все науки, от филологии до биологии, время от времени претендуют на то, что они создают не только специальное знание, но и «мировоззрение». Под влиянием огромного культурного значения современных экономических пре­образований, и в частности господствующего значения «рабочего вопроса», к этому естественным образом соскальзывал неискоре­нимый монизм каждого некритического сознания. Теперь, когда борьба наций за мировое господство в области политики и торгов­ли становится все более острой, та же черта проявляется в антро­пологии. Ведь вера в то, что все исторические события в «конеч­ном итоге» определяются игрой врожденных «расовых качеств», получила широкое распространение. Некритичное описание «на­родного характера» заменило еще более некритичное создание соб­ственных «общественных теорий» на «естественнонаучной» осно­ве. Мы будем тщательно следить в нашем журнале за развитием антропологического исследования в той мере, в какой оно имеет значение для наших точек зрения. Надо надеяться, что такое состо­яние науки, при котором возможно каузальное сведение культур­ных событий к «расе», свидетельствующее лишь об отсутствии у нас подлинных знаний — подобно тому как прежде объяснение находили в «среде», а до этого в «условиях времени», — будет по­степенно преодолено посредством строгих методов профессиональ­ных ученых. До настоящего времени работе специалистов больше всего мешало представление ревностных дилетантов, будто они могут дать для понимания культуры нечто специфически иное и более существенное, чем расширение возможности уверенно сво­дить отдельные конкретные явления культуры исторической дей­ствительности к их конкретным, исторически данным причинам с помощью неопровержимого, полученного в ходе наблюдения со специфических точек зрения материала. Только в той мере, в какой они могут предоставить нам это, их выводы имеют для нас инте­рес и квалифицируют «расовую биологию» как нечто большее, чем продукт присущей нашему времени лихорадочной жажды созда­вать новые теории.

Так же обстоит дело с экономической интерпретацией истори­ческого процесса. Если после периода безграничной переоценки указанной интерпретации теперь приходится едва ли не опасаться того, что ее научная значимость недооценивается, то это следствие беспримерной некритичности, которая лежала в основе экономи­ческой интерпретации действительности в качестве «универсаль­ного» метода дедукции всех явлений культуры (т. е. всего того, что в них для нас существенно) к экономическим факторам, т. е. тем самым рассматриваемых как в конечном итоге экономически обус­ловленные. В наши дни логическая форма этой интерпретации бы­вает разной. Если чисто экономическое объяснение наталкивается на трудности, то существует множество способов сохранить его об­щезначимость в качестве основного причинного момента. Один из них состоит в том, что все явления исторической действительнос­ти, которые не могут быть выведены из экономических мотивов, именно поэтому считаются незначительными в научном смысле, «случайностью». Другой способ состоит в том, что понятие «эко­номического» расширяется до таких пределов, когда все человече­ские интересы, каким бы то ни было образом связанные с внешни­ми средствами, вводятся в названное понятие. Если исторически установлено, что реакция на две в экономическом отношении оди­наковые ситуации была тем не менее различной — из-за различия политических, религиозных, климатических и множества других не­экономических детерминантов, — то для сохранения превосходства экономического фактора все остальные моменты сводятся к истори­чески случайным «условиям», в которых экономические мотивы действуют в качестве «причин». Очевидно, однако, что все эти «случайные» с экономической точки зрения моменты совершенно так же, как экономические, следуют своим собственным законам и что для того рассмотрения, которое исследует их специфическую значимость, экономические «условия» в таком же смысле «истори­чески случайны», как случайны с экономической точки зрения дру­гие «условия». Излюбленный способ спасти, невзирая на это, ис­ключительную значимость экономического фактора состоит в том, что константное действие отдельных элементов культурной жизни рассматривается в рамках каузальной или функциональной зависи­мости одного элемента от других, вернее, всех других от одного, от экономического. Если какой-либо не хозяйственный институт осуществлял исторически определенную «функцию» на службе экономических классовых интересов, т. е. служил им, если, например, определенные религиозные институты могут быть ис­пользованы и используются как «черная полиция», то считается, что такой институт был создан только для этой функции, или — совершенно метафизически — утверждается, что на него наложи­ла отпечаток коренящаяся в экономике «тенденция развития».

В наше время специалисты не нуждаются в пояснении того, что это толкование цели экономического анализа культуры было отча­сти следствием определенной исторической констелляции, направ­лявшей свой научный интерес на определенные экономически обусловленные проблемы культуры, отчасти отражением в науке неуемного административного патриотизма и что теперь оно по меньшей мере устарело. Сведение к одним экономическим причи­нам нельзя считать в каком бы то ни было смысле исчерпывающим ни в одной области культуры, в том числе и в области «хозяйствен­ных» процессов. В принципе история банковского дела какого-либо народа, в которой объяснение построено только на экономических мотивах, столь же невозможна, как «объяснение» Сикстинской ма­донны, выведенное из социально-экономических основ культурной жизни времени ее возникновения; экономическое объяснение носит в принципе ничуть не более исчерпывающий характер, чем выведе­ние капитализма из тех или иных преобразований религиозного сознания, игравших определенную роль в генезисе капиталистиче­ского духа, или выведение какого-либо политического образования из географических условий среды. Во всех этих случаях решающим для степени значимости, которую следует придавать экономиче­ским условиям, является то, к какому типу причин следует сводить те специфические элементы данного явления, которым мы в отдель­ном случае придаем значение, считаем для нас важными. Право одностороннего анализа культурной действительности под каким-либо специфическим «углом зрения» — в нашем случае под углом зрения ее экономической обусловленности — уже чисто методичес­ки проистекает из того, что привычная направленность внимания на воздействие качественно однородных причинных категорий и по­стоянное применение одного и того же понятийно-методического аппарата дает исследователю все преимущества разделения труда. Этот анализ нельзя считать «произвольным», пока он оправдан сво­им результатом, т. е. пока он дает знание связей, которые оказыва­йся ценными для каузального сведения исторических событий к их конкретным причинам. Однако «односторонность» и недей­ственность чисто экономической интерпретации исторических яв­лений составляет лишь частный случай принципа, важного для культурной действительности в целом. Пояснить логическую осно­ву и общие методические выводы этого — главная цель дальней­шего изложения.

Не существует совершенно «объективного» научного анализа культурной жизни или (что, возможно, означает нечто более узкое, но для нашей цели, безусловно, не существенно иное) «социальных явлений», независимого от особых и «односторонних» точек зре­ния, в соответствии с которыми они избраны в качестве объекта исследования, подвергнуты анализу и расчленены (что может быть высказано или молча допущено, осознанно или неосознанно); это объясняется своеобразием познавательной цели любого исследова­ния в области социальных наук, которое стремится выйти за рамки чисто формального рассмотрения норм — правовых или конвен­циональных — социальной жизни.

Социальная наука, которой мы





Дата добавления: 2015-10-13; просмотров: 271; Опубликованный материал нарушает авторские права? | Защита персональных данных | ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ


Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Лучшие изречения: Только сон приблежает студента к концу лекции. А чужой храп его отдаляет. 8467 - | 7305 - или читать все...

Читайте также:

 

54.91.41.87 © studopedia.ru Не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования. Есть нарушение авторского права? Напишите нам | Обратная связь.


Генерация страницы за: 0.011 сек.