double arrow

Записки о большевистской революции - июнь 1918


 

Москва. 5 июня

Дорогой друг,

Похоже, что Ленин и Троцкий вот-вот вновь изменят генеральную линию своей внутренней политики. Уже более трех месяцев я стремлюсь показать усиливающиеся скорее на деле, чем формально, их тенденции к сближению с буржуазными элементами, интеллигенцией, специалистами, капиталистами. Опыт подтвердил необходимость сотрудничества, за которое я выступал, как умел. Имея под собой единственную опору — пролетариат, власть Советов блистательно продемонстрировала свою разрушительную мощь и свою несостоятельность в созидательной работе. В результате, по логике вещей, ей пришлось попытаться применить на практике модель, которую еще 26 октября мне изложил Троцкий: «Чтобы отобрать власть, необходимо и достаточно иметь руки рабочих. Но чтобы сохранить власть народа — рукам потребуются умы!»

В сложном и хрупком механизме, коим является современное общество, должны быть максимально задействованы все активные силы. Забастовка, настойчиво продолжаемая буржуазией, оказалась почти столь же грозной, как любая общая забастовка рабочих.

Потребовалось призвать умы. Но те обращенный к ним призыв не услышали. Большинство представителей буржуазии, к которым он был обращен, продолжало бойкотировать большевистскую революцию. Многие из тех, кто вступил в советские организации, — либо соблазнившись занять высокое положение, недоступное по причине личных качеств при старом режиме, либо же просто, чтобы не умереть с голоду, — выказывали неустанную недобросовестность, а то и открыто занимались саботажем.




Сделав по необходимости такой примиренческий жест, Советы надеялись одновременно успокоить союзников и привлечь их на путь взаимовыгодного экономического сотрудничества. Они также рассчитывали, что французские офицеры помогут им реорганизовать армию и что американцы восстановят их железные дороги, поставят им паровозы и вагоны и пришлют инженеров, которые взяли бы на себя руководство транспортом и, как недавно в моем присутствии любезно сказал американскому представителю Троцкий, «придали бы движению поездов точность хорошо отлаженных часов». Они надеялись и на то, что другие страны Антанты пойдут на обмен сырьем и промышленными товарами, что наши капиталисты и инженеры возьмутся за оздоровление всей экономической жизни.

Но все эти большие надежды не оправдались. По вине ли большевиков, как это утверждают представители Антанты, участвующие в переговорах с экономическими комиссариатами и настаивающие на том, что власть Советов из-за некомпетентности и недобросовестности ничего не сделала для осуществления этой плодотворной программы сотрудничества?



Или же вина лежит на представителях Антанты? Как утверждают большевики, ни по качеству, ни по количеству их недостаточно, они выступают от своего имени, а не официально, многого требуют и ничего не обещают. Разве не было у большевиков веских оснований для того, чтобы крайне настороженно отнестись к расплывчатым заверениям в дружбе наших инженеров и специалистов, если и в политической, и в экономической областях большевики вместе с тем констатировали упорную враждебность наших правительств, их очевидное стремление бросить на произвол судьбы, а то и вообще свергнуть революционную власть, их подготовку к вооруженной интервенции, организуемой помимо русского правительства, а значит, против него.

На практике политика экономического сближения классов внутри страны потерпела такой же провал, как и политика экономического и военного сотрудничества с Антантой.

Эта политика завершилась неудачей — политика, неумело проводимая Советами, при очевидном сопротивлении буржуазии в целом и неудовлетворительной поддержке со стороны держав Антанты, которые не верили и не хотели верить в ее успех и ни в чем не проявляли необходимых для этого энергии и убежденности.

В политическом плане она была для большевиков опасной. Она вынуждала их пренебречь принципом классовой борьбы, а ведь он, прежде чем обернуться их слабой стороной, составлял их силу. Она вызывала сопротивление и давала аргументы левым эсерам, непримиримому большевистскому меньшинству и анархистам.



События показали, что этот опыт, который отнюдь не привлек буржуазию, еще более укрепил ее враждебность, поскольку дал ей поверить в свою силу. «Раз большевики делают нам такие предложения, — рассудила буржуазия, — значит, они понимают, что без нас им не обойтись и что без нашего участия социальная машина разваливается. Зачем нам глупо соглашаться на то, чтобы продлевать существование врага, который просит нашей временной помощи лишь затем, чтобы укрепиться, и который, кстати, честно предупреждает нас, что окончательно разделается с нами, как только накопит, благодаря нашей наивной поддержке, силу, которой сегодня ему пока не хватает? Раз наш отказ смертелен для большевиков, будем отказываться, пока они не погибнут!»

Не добившись успеха тактикой убеждения, Советская власть вновь прибегнет к сильным средствам. Однако проблема остается нерешенной и опасной для правительства, России и Антанты.

 

Москва. 6 июня

Дорогой друг,

Сегодня я вновь возвращаюсь к исключительно важному вопросу торговых отношений России с другими странами. Между странами Антанты и Россией, особенно между Францией и Россией, таких отношений просто не существует.

По очень простой причине. После Октябрьской революции большинство не бывших мобилизованными французских торговцев и промышленников, находившихся в России, вернулись во Францию. Те немногие, кто еще остается на своих местах, вынуждены бездействовать из-за полного развала в делах, из-за состояния их предприятий, отданных большевистскими декретами в распоряжение рабочих комитетов, но, главным образом, на мой взгляд, из-за безразличия французских дипломатических представителей, игнорирующих власть Советов и неспособных помочь нашим соотечественникам за отсутствием времени и необходимых для этого знаний, даже если у кого-то достает ума и доброй воли.

Кроме того, конфискованные и предоставленные в распоряжение рабочих торговые и промышленные предприятия во исполнение социалистической программы все больше переходят в ведение коллективных, городских, районных или государственных организаций. Чтобы требовать возмещения за незаконную конфискацию, их владельцам надо несомненно выступать в качестве органа, аналогичного государственным организациям по влиятельности, а то и по существу. Разве не ясно, что, будучи иностранцем и находясь в изоляции, торговец из другой страны не обладает ни полномочиями, ни достаточной силой, чтобы протестовать, бороться или вести переговоры.

Почему, когда речь идет об этой огромной стране — России, поглотившей десятки миллиардов французских франков, все никак не поймут, что необходимо направить сюда достаточно представительную и по количеству, и по качествам участников экономическую миссию, уполномоченную выступать от имени французского государства или объединения крупных промышленников, способную взять на себя заботу о всех наших общих и частных интересах, позорно забытых на протяжении уже восьми месяцев, могущую соблюсти эти интересы, вести переговоры, заключать договоры с экономическими органами и т. д.? Невероятно, что такая миссия все еще не послана сюда, что она не работает, следуя общим инструкциям, выработанным правительством после консультаций с заинтересованными торговыми и промышленными кругами.

Пока — ничего.

Где-то в Петрограде, в Москве или на Юге есть редкие отчаянные и энергичные одиночки, чаще всего мало пригодные для этой работы, которые сами берутся экономически покорять бескрайнюю Россию. Будучи жертвами собственной слабости, обескураженные практически постоянными неудачами, они быстро отчаиваются, и ставить им это в вину никак невозможно.

 

Москва. 7 июня

Дорогой друг,

Пока мы со стоическим безразличием наблюдаем за тем, как один за другим исчезают те многие миллиарды, о которых забыла наша страна, противник с умелым упорством, прибегая к мощным финансовым и техническим средствам, создает плотную сеть официальных торговых организаций, покрывая ею практически всю территорию России. Каков бы ни был исход войны, эта сеть несомненно обеспечит Германии плодотворные деловые связи с Россией.

Специальные отделы посольства Мирбаха и торговые комиссии, созданные для исполнения положений Брестского договора, активно работают по хорошо разработанному плану и умело приспосабливаются к здешним условиям.

Все эти органы, напичканные видными торговыми и промышленными австро-немецкими деятелями, выдвигают множество предложений и дают советским организациям, с которыми они поддерживают постоянные отношения, самые соблазнительные обещания.

Как и во всех других областях, большевики мыслят в экономике масштабными категориями. И немцы вполне успешно приспосабливаются, по крайней мере на данный момент, к этой чуждой их тенденциям идеологии. Даже если их и возмущает подобное насилие над принципами буржуазной политической экономии, у них хватает ума свое возмущение не показывать. Они восхищаются — еще бы — широтой теоретических взглядов, но еще больше — отсутствием практического опыта у большинства своих оппонентов. Большевики, широко образованные, как все русские интеллигенты, как и многие социалисты, используя помощь буржуазных специалистов, введенных ими в состав ВСНХ, прекрасно разбираются в экономических вопросах. Они знают, что по своему промышленному развитию Россия на 50 лет отстала от ведущих западных держав, что у нее не хватает рабочей силы, оборудования и специалистов, что ее развитие возможно лишь с привлечением иностранных капиталов и специалистов.

Большевики надеялись осуществить эту грандиозную программу, призвав на помощь все страны: Францию, Англию, Германию, Америку. Они надеялись вызвать среди них выгодную для России конкуренцию, которая помешала бы любой из этих стран установить над ними кабальную экономическую гегемонию, быстро поставившую бы их в политическую зависимость.

Державы Антанты не захотели понять, какую выгоду могли бы они извлечь из участия в осуществлении этой программы, и большевикам временно пришлось иметь дело с одной лишь Германией. Германия, которой даже не пришлось бороться, чтобы опередить соперников, конечно же намерена получить для себя львиную долю. Уже сейчас речь идет об огромных концессиях для строительства железных дорог, добычи нефти, угля, железа, золота и т.д.

И мы этому попустительствуем.

 

Москва, 15 июня

Мой дорогой друг,

Большевики, которых я часто упрекаю в неловкости, в совершенных ошибках и в чрезмерной резкости постоянных нападок на союзников, неизменно отвечают мне обвинительной речью со следующими основными аргументами:

«Мы по-прежнему верим в ваши личные добрые намерения; они бесспорны, именно поэтому мы и призываем вас понять, что, какими бы лучшими чувствами вы ни руководствовались, ваши настойчивые попытки добиться примирения более не могут быть нами восприняты.

Вот уже восемь месяцев, не принимая во внимание постоянные скрытые или очевидные проявления враждебности Антанты по отношению к большевикам, вы постоянно заверяете нас, что в скором времени произойдет несомненное улучшение наших отношений с союзниками и будет достигнуто согласие по отдельным вопросам.

Грубые факты постоянно опровергали и рушили иллюзии, которые вы в нас поддерживали и без которых мы скорее всего заняли бы по отношению к Антанте позицию более энергичную, что, возможно, заставило бы ее по-другому и более здраво взглянуть на реальности и, в конце концов, начать искать какое-то решение.

Союзники неустанно обрушивались на нас с нападками, оскорбляли и дискредитировали нас. Они подстрекали и поддерживали по очереди всех наших политических противников: Керенского, Каледина, Алексеева, казаков, поляков, буржуазную украинскую Раду, белогвардейцев в Сибири и всех контрреволюционеров. Но даже с их помощью внутренние враги не смогли нас победить, потому что и тогда, и сегодня мы представляем революционные массы русского народа.

Свергнуть нас союзникам не удалось, но своими бездумными действиями они бесконечно затягивали гражданскую войну и тем самым в значительной степени способствовали все большей дезорганизации транспорта, углублению продовольственного кризиса, анархии. Огромные усилия, которые правительство вынуждено было предпринимать сразу по всем направлениям против тех, кого вы поддерживали и кто без вашей поддержки не посмел бы начать борьбу или, став жертвой собственной слабости, был бы быстро разбит, истощили силы власти Советов, то есть в конечном итоге всей России.

Из страха перед большевизмом и ненависти к нему союзники таким же образом поддерживали промышленников, банкиров и чиновников, занимавшихся саботажем. В экономической области вы добились не большего, чем в области политической, и, подстрекая и подталкивая к проискам, которые лишь усугубляли общую дезорганизацию, вы и здесь действовали во вред всей нации и самим себе.

Верные своей тактике, союзники, поддерживая всех наших внутренних противников, высокомерно отказывались от самого простого сотрудничества с нами — в борьбе против внешних противников, против Центральных империй, на руку которым они в результате так хорошо и сыграли.

Дважды казалось, что, почувствовав надежность правительства Советов и осознав, наконец, необходимость сотрудничать хотя бы на пользу в исключительно сложных условиях начатой нами военной реорганизации, союзники намерены были проводить более лояльную и более реалистичную политику. В конце февраля, накануне подписания Брестского договора, когда возникла угроза прорыва немцев на Петроград, французская миссия, казалось, была готова по вашей инициативе предоставить в распоряжение Троцкого офицеров и солдат для уничтожения железных и прочих дорог, для создания и руководства отрядами обороны столицы. Но это запоздалое предложение о договоренности было, конечно, чистым притворством. В распоряжение наших военных поступила единственная группа, состоявшая из пары офицеров и нескольких инженеров. Чем могла быть нам полезной столь мизерная помощь, каким образом, по мнению вашего начальства, то есть знающих профессионалов, мы бы смогли такими силами остановить продвижение противника?

В конце марта месяца, после ратификации договора, воспринятой всеми с большой болью в сердце и с тайным желанием разорвать эту позорную бумажку, как только у нас накопится хоть немного сил, когда назначенный руководителем Комиссариата по военным делам Троцкий со свойственной ему энергией принялся за реорганизацию армии, он вновь по вашему же предложению обратился к союзникам.

Была достигнута договоренность о том, что первая группа из 40 французских офицеров немедленно включится в сотрудничество для достижения этой цели, что затем их поддержит более значительная группа специалистов. На деле же Троцкий увидел лишь троих или четверых ваших товарищей. Несмотря на напоминания, остальные люди, на которых был официальный запрос и которые были официально же обещаны, так в комиссариате и не появились. А с первых дней апреля те немногие французские офицеры, которые были предоставлены в наше распоряжение, совершенно потеряли интерес к порученному им делу. Такая выдающаяся недобросовестность объяснялась, вероятно, приказами, поступившими из Вологды, где после добровольного изгнания в Финляндию обосновался г-н Нуланс.

Точно так же после возвращения г-на Нуланса большая американская техническая миссия, предоставленная нам для реорганизации железных дорог, уже находившаяся на пути в Москву, вдруг остановилась, потом вернулась во Владивосток, и больше мы о ней никогда не слышали.

В тот же период Робинс, Локкарт и вы лично указали нам, что для скорейшего обеспечения победы Антанта неизбежно должна возродить Восточный фронт. Мы согласились обсудить с союзниками условия проведения военной интервенции на нашей территории, оставив, однако, за собой право на более позднее окончательное согласие на столь опасный проект, который в любом случае должен был быть осуществлен только после заключения с нами полного договора. Международными комиссарами и Англией были начаты переговоры о принципиальных условиях, предложенных Советами всем союзникам. Переговоры эти вполне могли завершиться успешно, если бы не печально знаменитое интервью г-на Нуланса, который, оправдывая японский десант и давая понять, что в ближайшее время возможна более крупная интервенция, не сказал при этом ни одного сочувственного или уважительного слова о нашем правительстве. Всем стало абсолютно ясно, что Антанта не намеревалась всерьез осуществлять соглашение, а хотела одного — выиграть время. Впечатление это подтвердилось, когда на требование отозвать своего посла французское министерство ответило высокомерным молчанием.

И все же, после стольких разочарований, мы не прекращали проявлять нашу добрую волю. Мы согласились на то, чтобы вы эвакуировали значительную часть ваших военных запасов, складированных в Архангельске. Мы закрывали глаза на ваши военные приготовления, направленные на организацию обороны портов на Белом море. Когда местные советские комитеты сообщили о своей тревоге и запросили инструкций у Москвы, Совнарком рекомендовал сотрудничать с союзниками. Как вы знаете, мы изменили наше отношение, только когда убедились, что подобное обустройство Мурманска и Архангельска было направлено не только против финнов и немцев, что вы стремились сосредоточить в этом подконтрольном вам регионе, пользуясь нашим наивным благодушием, русские контрреволюционные элементы, которые, естественно, были полны решимости не защищать, а свергнуть власть Советов.

Руку вы нам так никогда и не протянули. И вы так и не приняли искренне протянутую вам нашу руку. Вы всегда боролись против нас!

Теперь, несмотря на лицемерные заверения ваших представителей, затронутых нашими ответными мерами, вынужденных проявлять осторожность и стремящихся сохранить у нас прежние иллюзии относительно вашей истинной враждебности, не осталось ни одного русского, который не был бы убежден, что вы в сговоре с чехословаками, уже сегодня более или менее открыто вступившими в союз с контрреволюцией. Даже если бы у нас и оставались еще какие-то сомнения, достаточно было бы почитать восторженные отклики англо-французской печати о якобы освободительных действиях чехов против Советов, чтобы эти сомнения исчезли.

Доказав, таким образом всеми вашими действиями ваше неумолимое стремление ни в коем случае не приходить к нам на помощь и выступить против нас, как только будут собраны достаточные для этого силы, как смеете вы притворно возмущаться нашими нынешними подозрительностью и враждебностью по отношению к вам, как смеете вы клеймить нас за двуличность? Сегодня ясно, что политика сближения и лояльного сотрудничества, за которую вы выступали, а вслед за вами Локкарт и Робинс, потерпела окончательное фиаско. Робинс понял бесполезность своих усилий и вернулся в Соединенные Штаты. Бедняга Локкарт спрятался в своей палатке. А что же вы?»

Я — в отчаянии.

 

Москва. 27 июня

Дорогой друг,

Сегодня утром Троцкий сообщил мне о высадке в Мурманске двух тысяч английских солдат. Немцы (я встретил в приемной Троцкого трех атташе посольства), едва узнав об этом десанте, запросили правительство Советов, рассчитывает ли оно силой противодействовать явно противоречащей Брестскому договору военной операции. Их немедленное предложение о военной помощи было отклонено. Однако сами противники не скрывали — если станет очевидно, что между большевиками и Антантой существует негласное соглашение, или же Красная Армия окажется неспособной сбросить союзников в море, они оставляют за собой право выступить вместе с войсками Советов, а при необходимости — против них.

Хотя Троцкий задолго предвидел эту высадку, им владело простительное огорчение. Он сказал мне, что Совет Народных Комиссаров уже рассмотрел возможность предъявления ультиматума, затем, если он не возымеет действия, в кратчайшие сроки объявления войны Франции и Англии.

Я задаю ему вопрос, который интересует только тех, кого он интересует. Какова будет в случае объявления войны судьба союзнических миссий? После того как в этом разговоре Троцкий констатирует, что Россия фактически находится в состоянии войны с Центральными империями, я замечаю, что продолжающиеся между австро-немцами и советскими войсками боевые действия на украинском и южном фронтах не привели к разрыву дипломатических отношений. Похоже, есть не больше причин тревожить представителей Антанты, чем посольство Германии и ее свиту, какими бы напряженными в будущем ни были наши отношения. Троцкий, улыбаясь, отвечает мне, что наркомы еще не поднимали этот, очевидно второстепенный, на их взгляд, вопрос.

В свое время можно было легко и теперь все еще, по моему мнению, возможно убедить правительство согласиться на интервенцию (если она будет действительно решительной и действительно неизбежной), обязавшись по собственной инициативе не бороться против Советов и оказывать им военную поддержку не против контрреволюции, — борьба с ней их внутреннее дело, — но против Германии, когда большевики, зажатые между воюющими группировками, будут вынуждены делать выбор.

Поняли ли, наконец, в Париже и далее, что единственно эффективной могла бы быть лишь большая англо-франко-японская интервенция, что до тех пор, пока Япония и Соединенные Штаты не придут к договоренности, бессмысленно и опасно бросать угрозы и гордо трубить об интервенции. Наша храбрость на словах куда больше, чем беспокойство большевиков, усугубляет их враждебность. С каждым днем все отчетливее вырисовывается их необыкновенно тонкая, несмотря на кажущуюся грубость, политика.

Франция и Англия, безусловно, еще долго не будут иметь возможности задействовать в районе Белого моря значительно больше, чем две-три дивизии, необходимые, чтобы удержать — но не более — этот уголок мерзлой земли. Таким образом, Советам с этой стороны угрожает лишь относительная опасность.

Смертельная опасность возникла бы со скорым появлением нескольких японских дивизий, которые вооружат и поддержат чехословаков, захватят Транссибирскую магистраль и подготовят переброску семи или восьми армейских корпусов. Эти корпуса, которые установили бы связь с англо-французскими силами, имели бы основной задачей занять бассейн Волги и притянуть к этому району значительное количество австро-немецких частей.

Таким образом, большевики должны любой ценой, иначе говоря, ценой достаточных уступок отвести угрозу японской интервенции. Они понимают, что Соединенные Штаты без радости согласятся на вторжение японской армии в Сибирь, откуда никакая русская сила, никакая сила Антанты не будут в состоянии ее изгнать. Экономические претензии Соединенных Штатов в Сибири очевидны и, похоже, непримиримы с японскими намерениями. Позволит ли Вильсон японцам заправлять в этом богатом крае, обладание которым обеспечит им гегемонию на Дальнем Востоке и разрушит все сладкие мечты, лелеемые американскими капиталистами?

Констатируя и по сей день неослабную враждебность Франции и Англии, большевики вот-вот от них отвернутся. Но они приложат все усилия, чтобы остаться в хороших отношениях с Соединенными Штатами, чтобы еще больше подогреть их тревогу и еще больше противопоставить их Японии. При необходимости они привяжут к себе Вашингтон обещанием или предоставлением любого рода преимуществ. Одновременно они заявят, они уже заявляют Токио: «Союзники хотят втянуть вас в трудное, кровавое, сомнительное дело. Вы сунете палец, потом руку, а вскоре и целиком окажетесь в жерновах. Поражение или полупобеда вам ничего не сулит. В случае победы Соединенные Штаты и Англия договорятся с Германией, чтобы сократить до минимума вашу долю. Мы готовы мирно и бесплатно дать вам то, в чем союзники отказали бы вам после завершения дорогой военной интервенции: право контроля за железными дорогами, как построенными, так и теми, которые будут построены, право пользования рисовыми угодьями и рыбными промыслами, право на необходимые вашей промышленности горнодобывающие концессии».

Неужели в Париже и Лондоне могут серьезно полагать, что, если на таком языке будут говорить с реалистичными государственными деятелями Токио, те откажутся внимательно слушать? С другой стороны, разве не известно, какие гигантские усилия предпринимает Япония в Китае, чтобы закрепить там свое преобладание, какие финансовые и военные ресурсы требуются для успешного осуществления этого плана? И правда ли так крепки у Японии ноги и сердце, чтобы она погналась за двумя такими сильными зайцами, как Сибирь и Китай?

Я не знаю никаких государственных тайн, разве что те, о которых мне по собственной воле говорят большевистские министры. Возможно, что мой пессимизм смешон, что ныне Антанта уже имеет уверенность в том, что Япония широко будет участвовать в интервенции, что сама интервенция не будет всего лишь предлогом для оккупации Сибири, единственно выгодной японцам, что она будет не антирусской, но антигерманской и разовьется до Волги.

Но я хочу видеть, чтобы поверить.

И даже если эта интервенция — дело уже решенное, почему бы не попытаться ее осуществить по соглашению с большевиками? Для чего столько презрения по отношению к правительству, которое за восемь месяцев блестяще доказало свою силу? Для чего упорно слушать, исключая всех остальных, только голоса недовольных, бессильных представителей пребывающих в замешательстве партий, которые, поставленные у власти милостью народных масс, неспособны были с февраля по октябрь 1917-го чего-либо сделать для народа и для Антанты, которые были сметены в считанные часы и с октября месяца были в состоянии лишь упорствовать в своей негативной и вредной деятельности, саботируя революцию, Россию и союзников, а также по мере необходимости переходя на службу Германии?

Какие же безумцы, кто думает, что союзнические войска, если они захватят Россию и погонят Советы, будут встречены русским народом, вновь ввергнутым по их и против своей воли в войну, как освободители!

Так или иначе, но отношения между Советами, Францией и Англией сегодня напряженные, как никогда. Хочу надеяться, что угроза войны, нависшая над нашими головами, не осуществится. Не потому, разумеется, что я предполагаю, что англо-французские войска столкнулись бы в этом случае с железной громадой. В начале чехословацких инцидентов я сказал Троцкому, что я думаю о Красной Армии, которая в разгар своего формирования должна изо дня в день направлять на многочисленные внутренние фронты части, с трудом собранные и организованные.

Последствий этого шага, вот чего я опасаюсь больше, чем его фактической угрозы. Объявление войны означает окончательный разрыв с союзниками. Хотят большевики или нет, но это в более или менее короткие сроки — соглашение с Германией, смертельное для Советов и угрожающее для союзников.

Может статься, что среди представителей Антанты я один, кто будет здесь оплакивать гибель русской революции. Когда-нибудь вместе со мной крушение этой великой надежды будут оплакивать Франция, Англия, социалисты всего мира. Тем хуже для тех, кто не понял идеалистическую суть того самого большевизма, который Антанта должна была поддерживать, учить ходить, предохранять против его собственной неумеренности и который она, сначала оставив наедине со всеми иллюзиями его революционной эйфории, предпочла задушить.

Рассчитывать после того на большую благодарность России — значит обречь себя на жестокое разочарование.

Записки о большевистской революции - июль 1918 - январь 1919

Москва. 4 июля

Дорогой друг,

Сегодня в просторном и роскошном зале Большого театра под председательством Свердлова, председателя ВЦИК, открылся 5-й Всероссийский съезд Советов.

На нем присутствуют: 673 большевика-коммуниста; 269 левых эсеров; 30 максималистов; 100 прочих делегатов от различных партий и беспартийных136.

Делегаты занимают места на сцене и несколько мест на балконе. Театр переполнен. Большинство в зрительном зале — активисты российских партий. Зал бурлит. Аплодисменты... по-русски, продолжаются несколько минут, накатываются волнами.

Главную речь дня произнес встреченный замечательной овацией Александров, представитель Крестьянского съезда Украины. Весь зал стоя кричит: «Да здравствует восставшая Украина!» Все поворачиваются к дипломатической ложе, где сидят несколько атташе германского посольства, которым, видно, с трудом удается сохранять самообладание. Речь Александрова, трогающая своей простотой, по сути, длинный крик горя, гнева, отчаяния против немецких угнетателей, которых оратор клеймит за грабежи и чудовищные репрессии: «Вся Украина восстала против Германии. Товарищи, придите нам на помощь. Как только прогоним из Киева нашего Мирбаха, барона Мумма, вы сможете прогнать из России московского Мумма, Мирбаха».

Каждую фразу прерывают яростные аплодисменты. Неистовое негодование, возмущение особенно заметно на скамьях левых эсеров, расположенных справа от президиума. Крики «Долой Брест!», «Долой Мирбаха!», «Долой германских прислужников!» раздаются со всех сторон. Дипломатической ложе грозят кулаками.

В течение дня Троцкий произносит две речи. Он устал и нервничает. Его голос перекрывают выкрики левых эсеров, которые обзывают его Керенским (худшее оскорбление, пусть не забывают в Париже), лакеем Мирбаха и т. д. и т. д. ...

Камков, самый популярный из эсеровских ораторов, тоже нервничающий, как и Троцкий, произносит неслыханную по резкости речь. Под аплодисменты своих друзей и подавляющего большинства присутствующих, указывая пальцем на немецких дипломатов, он называет их «подонками и бандитами».

Заседание, прерванное, когда в зале царило неописуемое возбуждение, продолжилось вечером.

Неожиданность для всех, и тяжелая неожиданность для многих, грубость и враждебность в речах левых эсеров по отношению к большевикам...

На 4-м съезде, в марте, левые эсеры отказались ратифицировать Брестский мир. Пятеро или шестеро представителей, которые у них были в СНК, подали в отставку, подчеркнув, однако, что они готовы не разрывать отношения и по-прежнему выражают доверие правительству. Действительно, сотрудничество продолжалось. Наиболее резкие выступления левых эсеров, прозвучавшие с тех пор, были направлены против Брестского мира и, с другой стороны, критиковали большевиков за отход от социалистических принципов, за усиливающуюся в правительстве тенденцию к снижению накала классовой борьбы и к соглашению с буржуазными силами. Последние две-три недели в «Знамени труда», ежедневной газете эсеров, началась более резкая кампания. В ней оскорблялся Мирбах, звучали призывы к возобновлению военных действий в форме партизанской войны. Большевиков подобная позиция крестьянской партии, единственной массовой партии, еще поддерживающей их, обеспокоила, но не слишком. Большинство из них считало, что эти участившиеся воинственные заявления левых эсеров несерьезны, поскольку левые эсеры не осмелятся начать военные действия, которые могут закончиться свержением власти Советов и по меньшей мере могут ослабить влияние их собственной партии среди поддерживающих ее крестьян, настроенных главным образом пацифистски, могут внести раскол в Советы, взбудоражить народные массы и тем самым сыграть на руку контрреволюции.

Оскорбительные нападки Камкова, еще более резкие — в речи Спиридоновой разверзли столь глубокую пропасть между двумя партиями, сколь очевидно свидетельствуют о внезапном решении эсеров не идти больше ни на одну уступку; разрыв, похоже, неизбежен. В своих ответах Троцкий и Зиновьев состязаются с Камковым и Спиридоновой в грубости. Они не соглашаются ни в чем. Они без оглядки набрасываются на своих противников, особенно на Спиридонову, чье революционное прошлое, террористические акты, долгие тюрьмы, чудовищные издевательства жестокой царской полиции, обеспечило ей в народе престиж, почти равный тому, каким обладает Ленин. Они нападают на всю эсеровскую партию, которой ставят в вину ее колебания в период Октябрьского восстания, ее уклоны потом и предательство теперь. Они призывают к народному гневу и возмездию по отношению к этим людям, которые стараются вовлечь обреченную на поражение Россию в бессмысленную войну, которую Советы не могут и не хотят вести, которая приведет революцию к смерти.

Мосты сожжены. И те, и другие пустились в словесный садизм, который, похоже, исключил всякую возможность сближения. Но эти страстные заседания были замечательными. Живое пламя революции, исчезнувшее на прошлом съезде, горело во всех сердцах.

 

Москва. 5 июля

Дорогой друг,

Второй украинский оратор, большевик Скрыпник137 открыл заседание столь же горячей речью против Германии, как и та, которую произнес вчера левый эсер Александров. Он, однако, предупредил Советы об опасностях поспешного объявления войны: «Сейчас украинские коммунисты создают армию. В то же время создается Красная Армия, она будет подготовлена через несколько месяцев. Тогда можно будет выкинуть захватчика вон. До того дня нужно суметь дотерпеть и предоставить украинским партизанам заботу о том, как измотать австро-немцев. Они с этим отлично справляются».

Словом, Скрыпник одобряет выжидательную политику Советов. Это выступление успокаивает съезд. Его вновь всколыхнет гневная филиппика, брошенная Спиридоновой «в припадке истерии», как скажет Троцкий, в лицо большевикам. Спиридонова нападает разом и на политику, и на людей. Она выражает сомнение в честности Ленина и Троцкого. Обвиняет их в том, что они жертвуют крестьянскими массами ради рабочего класса. Или этой предательской политике будет положен конец, или «я вновь возьмусь за револьвер и бомбу, которые в свое время уже держала в руке». Вновь накаляются страсти. Грубые угрозы, которые Спиридонова адресует всем большевикам, тягостно нависают над ходом дискуссии. Известно, на что способны эсеры-террористы. Встает Ленин. Неожиданно похожий на фавна, он по-прежнему спокоен и насмешлив. Он смеется и не перестанет смеяться даже под шквалом проклятий, нападок, прямых угроз, которые обрушиваются на него с трибуны и из зала. В этой трагической обстановке, когда этот человек знает, что под вопрос поставлены все его дело, его идеи, его жизнь, этот раскатистый, веселый, искренний смех, который кое-кто находит неуместным, производит на меня впечатление необыкновенной силы. Только иногда какое-нибудь более резкое слово, более хлесткая грубость на секунду сковывает этот оскорбительный для противника и приводящий его в отчаяние смех, заставляет стиснуть зубы, нахмурить брови, напрячь взгляд, мечущий колючие искры из-под сощуренных век. Троцкий, рядом с Лениным, также пытается смеяться. Но гнев, волнение, нервозность превращают этот смех в болезненную гримасу. Тогда его живое и подвижное лицо угасает, стушевывается, исчезает за страшной мефистофельской маской. Он не обладает высочайшей волей «мэтра», его хладнокровием, его абсолютным самообладанием. Но в этом весь он, я знаю, он легче поддается своим эмоциям.

Большевики, все присутствующие, за исключением левых эсеров, продолжающих сидеть в молчании, устраивают Ленину ураганную овацию, которая доказала бы г. Нулансу, не будь он сейчас в Вологде, каким несравнимым влиянием обладает этот великий маг на собравшихся здесь партийцев, представляющих хотя и меньшую часть русского народа, но часто самую деятельную, самую дееспособную, единственно живую. Ленин защищает политику Бреста. Становится все более и более очевидным, что страны, которые по-прежнему погружены в войну, устремляются к пропасти. Большевики идут к социализму, и они продолжат свой поход, если преступники не втянут Россию в войну, «которую она не может и которую она не хочет вести». Конечно, большевики допускали серьезные ошибки и допускают их каждый день. Социализм не догма. Он создается не по книжным теориям, но из опыта. Ленин отбрасывает упреки левых эсеров по поводу аграрной политики правительства. Не против крестьян направлена эта политика, но против кулаков и спекулянтов. Что касается эсеров, то они действуют на руку буржуазии, одни сознательно, другие несознательно: «Если они хотят со съезда уйти, то пусть не стесняются и... скатертью дорога».

Вызов, брошенный левыми эсерами, таким образом, как и следовало предвидеть, большевиками принят. Это — сражение. Завтра это будет разрыв.

Камков — с немалым мужеством, поскольку он мог оценить по энтузиазму присутствующих все неизменное влияние своего противника, — с жаром бросает новые оскорбления, новые угрозы в лицо Ленину, который продолжает без удержу веселиться. Речь Камкова, беспорядочная, демагогическая, неловко оскорбительная, подливает масла в огонь, но не убеждает. Она дает Зиновьеву, единственному по-настоящему талантливому оратору среди присутствующих, удачный повод выступить с триумфальной репликой.

Затем длинные речи, после недавнего блестящего поединка кажущиеся вялыми и тусклыми. Ночью подавляющим большинством голосов съезд принимает резолюцию Ленина, разумеется, полностью одобряющую внутреннюю и внешнюю политику Советов.

 

Москва. 6 июля

Дорогой друг,

Прихожу на съезд к четырем часам. Зал полон. Но сцена, предназначенная для членов Центрального Исполнительного Комитета, Совета Народных Комиссаров и Президиума (бюро), почти пуста. Ни одного из лидеров нет.

В зале странные разговоры. Якобы покушение на Мирбаха. Одни говорят, германский посол остался невредим, другие — ранен. Я поднимаюсь на сцену. Иду за кулисы. Встречаю Стеклова, который, как и положено журналисту, разумеется, ничего толком не знает, затем Рязанова и еще людей, они тоже плохо информированы, наконец, помощника Чичерина, который рассказывает мне об этой трагедии. Двое левых эсеров, Блюмкин и Андреев, члены Чрезвычайной комиссии, появились в три часа в посольстве Германии, имея поддельную записку за подписью Дзержинского, председателя ВЧК. Их принял советник Рицлер, которому они заявили, что хотели бы предупредить посла о готовящемся против него покушении. Подробности, которые они сообщали, в высшей степени заслуживали внимания, и Рицлер пошел звать Мирбаха. Как только Мирбах появился в комнате, он был убит Блюмкиным выстрелом из револьвера. Преступники выскочили через окно, взорвав при бегстве две бомбы.

Новость расходится. Все в напряжении. Выдвигаются различные версии. Что это, самостоятельная акция двух людей, которых подтолкнули к ней провокационные выступления Камкова и Спиридоновой? Террористический акт, на который решились лидеры левых эсеров, чтобы спровоцировать возобновление войны с Германией?

Журналистам, стоящим тут же, очень хочется, чтобы верной оказалась вторая версия. Для меня неприемлемы их аргументы. Готов понять и принять жест двух русских, доведенных до отчаяния чудовищными унижениями, наносимыми России наглой и варварской Германией, и мстивших официальному представителю, символу неприятеля, за свою несчастную поруганную страну. Это возмездие могло бы иметь значительные отклики, пробудив во многих русских, в том числе большевиках, чувство национальной гордости, дав понять наглой Германии, что она не будет безнаказанно продолжать против подавленного народа отвратительную политику vae victis*, показав всем тем, кто несет ответственность за войну, что их вина должна оплачиваться кровью.

Но я не понимаю этого жеста, если он — протест целой партии, которая знает, что за ней нет достаточных сил для того, чтобы за этим сигналом к восстанию последовало бы настоящее восстание, что она рискует обострить гражданскую войну, усугубить внутреннее и внешнее положение, но не сможет подтолкнуть правительство к войне, «которую оно не может и которую не хочет вести».

Если Мирбаха убила партия левых эсеров, то она тем самым нанесла себе очень опасную рану. Какими бы чистыми интеллектуалами, сугубыми идеологами ни были Камков, Карелин и Спиридонова, они не могут не знать, что за исключением какой-то части населения районов, оккупированных противником, их сторонники- крестьяне бесконечно более далеки от войны, чем большевистские рабочие. В последние недели левые эсеры часто повторяли, что союзники не втянут русский народ в войну против его воли. Им должно быть известно, что и сами они не могут рассчитывать на большее.

Преклоняясь перед этим новым примером мужества, в котором никто не мог сомневаться, я считаю, если все именно так, что партия эсеров совершила ошибку, которая принесет пользу не революции, не Антанте, а, вне сомнения, только Германии.

Пока продолжаются дискуссии, выдвигаются все новые предположения, понемногу, под предлогом заседаний различных фракций, интернационалисты, большевики, все партии, кроме левых эсеров, вызываются из зала. Одновременно приглашаются участвовать в этих заседаниях делегаты этих партий, зрители из числа их сторонников. К восьми часам вечера в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники.

Хочу выйти. Театр окружен красногвардейцами.

Выходы охраняются. Мы — пленники.

Теперь говорят еще и о том, что в городе левые эсеры как будто бы подняли восстание. Ими уже захвачены несколько кварталов. Большевики проявили хладнокровие, замечательную быстроту в принятии решений, задержав в этом зале почти всех делегатов и большинство лидеров эсеров, в том числе и Спиридонову. Они завладели драгоценными заложниками и оставили эсеров без их самых самоотверженных агитаторов; Камков и Карелин, вероятно, возглавили бы восстание.

Делегаты чувствуют, что они в руках безжалостного противника. Они понимают, что их положение серьезно. Им, без сомнения, придется расплачиваться за тех, кого сейчас здесь нет. В пустом на три четверти зале, который кажется темным при ярком свете люстр, царит трагическая тишина. Левые эсеры принимают решение организовать митинг. Они выбирают бюро, председательствует Спиридонова. Может быть, им уже вынесен приговор? Стоя, все как один, низкими голосами они поют похоронный марш, затем «Интернационал», потом другие революционные песни, пронзительно грустные. Вскоре, однако, эти молодые, готовые бороться, пылкие люди берут себя в руки. Их охватывает чуть нервное веселье. Ораторы произносят проникновенные или юмористические речи. Они инстинктивно избегают комментариев к событиям дня.

Проходит не один час. Оставшийся в зале знакомый большевик опасается, что его товарищи, если восстание эсеров приняло угрожающий характер, могут начать кровавые репрессии против делегатов. Он убеждает меня уйти. Когда эсеров будут арестовывать, мое качество французского офицера (представителя проклятого империализма) может навлечь на меня ненужную жестокость солдат. Около трех часов утра я последовал его совету. С трудом выхожу из театра, несмотря на то, что у меня пропуск, который незадолго до этого незаметно передал мне Аванесов138, один из организаторов съезда.

На темных улицах ни одного прохожего. Патрули, автомобили с солдатами. Несколько выстрелов вдалеке. Тщетно пытаюсь попасть в гостиницу «Националь», где живут многие мои друзья-большевики. Охрана непреклонна. Мое упорство стоит мне угроз, которые не позволяют проявить настойчивость.

Мы на новом повороте революции.

* Горе побежденным (лат.).

 

Москва. 7 июля

Дорогой друг,

Совет Народных Комиссаров, как и следовало предполагать, в обращении к народу заклеймил левых эсеров, заявивших сегодня, что решение о покушении на Мирбаха было ими принято официально и исполнялось по приказу. В обращении указывается, что цель этого преступления состояла в том, чтобы втянуть Россию в войну против Германии. Утверждается, что убийцы являются агентами англо-французского империализма.

Уверен, что Совет ошибается. Уверен, что союзники не подготавливали восстание чехословаков, которому сегодня они, может быть, и рады, потому что оно развивается удачно, настолько удачно, что союзники вполне могут получить в результате поддержку своим интервенционистским планам; но они и не помышляли убивать Мирбаха.

Прежде всего, думаю, что ни один глава государства, ни один министр, ни один официальный деятель, как бы велика ни была его ненависть к неприятелю, не может посоветовать совершить убийство себе подобного. Подобные акции рискуют получить распространение и обернуться когда-нибудь против тех, кто их спровоцировал. Не стоит создавать прецедент против самого же себя.

Кроме того, любому думающему человеку ясно, что убийство Мирбаха должно быть выгодно Германии, и только ей. Было бы неосмотрительно со стороны союзников вдруг вручить противнику оружие, которым он, оказав давление на правительство Советов, сможет вырвать у того новую уступку.

Наконец, Троцкий не может не помнить о том, что в конце апреля я вручил ему в собственные руки, а также Дзержинскому записку, в которой достоверно предупреждал о том, что несколько монархистов с согласия посольства Германии подготавливают псевдопокушение на Мирбаха.

В этой записке я указывал, что после этой попытки покушения Германия потребовала бы для охраны своего посла охрану из 1 000 прусских солдат: задача этого батальона, сформированного из унтер-офицеров и офицеров-инструкторов, заключалась бы в вербовке контрреволюционеров, сколачивании, формировании и вооружении соответствующих подразделений, с тем чтобы в нужный момент бросить их против правительства Советов, свергнуть его, создав дружественный Германии режим — и совершить это таким образом, чтобы участие Германии в этом сомнительном деле не было бы особенно заметным и она не скомпрометировала бы себя в глазах русского народа.

Понимаю, что если бы удалось, не обостряя отношений с Германией, избежать скандала, то моя записка принесет пользу, и расследование будет успешно проведено.

Как же Троцкий может допускать, что июльское покушение организовали мы, покушение, которое было разоблачено нами и чей драматический исход должен дать Германии повод заявить о тех требованиях, о которых шла речь, еще более заострив их в ущерб нам?

Восстание левых эсеров было ликвидировано сегодня вечером. Те несколько тысяч человек, которые последовали призывам Камкова и Карелина, сложили оружие, остальных разогнали.

Большевики вновь продемонстрировали хладнокровие, твердость и быстроту в выполнении решений, что, в назидание противникам, служит свидетельством силы большевиков.

Тот факт, что партия левых эсеров, значительная, популярная партия, поддалась на эту мелкую авантюру, доказывает слабость, неопытность, политическую наивность ее руководителей. То, что ее призывы к восстанию нашли столь мало откликов в массе ее многочисленных сторонников в армии и среди гражданского населения, показывает авторитет большевиков и прочность выдерживаемой ими пацифистской платформы.

То, что правые и центристские элементы не воспользовались этой возможностью свергнуть или, по крайней мере, расшатать правительство Советов, доказывает, что нет никакого согласия между партиями оппозиции, доказывает бессилие, политическую трусость, которой поражены «эти здоровые элементы», к представителям коих — и только к ним — продолжают тем не менее прислушиваться Париж и Лондон.

Конечно, борьба против левых эсеров еще какое-то время будет по меньшей мере сказываться разобщением в советских организациях. Но победа укрепляет престиж большевиков и внушает им большую веру в себя. Левые эсеры следом за анархистами потерпели поражение за несколько часов. Оппозиционные партии задумаются над этими уроками. Если большевики поступят мудро и не станут переносить борьбу против лидеров левых эсеров на всю массу крестьян, членов этой партии, они быстро завоюют авторитет и в этих кругах.

 

Москва. 9 июля

Дорогой друг,

Встретил на съезде Троцкого. Некорректный, ледяной прием, по поводу которого я решительно намерен получить объяснения в следующую же встречу. Я никогда не вел двойной игры ни с союзниками, ни с большевиками и не допущу, чтобы со мной обращались как с подозрительной личностью как те, так и другие.

Знаю, что Троцкий зол на меня за то, что в союзнических и большевистских кругах я сообщил о его заявлениях по поводу скорого объявления войны Франции и Англии. Я не имел права скрыть информацию о столь важных шагах, от которых необходимо было уберечь в равной степени интересы Антанты и большевиков.

Троцкий дважды выступил с речью о заговоре левых эсеров. Он жестоко и агрессивно громит организаторов.

 

Москва. 10 июля

Дорогой друг,

В союзнических кругах ходят самые невероятные разговоры о требованиях Германии, выдвинутых ею после убийства Мирбаха. Она якобы потребовала немедленной высылки союзнических миссий и чуть ли не оккупации Петрограда и Москвы немецкими войсками В частности, Москве придется мириться с присутствием целой дивизии. Большевики, дабы избежать войны будто бы готовы уступить.

Я давно привык видеть, с какой величайшей легкостью самые серьезные деятели воспринимают подобные смехотворные слухи, и не придаю им большого значения.

Наркомы, с которыми я виделся на съезде, и в частности Луначарский, заявляют, — и я этому охотно верю, — что до сего времени Германия потребовала лишь суда над преступниками и наказания убийц и подстрекателей. Она заявила правительству Советов, что убеждена в том, что оно глубоко сожалеет о жестоком убийстве ее посла и стремится лишь к тому, чтобы поддерживать с ней дружественные отношения.

Луначарский, Троцкий, все, кого я видел, уверены, что Германия прощупывает почву и еще заявит о своих требованиях. В нынешнем положении, будучи привязанной к франко-английскому фронту, она не может помышлять об оккупации Великороссии силой. Она не может рассчитывать и на то, что ей удастся убедить большевиков пойти на самоубийство, которым станет «дружеская» оккупация Петрограда и Москвы. Вероятно, как я указывал в конце апреля, она потребует значительной охраны. Этому же требованию большевики не намерены уступать. Но, по правде говоря, они сделают только то, что смогут.

Заключительное заседание съезда. Троцкий выступает с большой речью об организации Красной Армии. Мощная, страстная, полная прекрасного революционного духа речь. Троцкий в ударе. Он объясняет причины разложения старой армии. Их он видит в износе старого механизма, в том глубоком разрыве, который разделял Нацию-армию, Народ, Солдата и Высшую жестокую касту — офицеров. Царизм использовал Нацию-армию только на благо монархии.

Троцкий признает недостатки армии, формируемой из вольнонаемных. Применение этого принципа оправдывалось остротой ситуации. Цель же — прийти к всеобщей обязательной воинской повинности. Однако, пока продолжается гражданская война, право ношения оружия будет дано только рабочим и крестьянам. Буржуазия будет использоваться на вспомогательных службах, на хозяйственных работах, как писари и т. д. ...

Опыт мобилизации двух возрастов в Москве удался. В других местах он наталкивается на плохую организацию административного военного механизма. В настоящее время такое положение вещей исправляется. В самое ближайшее время все граждане в возрасте от 18 до 40 лет должны будут откликнуться на первый призыв Советской власти. Троцкий обращается к делегатам, и в частности к левым эсерам, с просьбой организовать в провинции и на Украине батальоны и полки Рабоче-Крестьянской Армии.

Затем он переходит к вопросу об организации военных комиссариатов на местах и предлагает полную интересных идей схему сильно централизованной военной администрации, которую он мечтает организовать в России. Не один раз он подчеркивает необходимость подобной централизации, важной как для построения армии, так и для других областей государственной жизни. Он отбрасывает идею партизанских отрядов. Решительно взывает к чувству долга, к дисциплинированности каждого и т. д...

Он долго развивает мысль о том, что, вопреки всем доводам противников, революционеры должны постараться сделать армию политической. Все армии, и особенно революционные армии, делали политику; необходимо и дальше действовать в этом направлении.

С этой точки зрения самым деликатным вопросом является вопрос командования. Молодая Красная Армия не имеет собственных командиров. Она вынуждена обращаться к старорежимным специалистам. Разумеется, большинство из них против революции. Тем не менее нельзя отбрасывать их помощь, однако использовать их необходимо под внимательным наблюдением, безжалостно карая все попытки саботажа. Впрочем, многие из них служат честно и должны ощущать лояльную поддержку советских организаций.

Уже сейчас из числа записавшихся в Красную Армию крестьян и рабочих отбираются наиболее способные, их направляют в школы инструкторов, перед теми же, кто показывает себя достойными, открываются двери военных академий.

Троцкий не сомневается в том, что через несколько месяцев Красная Армия, измученная, дезорганизованная в настоящее время бесконечными боями на различных внутренних фронтах, станет мощной силой на службе у власти Советов.

Стеклов делает доклад о проекте советской конституции, включающей декларацию прав трудящихся и определяющей принципы организации Советской власти. В основе этой конституции лежат принципы демократического централизма и федерализма. Ее принимают единогласно.

Съезд заканчивается пением «Интернационала».

 

Москва. 12 июля

Дорогой друг,

Большевики преувеличивают опасность войны в связи с убийством Мирбаха. На мой взгляд, Германия слишком слаба, чтобы рвать отношения, и этот инцидент должен скорее сблизить оба правительства. Факты упрямы, как говорит Ленин, и это упрямство фактов неминуемо ориентирует Россию (которую настойчиво отталкивают союзники) на Германию.

Чтобы серьезно опасаться объявления России войны, нужно прежде всего допустить, что наши противники в состоянии вести эту войну; мне представляется, что это им уже не по силам и что они не станут с сердечной радостью развязывать военную кампанию, к которой их вовсе не принуждают обстоятельства.

Трудности, с какими они сталкиваются на Украине, между тем безоружной, и где их поддерживает правительство, составленное из их прислужников, позволяют предвидеть, на какое сопротивление натолкнутся наши противники в плохо, но тем не менее вооруженной России, в которой им в первую очередь придется осуществлять политическое умиротворение. Власть Советов пустила в стране глубокие корни. Я не раз говорил, что изгнать большевиков из Петрограда и Москвы для австро-германцев было бы легко. Но это ничего бы не решило. Изгнанное правительство Советов по-прежнему оставалось бы правительством и было бы, как минимум, грозной оппозиционной и подрывной силой до тех пор, пока его не уничтожили бы полностью. Кроме того, наступление Германии могло бы обернуться тем, что в тот или иной момент правительство Советов бросилось бы к нам в объятья, если бы мы соизволили, наконец, сделать шаг навстречу и сумели бы избежать самого страшного преступления и величайшей ошибки в ряду стольких других, то есть смогли бы не задушить его.

Даже если негласным, постыдным, но плодотворным сотрудничеством в подрывной работе, параллельно и тайно ведущейся нами и нашими противниками, мы взаимно поможем друг другу в свержении большевистских министров, большевизм выживет, выйдя морально и национально окрепшим из любых бед, которые на него наслала бы заграница.

Союзникам, с одной стороны, немцам — с другой, пришлось бы, таким образом, в первую очередь ружьями и пушками восстанавливать экономический и политический «порядок» в этой несчастной, но возвеличенной своей революционной борьбой России, которая еще долгое время винила бы нас за то, что на нее, подобно иной негритянской стране, мы обрушили столь грубое насилие.

Наши противники задействовали, чтобы осуществить свою славную работенку на Украине, 7 или 8 армейских корпусов. Если бы им вздумалось сделать то же в Великороссии, им пришлось бы, безусловно, расквартировать здесь силы, по крайней мере, вдвое большие. К этому, если округлять, миллиону солдат им еще нужно прибавить экспедиционный корпус, который придется направить против англо-франко-чехословацких сил и японцев, если последние решатся предпринять широкомасштабную европейскую интервенцию, на которую союзники, разумеется, имеют все основания рассчитывать, но в которую я не поверю до тех пор, пока от 200 до 300 тысяч японцев не разместятся поблизости от Волги.

Где взять Германии эти 1 500 000 солдат, крайне необходимых для того, чтобы на Восточном фронте справиться с обеими задачами: усмирить Россию и противостоять союзникам?

С другой стороны, неужели можно думать, что, забыв об уроке, только-только полученном на Украине, Германия станет повторять в Великороссии ошибку, за которую уже так дорого поплатилась?

Возможно, Германия займет более разумную позицию, не будучи в силах справиться с задачей, непомерность и глупость которой начинают понимать даже те из пангерманистов, которые одержимы манией величия. Гипотез возможно множество. И ни одна из них может не оказаться верной. Но стоит рассмотреть самые вероятные из них, чтобы предупредить определенные события. На мой взгляд, Центральные империи выберут одну из следующих двух тактик, которые могут быть дополнены множеством промежуточных комбинаций.

1. Центральные империи будут соблюдать все более и более дружественный по отношению к России нейтралитет, полностью откажутся брать на себя инициативу в интервенционистской авантюре, не дадут союзникам завлечь себя к Белому морю и Волге и будут ждать на занятых позициях наступления Антанты.

Выгоды. Заставить союзников вести боевые действия на западных границах России, то есть — для англофранцузских войск — в трех тысячах километров от их баз на Белом море и — для японцев — почти в десяти тысячах километров от Владивостока.

Вынудить их тем самым самих приняться за трудное, неблагодарное дело по усмирению России или восстановлению в ней порядка, что быстро поставит их в оппозицию, во-первых, Красной Армии (победа тут досталась бы легко, не будь одновременно других противников), затем в скором времени и всему русскому народу, который не потерпит, как не потерпел бы на его месте любой другой народ, чтобы его земля, вопреки его воле, превратилась бы в поле битвы, а его политические институты разрушались иноземцами.

У этой тактики есть то преимущество, что она выставила бы немцев, — несмотря на Брестский договор, некоторые территориальные пункты которого они, вероятно, уже думают пересмотреть в пользу проигравших, — как нацию, уважающую право России на самоопределение. И в итоге, когда немцы решатся выступить против Антанты, русские будут воспринимать их уже не как захватчиков, но как освободителей.

Недостатки. Центральные империи в тот, безусловно, далекий момент, когда войска Антанты займут, завоюют Россию и войдут в соприкосновение с силами противника, окажутся вновь заблокированными с востока. В результате им придется отказаться от любых поставок зерна, сырья, нефти, дерева, железа, золота, тканей и т. д. ...

2. Центральные империи заключат официальный или тайный союз с Советами, гарантируя уважение их правительства, и выступят параллельно или вместе с ними против войск Антанты.

Выгоды. С военной точки зрения Центральным империям в этом случае уже не нужно будет заботиться об оккупации России, для которой потребуется многочисленная армия. Все имеющиеся силы будут брошены на главное направление — против союзников. В Россию, таким образом, они будут направлять лишь боевые части — две, три или четыре сотни тысяч человек, которые они могут на время снять с других фронтов и которых, безусловно, на долгое время будет достаточно для того, чтобы помешать наступлению франко-англо-японских войск, имеющих для маневра лишь примитивную железнодорожную сеть.

С политической точки зрения такая тактика обеспечила бы Германии еще вернее, чем в рассмотренном случае, благодарность русских демократических масс и буржуазии; последняя прекрасно понимает, что, временно содействуя большевизму, Германия использует материальную и, главное, моральную поддержку Советов для борьбы против Антанты, чтобы при этом не заботиться о тылах, что, худо-бедно завершив войну, ставящая «мир превыше всего» Германия воспользуется своими оккупирующими русскую территорию войсками, чтобы избавить Россию от революционной заразы.

С другой стороны, подобная позиция странным образом устроила бы австро-германских демократов тем, что они могут реабилитировать себя в своих собственных глазах и в глазах всего мира, помогая спасти русскую революцию от Антанты, которая пытается ее подавить.

Она поколебала бы также и многих демократов союзнических стран, показав, что правительства Антанты, благосклонно защищавшие кровавого царя, при котором они никогда не думали решительно помешать чудовищному угнетению трудящихся классов или поддержать попытки самого угнетаемого народа в мире добиться незначительного улучшения своего благосостояния, уважения своих прав, вместе с тем ничего не сделали для спасения русской революции, которую они всеми способами стремились заставить увязнуть в ее ошибках и без колебаний разделались бы с ней, тем самым во всеуслышание отказавшись от той роли, на которую они столь помпезно претендовали, роли поборников демократического прогресса и права.

Недостатки. Центральные империи, поддерживая даже временно, русскую революцию, которая может перекинуться и на них, затеяли бы игру с огнем, грозящим пожаром.

Но необходимость не знает закона, и ближайшее будущее проверит эту на первый взгляд парадоксальную гипотезу.

Пойдут ли в таком случае на союз с Германией большевики?

Ленину и Троцкому, так же как Вильгельму II и Гинденбургу, противна эта противоестественная связь. Но и для них, как и для австро-германцев, необходимость не ведает закона. Пример Дантона, деятельность нашего великого революционного министра иностранных дел убеждают, что перед угрозой гибели столь парадоксальные союзы возможны. Чтобы добиться своего, нужно существовать. Чтобы существовать, нужно быть сильным. Большевики же знают свои слабости. Когда союзники приставят им к горлу нож, кто сможет поручиться, что они не пойдут на аморальную, но спасительную, опасную для будущего, но бесценную для настоящего времени комбинацию, которая будет или уже была предложена? Не увидят ли они, кстати, в этом альянсе (с помощью которого германские империалисты надеются косвенным путем суметь уничтожить русскую революцию) косвенный способ сблизиться — через австро-германские правительства — с народными массами этих двух стран и развернуть среди них широкую революционную деятельность?

Почему же то, что завтра сделают немцы, союзники отказались сделать вчера, когда скрепить согласие не составляло труда, и почему не сделать этого сегодня, когда согласие еще достижимо?

Если межсоюзническая интервенция — вопрос, как я полагаю, решенный, то почему нужно начинать ее без предварительных переговоров с Советами? Почему нельзя возобновить эти начатые по моей инициативе в марте месяце переговоры, принцип которых уже почти одобрила Англия и которые были прерваны только в результате действий г. Нуланса?

Почему нельзя, как я уже сто раз советовал, сказать Ленину и Троцкому: «Наша интервенция — вопрос решенный. На карту поставлен исход войны, существование всех наших народов. Через несколько недель или месяцев по вашей территории двинутся друг на друга армии Центральных империй и наши армии. Шаг за шагом кольцо будет сжиматься. Вам придется выбирать из двух противников кого-то одного. Сделайте свой выбор, пока еще не поздно. Смиритесь с тем, чему вы не в силах помешать. Согласитесь на союз с буржуазными западными демократиями, чьи общие устремления и отдаленность от вас делают их менее опасными для русской революции, чем соседние автократические режимы. После окончания войны мы уйдем. Немцы же, вероятно, остались бы, чтобы вас свергнуть. Идите к нам. Помогите нам в перевозках, в обеспечении, сражайтесь вместе с нами в той мере, в какой вы можете сражаться, и только в этой мере. Взамен вашей доброй воли мы гарантируем вам уважение власти Советов, самый лояльный нейтралитет. Мы не будем делать ничего, чтобы защитить вас политически. Мы также не будем делать ничего, чтобы вас свергнуть. Чтобы убедительно доказать свою добрую волю, Антанта обязуется в первую очередь произвести до начала интервенции в России полный пересмотр своих целей в войне в соответствии с формулировками, которые отстаивала в Бресте русская делегация и которые уже были приняты президентом Соединенных Штатов».

Почему союзники не говорят на этом языке, если у них действительно нет тай







Сейчас читают про: