double arrow

Книга 8 3 страница


(5) Палеполь находился неподалеку от того места, где ныне расположен Неаполь63; в том и другом городе жило одно и то же племя родом из Кум, (6) а куманцы вели свое происхождение из Евбейской Халкиды. Благодаря судам, на которых они прибыли со своей родины, они приобрели большую власть над морским побережьем, где поселились; сперва они высадились на островах Энарии и Питекуссах64, а потом решились перебраться и на материк. (7) Палеполитанцы, полагаясь не только на свои силы, но и на ненадежность союза самнитов с римлянами, а быть может, доверяясь и слухам о моровом поветрии, открывшемся в Городе, много раз нападали на римлян, живущих на кампанских и фалернских землях. (8) И потому в консульство Луция Корнелия Лентула и вторичное консульство Квинта Публилия Филона туда отправили фециалов65 требовать возмещения, а когда они доложили о заносчивом ответе греков — людей, смелых больше на словах66, чем на деле, то с согласия отцов народ приказал начать войну с палеполитанцами.

(9) При распределении обязанностей между консулами Публилию выпало вести войну с греками, а Корнелий с другим войском стоял наготове, чтоб отразить самнитов, если те пойдут войною.

(10) И, поскольку ходили слухи, что самниты двинутся с места, как только восстанут кампанцы, Корнелий почел за лучшее расположиться постоянным лагерем в Кампании.

23. (1) Оба консула сообщают сенату, что на мир с самнитами почти нет надежды: Публилий — что две тысячи ноланских и четыреста самнитских воинов впущены в Палеполь, больше по настоянию ноланцев, чем по воле греков; (2) Корнелий — что власти объявили набор, весь Самний поднялся, а соседей — и привернатов, и фунданцев, и формианцев — открыто подстрекают к мятежу.

(3) Решили тогда до начала войны отправить послов к самнитам; ответ от них был получен дерзкий. (4) Самниты даже стали обвинять римлян в притеснениях, не забывая при этом усердно отводить обвинения от самих себя: (5) грекам-де они ни советом, ни помощью не содействовали и фунданцев с формианцами к мятежу не подстрекали, ибо, пожелай они вести войну, им вполне хватит собственных сил. (6) В то же время самниты не могут скрыть своего неудовольствия тем, что Фрегеллы, отторгнутые самнитами у вольсков и разрушенные, римский народ восстановил и вывел во владения самнитов свое поселение, которое его жители так и зовут Фрегеллами! (7) Чтобы избавить себя от таких оскорблений и обид, они не пожалеют сил, раз уж обидчикам нет до этого дела.

(8) Когда римский посол призвал их обсудить все это перед общими союзниками и друзьями, ответ был таков: «К чему плетение словес? Наш спор, римляне, решают не речи послов и не какой-то посредник из смертных, а поле Кампанское, где нам предстоит померяться силами, наше оружие да общий всем ратный Марс.

(9) Так что давайте станем лагерь против лагеря между Капуей и Свессулой и решим, самнитам или римлянам господствовать в Италии». (10) Римские послы ответили, что пойдут не туда, куда позвал противник, а куда поведут собственные их военачальники67.

Заняв выгодное место между Палеполем и Неаполем, Публилий сразу лишил неприятелей возможности оказывать друг другу союзническую помощь, что они делали обыкновенно, когда то одна, то другая область поочередно подвергалась нападению. (11) И вот, с одной стороны, приближался день выборов, а в другой — государству было невыгодно отзывать Публилия, грозившего стенам вражеского города и готового со дня на день взять его приступом, и посему (12) с трибунами договорились предложить народу, чтоб по окончании консульства Квинт Публилий Филон вплоть до окончания войны с греками продолжал дело как проконсул68.

(13) А Луцию Корнелию направили письмо с указом назначить диктатора для проведения выборов, потому что его самого, уже вторгшегося в Самний, решили не отзывать, чтобы не ослабить этим свой натиск.

(14) Он назначил Марка Клавдия Марцелла, тот объявил начальником конницы Спурия Постумия. Однако диктатор выборов не провел, потому что стали доискиваться, не было ли ошибки в его избрании. Авгуры на заданный им вопрос объявили, что, по их мнению, диктатор избран при неблагоприятных знамениях, (15) но обвинения, выдвинутые трибунами, заставили в этом усомниться и вызвали кривотолки. Действительно, довольно трудно распознать, в чем состоят неблагоприятные приметы, если консул назначил диктатора в тишине, поднявшись среди ночи69, и ни как государственное лицо, ни как частное никому о том не писал, и нет среди смертных никого (16), кто мог бы сказать, будто консул увидел или услышал нечто такое, что должно было прервать птицегадание; и наконец, сидя в Риме, авгуры не могли знать, какую такую ошибку совершил консул при гаданиях в лагере. Кому же не ясно, что авгуры сочли ошибкой то, что диктатор — плебей? (17) Напрасно трибуны приводили эти и другие доводы, государство все-таки прибегло к междуцарствию, а так как выборы то по одной, то по другой причине все откладывались, только четырнадцатый интеррекс70, Луций Эмилий, объявил консулами Гая Петелия и Луция Папирия Мугилана; в других летописях я нахожу имя Курсора.

24. (1) В этом же году [326 г.], как говорит предание, в Египте основана Александрия71, а Эпирский царь Александр убит луканским изгнанником, и с его кончиной сбылось предсказание Додонского Юпитера72.

(2) Когда тарентинцы призвали Александра в Италию, оракул велел ему избегать Ахеронтских вод и града Пандосии, ибо там ему суждено найти свой конец. (3) Тем поспешней Александр переправился в Италию, чтоб оказаться как можно дальше от Эпирского града Пандосии и Ахеронтова потока73, текущего из Молоссии74 в болота преисподней и впадающего затем в Феспротийский залив. (4) Но, убегая от судьбы, он, как это обычно бывает, мчится ей навстречу.

Много раз Александр рассеивал рати бруттиев и луканцев, захватил в Лукании тарентинское поселение Гераклею, луканскую Потенцию, Сипонт апулийцев, Консенцию бруттиев… и Терину, а потом и другие города мессапийцев и луканцев; он отправил в Эпир заложниками триста знатных семейств (5) и в окрестностях города Пандосии, господствующего над пределами луканцев и бруттиев, занял три отстоящих друг от друга холма, чтобы делать оттуда набеги во все концы владений неприятеля. (6) При нем было около двух сотен луканских изгнанников, которых он считал преданными себе, но которые, как большинство в их племени, изменяли, как только изменяла удача.

(7) Когда от беспрестанных дождей все окрестные поля оказались залиты водою, три части войска, отрезанные друг от друга, лишились возможности оказывать взаимную помощь, и два оставшиеся без царя отряда были разбиты внезапным нападением врага; покончив с ними, враги все вместе пошли окружать и самого царя. (8) И тут луканские изгнанники послали к своим гонцов с посулом выдать царя живым или мертвым, если им клятвенно пообещают возвращение на родину. (9) Однако царь с отборными воинами отважился на дерзкий подвиг и, прорвавшись в гущу врагов, в рукопашной схватке убил вождя луканцев75; (10) стягивая своих воинов, рассеявшихся в бегстве, он приблизился к берегу реки, где остатки моста, унесенного недавним паводком, указывали ему дорогу. (11) При переходе через реку по незнакомому броду один из воинов, подавленный страхом д измученный, проклиная зловещее название реки, воскликнул: «Недаром зовут тебя Ахеронтом!76» Едва достигло это слуха царя, он тотчас вспомнил о предсказании и остановился, не решаясь переходить реку. (12) Тогда Сотим, юноша из царской свиты, спросил, отчего он медлит в такой опасности, и указал при этом на луканцев, искавших его погубить. (13) Оглянувшись, царь заметил их поодаль, гурьбою шедших к нему, и, обнажив меч, пустил коня в самую стремнину, но, когда он уже выбрался на мелкое место, луканский изгнанник издали поразил его дротиком.

(14) Бездыханное тело с торчащим в нем древком река принесла к вражеской стоянке; там тело зверски изуродовали: разрубили надвое и часть отправили в Консенцию, часть оставили у себя для поругания. (15) К толпе, лютовавшей в зверском исступлении и кидавшей в труп копьями и камнями, приблизилась некая женщина, моля хоть на миг остановиться, и, плача, поведала, что муж и дети ее в плену у неприятеля и она надеется за тело царя, пусть даже обезображенное, выкупить своих близких. (16) Это положило конец надругательству над телом. То, что от него осталось, стараньями одной этой женщины было предано погребальному костру в Консенции77, а прах отослан к врагу в Метапонт (17) и оттуда перевезен в Эпир, к жене Клеопатре и сестре Олимпиаде, из коих последняя — мать Александра Великого, а первая — его сестра.

(18) Мы рассказали о печальном конце Александра Эпирского, поскольку его война велась все-таки в Италии, но, так как от войны с Римом судьба его удержала, этим мы, пожалуй, и ограничимся.

25. (1) В том же году [326 г.] в Риме был устроен пятый с основания Города лектистерний78 для умилостивления снова тех же богов. (2) Затем новые консулы по воле народа отправили к самнитам послов объявить им войну, а сами занялись всевозможными приготовлениями, много более тщательными, чем для войны с греками. Получили консулы и новое подкрепление, на которое в те времена не рассчитывали. (3) Ведь луканцы и апулийцы, которые до той поры не имели с Римом ничего общего, отдали себя под его покровительство, обещая вооружение и людей для ведения войны, и по договору были приняты в число дружественных народов. Тем временем и в Самнии дела шли успешно. (4) Римляне овладели тремя городами — Аллифами, Каллифами и Руфрием, а остальные земли на большом пространстве были разорены консулами, как только они туда вторглись.

(5) Такая удача сопутствовала этой войне, а другая война — осада греческих городов — уже подходила к концу. В самом деле, мало того что в отрезанных друг от друга крепостях79 враги оказались разобщены, но и за собственными стенами на них обрушилось куда больше бед и унижений, нежели грозило со стороны врагов, (6) и, словно пленники своих защитников, они сносили позор жен и детей, терпя худшую участь взятых приступом городов.

(7) И вот, когда прошел слух, что из Тарента и от самнитов прибудут новые подкрепления, они сочли, что в Палеполе чересчур много самнитов (8), и начали поджидать тарентинскую молодежь — греки греков, чтобы с их помощью оказать сопротивление не только врагам-римлянам, но ничуть не меньше и самнитам с ноланцами, так что сдача римлянам под конец представлялась им уже наименьшим из зол.

(9) Харилай и Нимфий — из первых людей в государстве — вместе держали совет и разделили меж собой, кому что надлежит исполнить, а именно один должен был перебежать к римскому военачальнику, а другой — остаться в городе, чтобы все подготовить к осуществлению их замысла.

(10) Харилай явился к Публилию Филону и сообщил о своем решении предать стены города, ибо это будет ко благу, процветанию и счастию как палеполитанцев, так и римского народа; (11) от честности римлян зависит, окажется ли он по свершении сего предателем отечества или его спасителем; для себя самого он не ставит никаких условий и ничего не просит, (12) а для всего своего народа не требует, но только просит, чтобы в случае удачи римский народ принимал в расчет главным образом то, с каким рвением и с каким риском для себя стремятся они вернуть его дружбу80, а не то, какая глупость и безрассудство привели их к забвению долга.

(13) Полководец выразил ему свое одобрение и дал три тысячи воинов для захвата той части города, где разместились самниты; военного трибуна Луция Квинкция поставили во главе отряда.

26. (1) Одновременно с этим и Нимфий всякими уловками добился от самнитского претора позволения проплыть на кораблях вдоль берега к владениям римлян, чтобы, покуда все римское войско находится под Палеполем или в Самнии, разорить не только побережье, но и окрестности самого Города. (2) Но обмана ради нужно отправиться в плаванье ночью, а корабли спустить немедля, и, чтоб поскорей это исполнить, всех самнитских воинов, кроме самой необходимой стражи, послали на берег. (3) Пока Нимфий тянул время, нарочно путая самыми разноречивыми приказами людей, и без того потерявшихся во всей этой толчее и во мраке, Харилай, которого сообщники, как было условлено, тайно впустили в город, занял с римскими войсками городскую крепость и приказал издать боевой клич; при этом греки, которым их вожаки подали знак, оставались на месте, (4) а ноланцы через противоположную часть города кинулись бежать по дороге, ведущей к Ноле. Когда опасность миновала, то для самнитов, которых загодя выманили из города, легкость бегства только отягчала позор такого спасения. (5) В самом деле, оставив в руках неприятеля все свое добро, они возвратились домой обобранными и нищими на потеху не только соседей, но даже своих земляков.

(6) Я отлично знаю противоположное мнение, согласно которому эту измену совершили самниты, но не только в том дело, что я последовал здесь за теми писателями, которые больше заслуживают доверия, но и в том, что договор с Неаполем (а к нему впоследствии перешло главенство над греками) делает более правдоподобным добровольное восстановление дружбы.

(7) Публилию предоставили триумф, так как считалось, что именно осада вынудила врагов сдаться на милость победителя; именно ему первому достались обе эти почести: продление консульской власти, никому дотоле не позволенное, и триумф после окончания срока консульства.

27. (1) Вслед за тем вспыхнула другая война с греками, с другого, восточного побережья. (2) Дело в том, что тарентинцы поддерживали некоторое время палеполитанцев в тщетной надежде на ответную помощь, а узнав, что римляне овладели городом, стали поносить палеполитанцев, как будто не они бросили тех в беде, а те их бросили. И вот, обезумев от гнева и ненависти к римлянам, еще более яростной после известия о сдаче луканцев и апулийцев на милость римскому народу (ведь с теми и другими в этом году был заключен союз), (3) они твердили, что римляне уже почти добрались и до них и недалек тот день, когда о римлянах придется говорить либо как о врагах, либо как о хозяевах. (4) Они понимали, что судьба их зависит от исхода войны с самнитами — только это племя продолжало сопротивление, но у него одного после отпадения луканцев сил было тоже недостаточно. (5) А луканцев все еще можно было переманить назад и склонить к разрыву союза с римлянами, если, прибегнув к хитрости, посеять между ними раздор.

(6) Эти замыслы возымели воздействие на людей, жаждавших перемен, и тогда несколько подкупленных луканских юношей81, пользовавшихся в народе известностью, но лишенных чести82, сами высекли друг друга розгами и нагишом явились к толпе сограждан, (7) вопя, что консул велел их высечь и едва не отрубил им головы только за то, что они посмели войти в римский лагерь. (8) Как это ни было гнусно, но с виду все говорило вроде бы о насилии, а не о притворстве, и тогда возбужденный народ криками понуждает власти созвать совет: (9) одни, окружив совещающихся, требуют войны с римлянами, другие мчатся по деревням звать к оружию, и даже здравомыслящие люди в смятении теряют голову; так и было принято решение возобновить союз с самнитами и отправить для этого к ним послов.

(10) Поскольку для этих слишком поспешных решений не было никаких оснований, то и доверия к ним тоже не было: самниты заставили луканцев и заложников дать, и впустить в крепости вооруженные отряды, а луканцы, ослепленные своим гневом и чужим коварством, на все согласились.

(11) Затем очень скоро, после того как затейщики мнимых преступлений перебрались в Тарент, обман стал выходить наружу; но на долю уже утративших возможность распоряжаться собою остались только бесполезные сетования83.

28. (1) В этом году [326 г.] простой народ словно заново обрел свободу, потому что должников перестали отдавать в кабалу84. Поводом к изменению законодательства послужило соединение в одном ростовщике распутности с исключительной жестокостью; (2) звали его Луций Папирий. Когда Гай Публилий отдал ему себя в рабство за отцовские долги, то молодость юноши и его красота вызвали в хозяине не сострадание, а похоть и желание обесчестить юношу. (3) Он счел его юность пришедшейся кстати доплатой к долгу и поначалу попытался соблазнить юношу непристойными речами, а потом, видя его презрение к непотребству и глухоту ко всем уговорам, стал угрожать, запугивать, всякий раз поминая о его жалкой доле; (4) наконец поняв, что юноша не столько помнит о теперешней своей участи, сколько о том, что он свободнорожденный, ростовщик приказал раздеть его и высечь. (5) Когда исполосованный розгами юноша вырвался на улицу, обвиняя ростовщика в распутстве и жестокости, на форуме (6) собралась огромная толпа народа, полная горячего участия к молодости жертвы, возмущения низким преступлением, а вместе с тем и тревоги за свою участь и участь своих детей. Оттуда толпа повалила в курию85. (7) Когда внезапное волнение народа заставило консулов созвать сенат, каждому отцу при входе в курию кидались в ноги и показывали на исполосованную спину юноши.

(8) В тот день гнусное попранье прав одного86 человека привело к падению оков долговой кабалы и консулы получили приказ вынести на народное собрание закон, разрешающий держать в колодках или оковах вплоть до уплаты долга только тех, кто заслужил наказание за причиненный ущерб (9), а за взятые в долг деньги отвечает имущество должника, но не его тело. Так освободили от кабалы должников и запретили впредь их кабалить.

29. (1) В тот же год [325 г.], когда сама по себе война с самнитами и неожиданная измена луканцев, которых к тому же подстрекали тарквинийцы, уже давали отцам довольно поводов к беспокойству, к их заботам прибавился еще и союз вестинского87 племени с самнитами. (2) Если в ту пору об этом больше толковали там и сям между собою, а не выносили на обсуждение народа, то на другой год консулам Луцию Фурию Камиллу, исполнявшему должность вторично, и Юлию Бруту Сцеве такое дело представилось самым важным и безотлагательным, и они сделали доклад о нем сенату. (3) И хотя оно не было ново, отцы оказались настолько им озадачены, что одинаково боялись как взяться за него, так и оставить без внимания: с одной стороны, соседние народы могут увидеть в безнаказанности вестинов попустительство и повод возгордиться, с другой — отмстить вестинам огнем и мечом — значит внушить этим же народам опасения за самих себя и озлобление против римлян; (4) а между тем в целом это племя, то есть марсы, пелигны и марруцины88, вместе взятые, по своей военной силе бесспорно равнялось самнитам; и вот всех их придется считать врагами, если задеть вестинов.

(5) Победило, однако, мнение, которое в настоящем положении могло показаться скорее смелым, нежели обдуманным, но исход дела учит, что судьба помогает храбрецам89.

(6) По воле сената народ приказал начать войну против вестинов. Жребий вести ее выпал Бруту, а Камиллу достался Самний. (7) Войска выступили в поход в обоих направлениях, и необходимость охранять собственные владения помешала врагам объединить свои силы. (8) Случилось, однако, так, что одного из консулов, Луция Фурия, на которого было возложено более тяжкое бремя, судьба освободила от ведения войны: он слег от тяжкого недуга, (9) а когда получил приказ для управления государством назначить диктатора, назначил Луция Папирия Курсора, который всех тогда далеко превосходил военною славой, а тот взял начальником конницы Квинта Фабия Максима Руллиана90. (10) Эти двое знамениты своими подвигами при исполнении должности, но раздоры, едва не дошедшие до смертельной угрозы сопернику, сделали их еще более известными.

(11) В вестинских краях второй консул испробовал разные способы ведения войны и все с одинаковым успехом. В самом деле, земли врагов он опустошил, а разорив и спалив их дома и посевы, тем самым заставил их волей-неволей выйти в открытый бой (12) и в одном сраженье настолько подорвал силы вестинов (впрочем, и его бойцам победа досталась отнюдь не бескровно), что враги бежали даже не в лагерь, а, не полагаясь уже ни на вал, ни на ров, рассеялись по городам в надежде на защиту стен и крепостей.

(13) Наконец консул взялся за приступ городов, и, поскольку воины горели жаждой мести за свои раны — ведь из них едва ли хоть один вышел невредимым из боя, — он захватил с помощью лестниц сначала Кутину, а потом Цингилию91. (14) В том и другом городе добыча была отдана воинам; их ведь не остановили ни ворота, ни стены вражеского города.

30. (1) Поход на Самний начался при неясных птицегаданиях, но ошибка в них не сказалась на исходе войны — он был благополучен, — она проявилась только в неистовой вражде военачальников.

(2) Дело в том, что, когда диктатор Папирий отправлялся по совету пуллария92 в Рим для повторных гаданий, он объявил начальнику конницы указ оставаться на месте и не вступать в схватку с врагом в его отсутствие. (3) Но после отъезда диктатора Квинт Фабий узнал через лазутчиков, что у врагов царит такая беспечность, будто ни единого римлянина нет в Самнии; (4) и дерзкий юноша, то ли уязвленный тем, что все оказалось в руках диктатора, то ли соблазненный возможностью удачно нанести удар, приготовил войско, выстроил боевые порядки и, двинувшись на Имбриний (так зовется это место), завязал бой с самнитами93. (5) Сражение было столь успешным, что сам диктатор, окажись он тут, не смог бы дать лучшего: вождь не обманул ожиданий воинства, а воинство — надежд вождя. (6) Хотя после нескольких попыток всадники так и не сумели прорвать вражеский строй, но по совету военного трибуна Луция Коминия они отпустили поводья и, послав коней вскачь, пришпорили их так, что уже ничто не могло остановить их бега: на широком пространстве за ними полегли, как скошенные, и пики, и воины. (7) Пехота, ринувшаяся вслед за конницей, ударила по уже расстроенным рядам врагов. Как рассказывают, в этот день было убито двадцать тысяч вражеских воинов94. Я знаю сочинителей, называющих два сражения с врагом в отсутствие диктатора, оба необыкновенно успешные; у самых древних писателей упоминается одно это сражение, а в некоторых летописях вообще ничего не сказано.

(8) Начальник конницы, как бывает обычно при таком разгроме врага, завладел множеством доспехов; он приказал свалить вражеское оружие в огромную кучу, поджег ее и спалил, потому ли, что дал такой обет какому-то богу95, (9) или же, если верить рассказу Фабия96, сделал это, чтобы диктатор не мог насладиться плодами его победы, то есть написать на военной добыче свое имя и везти ее с собой во время триумфа. (10) Отправка письма об успехе сраженья в сенат, а не диктатору также свидетельствовала о явном нежелании делить славу с диктатором. Диктатор, во всяком случае, так принял это известие, что, несмотря на общее ликование по поводу одержанной победы, явно выказывал свой гнев и недовольство. (11) И вот он вдруг распустил сенат и бросился вон из курии, выкрикивая, что если начальнику конницы сойдет с рук презрение к высшей власти, то вместе с ратями самнитов он опрокинет и растопчет власть диктатора и воинский долг. (12) Грозный и разгневанный, он двинулся в лагерь и, хотя шел очень быстро большими переходами, не мог опередить вести о своем приближении, (13) ибо до него из Города примчались с известием, что диктатор, горя жаждой мести, приближается и чуть не через слово превозносит поступок Манлия97.

31. (1) Фабий тотчас собрал сходку и заклинал воинов защитить того, под чьим началом и ауспициями98 они дважды одержали победу, так же как только что они от самых злобных недругов защитили свое государство; (2) сюда идет диктатор, потерявший рассудок от зависти, ожесточенный против чужой доблести и успеха, взбешенный оттого, что государство без него добилось победы; будь в его силах изменить судьбу, он предпочел бы, чтоб верх одержали самниты, а не римляне; (3) он кричит, что власть его попрана, как будто не одна и та же страсть побудила его сперва запретить сражаться, а потом сокрушаться об исходе сраженья. Прежде он из зависти хотел поставить преграды чужой доблести и намеревался лишить оружия воинов, как никогда рвавшихся в бой, чтобы без него они не могли сделать ни шагу, (4) и теперь то его бесит и то мучит, что без Луция Папирия воины не оказались ни безоружными, ни безрукими и что Квинт Фабий считает себя начальником конницы, а не прислужником диктатора. (5) Что бы сделал он, когда б военный случай и Марс, для всех единый, привели бы сражение к иному исходу, он, который ныне, после поражения врагов и успеха столь полного, что большего не мог бы достичь даже этот необыкновенный полководец, угрожает победившему начальнику конницы казнью?! (6) Но против начальника конницы он раздражен не больше, чем против военных трибунов, центурионов и воинов. Если б мог, он бы на всех обрушил свой гнев, (7) а раз это невозможно, то и ополчается на одного, ибо, подобно пламени, зависть устремляется к вершине и он набрасывается на стоявшего во главе замысла, на предводителя; если б ему удалось уничтожить Фабия вместе со славою его недавних подвигов, тогда, уподобясь победителю и помыкая войском, словно толпой пленных, он решился бы обойтись с воинами так же, как они позволят ему поступить с начальником конницы. (8) Вот почему, защитив его, они защитят общую свободу. Если увидит диктатор, что, отстаивая свою победу, воины так же единодушны, как в битве, и спасение одного важно для всех, он склонится к более милостивому решению. (9) Свою речь Фабий закончил, вверяя себя, свою жизнь и судьбу их верности и доблести.

32. (1) Все собравшиеся закричали, чтоб он не падал духом: покуда целы римские легионы, он может не бояться насилия.

Вскоре после этого прибыл диктатор, и тут же протрубили общий сбор. (2) Добившись тишины, глашатай вызвал начальника конницы Квинта Фабия. Едва тот подошел к подножию трибунала, как диктатор воскликнул: (3) «Я спрашиваю тебя, Квинт Фабий: если власть диктатора — высшая власть и ей покорны консулы, у коих царские полномочия99, и преторы, избранные при одних с консулами ауспициях, то признаешь ты справедливым или нет, чтобы словам диктатора внимал начальник конницы? (4) И еще спрошу тебя: если я знал, что отправился в поход при сомнительных гаданиях, то надо ли было мне при неясности в знамениях подвергать опасности государство, или мне следовало повторить птицегадания, дабы ничего не делать, не уверясь в воле богов? (5) И еще спрашиваю я тебя: разве может быть начальник конницы независим и свободен от тех препятствий к ведению войны, какие диктатору поставит благочестие? Но к чему эти вопросы? Ведь удались я, не сказав ни слова, тебе все равно следовало бы направить свои мысли к истолкованию моей воли. (6) Что ж ты не отвечаешь? Или я не запретил тебе предпринимать что бы то ни было в мое отсутствие? Не запретил сражаться с неприятелем? (7) А ты, поправ мою власть, при недостоверных гаданиях, при неясности в знамениях имел дерзость, вопреки воинскому обычаю, вопреки долгу ратному, завещанному нам от предков, вопреки воле богов, сразиться с врагом! (8) Отвечай же на мои вопросы и берегись сказать хоть слово сверх этого! Ликтор, подойди сюда». (9) На иные из вопросов ответить было не просто, и Фабий то восставал против того, что в деле о жизни и смерти один и тот же человек и обвинитель его, и судья, то принимался кричать, что скорей можно лишить его жизни, чем славы подвигов, (10) попеременно и оправдываясь, и обвиняя; и тут, с новой силой вспыхнувши гневом, диктатор отдает приказ сорвать одежды с начальника конницы и приготовить розги и топоры. (11) Ликторы уже срывали с Фабия одежды, когда он, взывая к верности воинов, скрылся среди триариев, стоявших на сходке в задних рядах100, а там уже нарастало возмущение. (12) Оттуда крики распространились по всему собранию: кое-где слышались мольбы, а кое-где и угрозы. Те, кто толпился у трибунала, то есть перед глазами диктатора, могли быть им замечены, и потому они умоляли пощадить начальника конницы и не осуждать вместе с ним войско; (13) а стоявшие с краю и теснившиеся возле Фабия проклинали жестокосердого диктатора и были уже готовы к бунту. Неспокойно было даже на трибунале: (14) легаты, окружавшие кресло диктатора, просили его отложить дело до завтра, чтобы дать утихнуть гневу и самим обдумать все не спеша (15): мол, незрелость Фабия достаточно наказана, а победа его унижена, и лучше не доводить дело до смертной казни и не позорить так ни этого несравненного юношу, ни его достославного отца, ни род Фабиев. (16) А так как ни мольбы, ни уговоры не помогали, они предложили ему посмотреть на неистовствующее собрание: когда воины возбуждены до такой степени, разве подобает при его опыте и мудрости подбрасывать дров в мятежное пламя? (17) Не Квинту Фабию, который молит избавить его от казни, но диктатору всякий вменил бы в вину, если бы в неправом споре он, ослепленный гневом, восстановил против себя враждебную толпу. (18) Под конец, желая отвести от себя подозрение в том, что говорят это из приязни к Квинту Фабию, они изъявили готовность клятвенно подтвердить, что считают казнь Квинта Фабия нежелательной, исходя именно из пользы государства.

33. (1) Но этими речами легаты скорее восстановили диктатора против себя, нежели примирили его с начальником конницы: им было приказано сойти с трибунала101. (2) Пока через глашатая диктатор тщился добиться тишины (ведь из-за шума и беспорядка не было слышно ни самого диктатора, ни его прислужников), наступила ночь и, словно на поле брани, положила конец противоборству.

(3) Начальнику конницы было приказано явиться на другой день, но все твердили, что назавтра Папирий, задетый и ожесточенный самим сопротивлением, распалится пуще прежнего, и Фабий тайком бежал из лагеря в Рим. (4) По совету отца, Марка Фабия102, уже трижды бывшего консулом, а также диктатором, он немедленно созвал сенат103, и, когда дошел до самых горьких жалоб на насилие и произвол диктатора, перед курием вдруг послышался шум: это ликторы прокладывали диктатору дорогу. И вот, пылая гневом, вошел он сам. Узнав о бегстве Фабия из лагеря, он тотчас с легкой конницей пустился в погоню. (5) Вновь начался спор, и Папирий приказал схватить Фабия. (6) Он неумолимо стоял на своем, невзирая на мольбы первых из отцов и всего сената в целом, и тогда отец юноши, Марк Фабий, сказал: (7) «Раз уж ни воля сената, ни мои преклонные годы, коим ты готовишь сиротство, ни доблесть и знатность начальника конницы, которого ты сам себе выбрал, ровным счетом ничего для тебя не значат, как не значат и мольбы, не раз трогавшие сердца неприятелей и смягчавшие гнев богов, то я обращаюсь к народным трибунам, я взываю к народу (8), и раз ты отвергаешь суд своего войска, своего сената, то ему я предлагаю быть твоим судьею, ему, единственному, кто имеет, наверное, больше власти и силы, чем твоя диктатура. Посмотрим, как ты отвергнешь обжалование, какому уступил даже Тулл Гостилий, римский царь104».


Сейчас читают про: