double arrow

Книга 8 4 страница


(9) Из курии пошли в народное собрание. Когда диктатор поднялся на возвышение в окружении нескольких человек, а за ним начальник конницы в сопровождении всех первейших людей государства, Папирий приказал свести Фабия105 с Ростр на землю. (10) Отец, спустившийся вслед за сыном, сказал: «Очень хорошо, что ты приказал отвести нас вниз: отсюда мы сможем подать голос как и простые граждане!»

Поначалу слышались не столько связные речи, сколько отдельные выкрики; (11) наконец шум был перекрыт негодующим голосом старого Фабия: он порицал Папирия за надменность и жестокость; (12) он вспоминал, что был и сам в Риме диктатором и никто — ни плебей, ни центурион, ни рядовой воин — не терпел от него притеснений, (13) а Папирий добивается победы над римским военачальником, словно это вражеский предводитель. Как разнится сдержанность прежних диктаторов от заносчивости и жестокости нынешних. (14) Гнев диктатора Квинкция Цинцинната, выручившего консула Луция Минуция из осады, побудил его всего лишь назначить консула Минуция легатом106. (15) Марк Фурий Камилл не только сдержал свое негодованье на Луция Фурия, когда тот, позоря его седины и его власть, потерпел постыднейшее пораженье, не только не написал о сотоварище народу или сенату ничего, что бы того позорило, (16) но и по возвращении, когда получил позволенье сената по своему усмотрению выбирать из сотоварищей того, кто будет делить с ним власть, именно Фурия счел самым достойным из консульских трибунов107. (17) А если говорить о народе, в руках которого вся полнота власти, то гнев его на тех, кто по безрассудству и недомыслию губил войско, никогда не требовал ничего более жестокого, чем лишение имущества: никогда еще до сих пор не требовали смертью карать полководцев за неуспех войны. (18) Ныне же вождям римского народа, несмотря на победу и с полным правом заслуженный триумф, грозят розгами и топорами, что не подобает и при поражении. (19) Чему же тогда должен был подвергнуться его сын, если бы он погубил войско, если бы он был разгромлен, бежал и бросил лагерь? Могла ли ярость диктатора и его неистовство зайти дальше бичеванья розгами и казни? (20) Как примирить между собой то, что из-за Квинта Фабия граждане ликуют, совершая молебствия и вознося благодарения за победу, (21) а его самого, из-за кого открыты святилища богов, курятся жертвами алтари, множатся хвалы и приношения богам, обнаженного, секут розгами на глазах римского народа, в виду Капитолия и Крепости и перед взором богов, коих он не напрасно призывал в двух сражениях?! (22) Каково стерпеть это войску, одержавшему победу под его началом и ауспициями? Что за горе будет в римском лагере! Что за ликование в стане врагов!




(23) Так говорил он, разом упрекая и жалуясь, призывая в свидетели богов и людей, и, обнимая сына, проливал обильные слезы.

34. (1) На его стороне было влияние сената, расположение народа, поддержка трибунов, память о войске в лагере; (2) другая сторона толковала о неколебимости высшей власти римского народа, о долге воина, указе диктатора, перед которым благоговеют, как перед божественной волей, о Манлиевом правеже108, о том, как польза государства была им поставлена выше отцовской привязанности. (3) А еще ранее, мол, Луций Брут109, основатель римской свободы, поступил так со своими сыновьями, теперь же отцы сделались потакателями и сговорчивые старцы спускают юношам отказ от воинского долга, словно это сущий пустяк. (4) Он тем не менее останется тверд в своем намеренье и ничем не смягчит наказанья, заслуженного человеком, вступившим в бой вопреки его указу, при неясности в знамениях и сомнении в птицегаданиях. (5) Не в его силах навсегда укрепить величие высшей власти, (6) но он, Луций Папирий, не намерен умалить ни одного из ее прав; он просит облеченных трибунской властью, которая и сама неприкосновенна, не посягать своим вмешательством на полномочия римских военачальников и просит народ не сводить на нет законную силу диктатуры именно тогда, когда ему выпало исполнить эту должность. (7) А если они это сделают, то не Луция Папирия, а трибунов и неправый суд народа станут запоздало винить потомки, ибо стоит раз нарушить воинский долг, как уже воин не подчиняется приказу центуриона, центурион — трибуну110, трибун — легату, легат — консулу, начальник конницы — диктатору, (8) как исчезает почтение к людям и почитание богов, как не повинуются ни указам вождя, ни наказам жреца; воины самовольно бродят и по замиренным, и по враждебным землям; (9) забыв о присяге, по своему произволу, они оставляют службу, когда захотят; (10) они покидают осиротелые знамена и не сбегаются, когда им велят, и не разбирают, днем ли они сражаются или ночью, в том ли месте или не в том, по приказу военачальника или без оного, они не ждут знака, не соблюдают рядов, и на месте военной службы, освященной обычаем и присягой, оказывается подобие разбоя, слепого и беспорядочного. (11) «За эти преступления, народные трибуны, вы да будете в ответе во веки веков и на свою голову да примете своеволие Квинта Фабия!»



35. (1) Трибуны замерли, тревожась более уже о своей участи, нежели об уделе того, кому нужна была их поддержка, но от бремени решения их избавило единодушие римского народа, принявшегося молить и заклинать диктатора в угоду ему освободить начальника конницы от казни. (2) При таком повороте событий трибуны тоже присоединились к мольбам, настойчиво прося у диктатора снизойти к заблуждениям, свойственным человеку, и к молодости Квинта Фабия: он, мол, довольно наказан. (3) И вот уже сам юноша, вот уже отец его, Марк Фабий, забыв о своих притязаньях, пали на колени и молили диктатора сменить гнев на милость.

(4) Тогда диктатор сказал: «Будь по вашему, квириты. За воинским долгом, за достоинством власти осталась победа, а ведь ныне решалось, быть ли им впредь или нет. (5) Не снята вина с Квинта Фабия за то, что вел войну вопреки запрету полководца, но я уступаю его, осужденного за это, римскому народу и трибунской власти. Так что мольбами, а не по закону вам удалось оказать ему помощь. (6) Живи, Квинт Фабий, единодушное желание сограждан защитить тебя оказалось для тебя большим счастьем, чем та победа, от которой недавно ты ног под собою не чуял; живи, дерзнувший на дело, какого и отец бы тебе не простил, будь он на месте Луция Папирия. (7) Мою благосклонность ты вернешь, если захочешь; а римский народ, коему ты обязан жизнью, лучше всего отблагодаришь, если нынешний день научит тебя впредь и на войне и в мирное время подчиняться законной власти».

(8) Когда диктатор, объявив, что больше не задерживает начальника конницы, спустился с возвышения, обрадованный сенат и народ, ликующий и того больше, с поздравлениями окружили кто начальника конницы, а кто диктатора и пошли за ними следом. (9) Таким образом, угроза казни Квинта Фабия, казалось, упрочила высшую власть не меньше, чем плачевная расправа над юным Манлием.

(10) В этом году выходило как-то так, что стоило диктатору удалиться от войска, как в Самнии враги всякий раз брались за оружие. Однако пример Квинта Фабия, стоявший перед глазами главы лагеря, легата Марка Валерия, заставлял страшиться не столько нападения врагов, сколько неукротимого диктаторского гнева. (11) Поэтому, когда посланный за продовольствием отряд попал в засаду и, сражаясь в неудобном месте, был перебит, все были уверены: легат мог бы прийти им на помощь, не страшись он грозных указов. (12) Возмущенные происшедшим, воины еще больше отвернулись от диктатора, ведь и без того их раздражало его упорное нежелание простить Квинта Фабия и то, что милость, которую они никак не могли у него вымолить, была оказана римскому простонародью.

36. (1) Поставив Луция Папирия Красса во главе Города и запретив начальнику конницы, Квинту Фабию, делать что-либо по его должности111, диктатор возвратился в лагерь; (2) появление его не слишком обрадовало сограждан и ничуть не устрашило врагов. Действительно, уже на другой день, то ли не зная о прибытии диктатора, то ли не придавая значения его присутствию или отсутствию, неприятель, подойдя к лагерю, выстроился в боевом порядке.

(3) А между тем от одного этого мужа, Луция Папирия, зависело столько, что, если б воины сочувствовали замыслам вождя, в этот самый день можно было наверняка покончить с войною против самнитов: (4) так умело построил он ряды, так удачно выбрал место и расставил подкрепление, настолько приумножил силы войска всякими военными хитростями; однако воины были нерадивы и, чтобы умалить заслуги своего предводителя, нарочно не спешили одерживать победу.

Среди самнитов оказалось больше убитых, среди римлян — больше раненых. (5) Понял опытный вождь, что стоит на его пути к победе: надо смирить себя и к суровости подмешать ласку. (6) И вот, собрав легатов112, он сам обошел раненых воинов и, заглядывая в шатры, каждого в отдельности спрашивал о здоровье и поименно поручал воинов заботам легатов, трибунов и префектов. (7) Это уже само по себе расположило народ к военачальнику, а он повел себя так умело, что, исцеляя тела воинов, тем скорее привлек к себе их души, да и для выздоровления не было средства действенней, чем благодарность, с которой они принимали его заботу. (8) Восстановив силы войска, диктатор вступил в бой с неприятелем, причем и он сам, и воины твердо верили в победу, и такой был разгром, такое повальное бегство самнитов, что день тот стал для них последним днем сражений с диктатором.

(9) Потом войско победителей двинулось туда, куда влекла надежда на добычу, и прошло по всем владеньям неприятеля, не встретив вооруженного отпора ни в открытом бою, ни из засады. (10) Диктатор вдобавок раззадорил воинов, объявив всю добычу их собственностью, так что личная корысть гнала их на врага не меньше, чем ненависть к самнитам и верность государству. (11) Измученные этими бедствиями, самниты попросили у диктатора мира; заключив с ним договор о предоставлении каждому римскому воину одежды и годового жалованья, самниты на приказ идти к сенату ответили, что пойдут следом за диктатором, вверив свое дело только его чести и доблести. Так войско покинуло Самний.

37. (1) Диктатор с триумфом вступил в Город, а когда пожелал сложить с себя диктатуру, то по приказу отцов прежде объявил консулами Гая Сульпиция Лонга, вторично, и Квинта Эмилия Церретина.

(2) Заключение мира с самнитами не состоялось из-за споров о его условиях, и самниты ушли из Города, заключив на год перемирие. Но даже собственные клятвы не были для них святы, настолько воспрянул в них боевой дух при известии о том, что Папирий оставил должность.

(3) При консулах Гае Сульпиции и Квинте Эмилии — а в некоторых летописях Аврелии — к измене самнитов прибавилась новая война — в Апулии. Войска послали в обе стороны. Сульпицию досталась война с самнитами. Эмилию выпало воевать с апулийцами. (4) По некоторым сведениям, война велась не против самих апулийцев, но в защиту союзного апулийцам народа от нападений и притеснений со стороны самнитов; (5) и все-таки, если самнитам в ту пору еле-еле удавалось отражать нападение извне, это означает скорее, что в действительности не самниты напали на апулийцев, а римляне вели войну одновременно с тем и с другим племенем. (6) Впрочем, ничего достойного упоминания не произошло; земли Апулии и Самния были опустошены, но ни там, ни здесь не было открытой встречи с неприятелем.

В Риме ночной переполох внезапно поднял граждан ото сна и настолько всех напугал, что Капитолий и Крепость, стены и ворота оказались заполнены вооруженным людом, (7) и после всех поспешных приготовлений и призывов к оружию во всех концах Города с рассветом нельзя было найти ни виновника, ни причины переполоха.

(8) В том же году [323 г.] по предложению, внесенному Флавием, народ судил тускуланцев. Народный трибун Марк Флавий предложил народу наказать тускуланцев за то, что с их помощью и по их совету велитрийцы и привернаты пошли войной против римского народа.

(9) Тускуланцы с женами и детьми явились в Рим. Эти толпы в жалком рубище с униженным видом ходили по трибам и каждому они валились в ноги, (10) так что для избавления их от казни сострадание значило больше, чем уверения в невиновности. (11) Все трибы, кроме Поллийской, отклонили закон Флавия; эта триба считала, что взрослых мужчин надо высечь и казнить, а жен и детей по закону войны отправить под венки. (12) Недобрая память о сторонниках столь жестокой расправы, как известно, сохранилась у тускуланцев до времени наших отцов, и соискатель должности из Поллийской трибы почти не мог рассчитывать на голоса Папириевой113.

38. (1) На другой год [322 г.] в консульство Квинта Фабия и Луция Фульвия из-за опасений, что война в Самнии окажется кровопролитной, — поговаривали, будто самниты набрали у соседей наемников, — диктатор Авл Корнелий Арвин и начальник конницы Марк Фабий Амбуст произвели со всею строгостью набор и двинули на самнитов превосходное войско. (2) Лагерь на вражеской земле разбили без всяких предосторожностей, словно враг далеко, но тут внезапно объявились самнитские рати, столь дерзкие, что поставили свой частокол прямо под носом у римских сторожевых дозоров. (3) Уже спускалась ночь, и это помешало им напасть на римские укрепления, но самниты не скрывали намерений назавтра с рассветом пойти на приступ. (4) Диктатор понял, что сражение произойдет скорее, чем ожидалось, и, чтобы невыгодное место не оказалось слишком большим испытанием для мужества его воинов, ради обмана неприятеля оставил в лагере множество огней и потихоньку вывел легионы; однако лагерь находился так близко от самнитов, что обман не удался. (5) Конница неприятеля тотчас двинулась следом и не отставала от войска, хотя до рассвета остерегалась вступать в бой, а пехота до восхода солнца даже не успела выйти из лагеря. (6) Самнитская конница лишь к утру решилась напасть на неприятеля и мешала движению, задирая самых крайних и в труднопроходимых местах тесня ряды римлян. Тем временем пехота догнала конницу, и самниты стали наседать уже всеми своими силами.

(7) Тогда, поняв, что без крупных потерь вперед не продвинуться, диктатор приказал разбить лагерь там, где сам он остановился. Но в окружении вражеской конницы делать это, то есть возводить изгородь и начинать работы, было невозможно. (8) И потому диктатор, видя, что нельзя ни продолжить путь, ни сделать остановку, убрал из войска обоз и выстроил воинов в боевом порядке; выстроились против них и враги, не уступающие ни духом, ни силой. (9) Особенно они расхрабрились, возомнив, будто римляне отступили перед своим неприятелем, а не из-за невыгодного положения, и поверили, будто это они, наводя ужас, преследуют перепуганных беглецов. (10) Оттого-то давно114 не слышавшие римского боевого клича самниты какое-то время сражались с ними на равных. И впрямь, в тот день от третьего часа до восьмого противоборствующие стороны были, как говорят, столь равносильны, что клич, раздавшийся при первом столкновении, ни разу не возобновлялся, знамена не двинулись с места ни вперед, ни назад и ни одна сторона не отступила. (11) Вросши в землю и напирая щитом, каждый на своем месте дрался без передышки и не оглядываясь по сторонам; равномерному гулу и неизменному напряжению битвы конец могло положить либо крайнее истощение, либо ночь. (12) Уже на исходе силы воинов, крепость оружия, смекалка вождей, и вдруг самнитские конники, узнав от одной своей отъехавшей в сторону турмы, что римский обоз стоит далеко от вооруженных воинов без охраны и вне укреплений, взалкав добычи, бросаются туда.

(13) Когда встревоженный гонец донес о том диктатору, тот сказал: «Дай им только нагрузиться добычей». Потом прибывали все новые и новые гонцы с криками, что повсюду грабят и тащат имущество воинов. (14) Тогда, призвав начальника конницы, диктатор сказал: «Ты видишь, Марк Фабий, что вражеская конница оставила поле боя. Теперь наш обоз стал их обузой. (15) Ударь на них, пока, подобно всем ордам, занятым грабежом, они рассыпаны повсюду в беспорядке, и мало кто попадется тебе верхом на коне, немногих встретишь при оружии; пока они навьючивают добычу на себя и лошадей, срази их безоружными и обагри кровью их добычу. О легионах и пехотной битве позабочусь я, а слава победы над конницей пусть будет твоею».

39. (1) Отлично построенная конница напала на рассеявшихся и обремененных грузом врагов и все кругом покрыла их трупами. (2) Не способных ни драться, ни спасаться, их убивали среди поспешно брошенных тюков, которые путались под ногами испуганных, разбегающихся лошадей. (3) И тогда, почти полностью истребив вражескую конницу, Марк Фабий лишь разворачивает свои алы и с тыла нападает на строй пехотинцев. (4) Боевой клич, неожиданно донесшийся оттуда, вселяет ужас в самнитов, а диктатор, заметив, что вражеские передовые бойцы оглядываются назад, что знамена в беспорядке и строй колеблется, то с призывом, то с ободреньем обращается к своим воинам и, окликая по имени трибунов и центурионов, зовет их вместе с ним вновь броситься в бой. (5) Опять раздался боевой клич и знамена двинулись вперед. По мере продвижения стали .замечать, что среди врагов нарастает смятение. Идущим впереди видно уже свою конницу, и Корнелий, оборотясь к манипулам, (6) размахивает руками и кричит во все горло, что видит знамена и щиты своих всадников. (7) Когда это услыхали, да еще и увидели, то настолько позабыли вдруг и о тяготах, выпавших на их долю за целый день, и о своих ранах, что кинулись на врага, словно свежие бойцы, только что вышедшие из лагеря и получившие знак сражаться. (8) Самниты не могли доле противостоять ни ужасу, который наводила конница, ни натиску пехоты; одних перебили на месте, другие рассеялись в бегстве: (9) пехотинцы перебили сопротивлявшихся в окруженье, а конница устроила избиение беглецов, в числе коих пал и сам их полководец.

(10) Это сражение нанесло самнитам такой удар, что на всех своих собраниях они начали шуметь — мол, ничего удивительного, что не добились успеха в этой нечестивой, начатой вопреки договору115 войне, в которой боги, и поделом, были к ним даже враждебней, чем люди; дорогою ценой придется искупать эту войну; (11) вопрос только в том, принести ли в жертву кровь нескольких виновных или всех безвинных, а иные уже осмеливались назвать зачинщиков. (12) Особенно часто слышалось в единодушных выкриках толпы имя Брутула Папия. Это был знатный и могущественный человек и несомненный нарушитель последнего перемирия. (13) Преторы, вынужденные доложить об этом, добились решения выдать римлянам Брутула Палия, отправить вместе с ним в Рим всю награбленную у римлян добычу и пленных и, следуя справедливости и благочестию, отдать также и то, за что, согласно договору, те требовали возмещения через фециалов. (14) По этому решению в Рим отправили фециалов и бездыханное тело Брутула: добровольною смертью он сам избавил себя от казни и позора, а (15) вместе с телом постановили выдать и его имущество. Однако, кроме пленных и того добра, что римляне признали своим, ничего больше не приняли; выдачу всего остального признали недействительной116. Диктатор по постановлению сената справил триумф.

40. (1) Некоторые сообщают, что войну провели консулы и это они отпраздновали триумф над самнитами, а Фабий дошел даже до Апулии и привез оттуда много добычи. (2) Все согласны, что в тот год Авл Корнелий был диктатором, сомневаются лишь, был ли он назначен ради ведения войны или для того, чтоб на Римских играх было кому подать знак выпускать четверни117, так как претор Луций Плавтий (3) как раз тогда слег от тяжелой болезни; а исполнив эту обязанность своего не слишком достопамятного правления, он якобы сложил с себя диктатуру.

Непросто одно сообщение предпочесть другому. (4) Я думаю, предание искажено из-за надгробных хвалебных речей118 и лживых подписей к изображениям предков119, ибо каждое семейство старается с помощью вымыслов присвоить себе и подвиги, и должности; (5) отсюда, конечно, и эта путаница в том, кто какие подвиги совершил, и в том, что значится в государственных записях. И нет к тому же ни одного писателя, современника тех событий, на свидетельства которого мы могли бы положиться со спокойной душой.

Книга 9
1. (1) Следующий год [321 г.], когда консулами были Тит Ветурий Кальвин и Спурий Постумий1, ознаменовался Кавдинским миром, памятным из-за тяжкого поражения римлян. (2) В тот год военачальником у самнитов был сын Геренния Гай Понтий; родитель его славился среди самнитов своею мудростью2, а сам он — воинской доблестью и военным искусством. (3) Когда посланные от самнитов для возмещения причиненного римлянам ущерба возвратились, так и не добившись мира3, Понтий сказал: «Не думайте, будто посольство было напрасным: гнев небес пал на нас за нарушение договора — теперь мы от этой вины очистились. (4) Я уверен: если кому-то из богов и любо было принудить нас вернуть все требуемое договором, им всем, однако, не по душе, что римляне так надменно презрели наше желание искупить содеянное. (5) Что же сверх сделанного можно еще сделать, дабы умилостивить богов и умилосердить людей? Имущество неприятеля, ставшее нашей добычей и по закону войны нам принадлежащее, (6) мы возвратили, зачинщиков, коль скоро выдать их живыми оказалось невозможно, выдали хотя бы и мертвыми, и добро их, дабы не осквернять себя прикосновением к нему, отвезли в Рим4. (7) Что еще я задолжал тебе, римлянин?! Чем еще искупить разрыв договора? Какой иной долг возвратить богам, его блюстителям? Кого нам поставить судьею твоих притязаний и моих истязаний? Пусть это будет народ, пусть один какой-нибудь человек5, я на все согласен. (8) Но если на этом свете правда и закон уже не защищают слабого от сильнейшего, мне остается взывать к богам, карающим спесь, преступившую всякую меру. (9) Я стану молить их обратить гнев свой на тех, кому мало и возвращенного им собственного имущества, и гор чужого добра в придачу; на тех, чью жестокость не насытить ни смертью обидчиков, ни выдачей мертвых их тел, ни имуществом их, отданным следом, — не насытить, если не дать упиться нашей кровью и пожрать нашу плоть. (10) Война, самниты, праведна для тех, для кого неизбежна6, и оружие благочестиво в руках у тех, у кого уже ни на что не осталось надежды. (11) И раз уж в делах человеческих ничего нет важнее благоволения и враждебности богов, то знайте: прежнюю войну вы вели скорее против богов, чем против людей, зато в предстоящей боги сами поведут вас в бой!»

2. (1) Чего ни посулили эти его пророчества, все исполнилось. Понтий двинулся с войском в поход и, соблюдая строжайшую тайну, разбил лагерь у Кавдия. (2) Отсюда он посылает в Калатию, где, по слухам, уже стояли лагерем римские консулы, десять воинов, переодетых пастухами, приказав им пасти скот подальше друг от друга, но поближе к римским заставам, (3) а повстречавшись с грабящими округу римскими воинами, пусть твердят одно: дескать, самнитские легионы в Апулии, осаждают там всем воинством Луцерию7 и со дня на день возьмут ее приступом. (4) Об этом заранее нарочно распустили слухи, успевшие уже дойти до римлян, а когда то же самое стали повторять все, кого захватывали в плен, им нельзя было не поверить. (5) Было ясно, что римляне окажут помощь жителям Луцерии, своим добрым и верным союзникам, стремясь вместе с тем предотвратить в столь опасных условиях отпадение всей Апулии. Раздумывали они только о том, какой выбрать путь, (6) ибо к Луцерии вели две дороги. Одна, широкая и открытая, шла по берегу Верхнего8 моря — путь этот был более безопасным, но и более далеким; другая дорога, покороче, вела через Кавдинское ущелье. (7) Вот каково само это место: два глубоких ущелья, тесных и заросших лесом, окружены непрерывными горными кряжами; между ущельями — довольно широкая поляна, болотистая и заросшая травой, через эту поляну и пролегает путь. (8) Но, чтобы дойти до нее, нужно пробраться через первую теснину, а потом возвращаться назад тою же дорогой, которой сюда проникли, или, продолжая путь, пройти по второму ущелью, еще более глубокому, еще менее проходимому.

(9) Когда, избрав второй путь, римляне по скалистому распадку спустились в эту долину, то сразу же двинулись гурьбою ко второму ущелью, но наткнулись там на завал из деревьев и нагроможденных друг на друга огромных камней. Стало ясно, что это вражеская хитрость, и тут же поверху над ущельем замелькали неприятельские отряды. (10) Римляне спешат назад к дороге, которой пришли, но и она оказывается прегражденной завалами и вооруженными людьми. Тогда без всякого приказа все остановились в полной растерянности, словно скованные каким-то странным оцепенением; (11) и, поглядывая друг на друга в надежде найти в соседе больше самообладания и сообразительности, они долго молчат, не шелохнувшись. (12) Потом, видя, что ставятся консульские шатры, что некоторые достают орудия для земляных работ, (13) римляне, хоть и понимая всю смехотворность возведения укреплений в столь отчаянном и безнадежном положении, чтобы не усугубить его еще и по собственной вине, каждый сам по себе, без всяких понуканий и приказаний, принимаются за дело и, разбив у воды лагерь, окружают его валом. (14) И враги осыпали их тем временем бранью и насмешками, и сами римляне с горькой откровенностью высмеивали свой труд и тщетные усилия. (15) Удрученные консулы не созывали совета: совещаться было не о чем, как и подмоги ждать было неоткуда; но легаты и трибуны сами подошли к ним, а воины, оборотясь к консульскому шатру, взывали к вождям о помощи, какую едва ли могли им подать и бессмертные боги.

3. (1) Когда настала ночь, они все еще совещались, а больше спорили, потому что каждый твердил то, что отвечало его нраву. «Давайте пойдем, — говорил один, — через завалы на дорогах, через горные преграды, через леса, где только можно пройти с оружием, — (2) лишь бы подойти поближе к супостатам, ведь уже чуть ли не тридцать лет они терпят от нас поражения9. Чтобы драться с вероломным самнитом, всякое место будет для римлян и ровно, и удобно». (3) «Куда и как мы пойдем?— возражал другой.— Что мы, горы станем сдвигать с места? Как ты кинешься на врага, если над тобой высятся эти кряжи? С оружием или без, храбрые и трусы, все мы равно взяты в плен и побеждены. Нам не дано даже достойно погибнуть от меча противника: враг выиграет войну, не трогаясь с места». (4) В таких разговорах, забыв о еде и сне, римляне провели ночь.

Однако и самниты не знали, что им предпринять при такой своей удаче, и все сообща решили написать Гереннию Понтию, отцу своего полководца, дабы испросить у него совета. (5) Этот Геренний Понтий в свои преклонные годы уже отошел не только от военных, но и от гражданских дел, однако воля и проницательность в дряхлом его теле оставались прежними. (6) Когда он узнал, что римское войско заперто между лесистыми склонами Кавдинского ущелья, то на вопрос о его мнении передал посланцу сына: как можно скорей отпустить всех римлян, не причиняя им никакого вреда. (7) А когда это было отвергнуто и тот же гонец, возвратясь, вторично просил совета, Геренний предложил перебить их всех до единого. (8) Ответы были столь противоречивы, словно их дал таинственный оракул, и, хотя сын сам первый склонялся к мысли, что в ветхом родительском теле одряхлел уже и разум, он уступил все же общему желанию и вызвал отца на совет. (9) Старик не заставил себя упрашивать, и его, говорят, привезли на телеге в лагерь. Приглашенный на совет, он повторил примерно все то же, что говорил раньше, ни в чем не отступил от своего мнения, но объяснил, на чем оно основано. (10) Давая первый совет, в его глазах наилучший, он стремился, чтобы столь великое благодеяние обеспечило вечный мир и дружбу с могущественнейшим народом; смысл второго совета был в том, чтобы избавить от войны многие поколенья, ибо после потери двух войск римское государство не скоро вновь соберется с силами; третьего же решения, сказал он, вообще нет. (11) Когда же сын и другие предводители стали добиваться от него, что если они изберут средний путь, то есть отпустят римлян невредимыми и в то же время по праву войны свяжут их как побежденных определенными условиями, старик сказал: (12) «Это как раз такое решение, что друзей не создаст, а врагов не уничтожит. Вы только сохраняете жизнь людям, озлобленным унижением, а нрав римлян таков, что, потерпев поражение, они уже не ведают покоя. (13) Нынешнее безвыходное положенье вечно будет огнем жечь их души, и не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ». Ни тот, ни другой совет принят не был, и Геренния увезли из лагеря домой.

4. (1) Тем временем многие из окруженных попали в плен при тщетных попытках пробиться, а в лагере уже во всем ощущалась нехватка, (2) и римлянам волей-неволей пришлось отправить послов просить сперва мира на равных условиях, а не добившись мира, вызывать на бой. (3) На это Понтий отвечал, что война уже завершена, а раз римляне, даже потерпев поражение и попав в плен, не способны смириться со своею участью, то он прогонит их под ярмом10 — раздетых и безоружных; в остальном же условия мира будут равными для побежденных и победителей: (4) если римляне уйдут из владений самнитов и уведут обратно своих поселенцев, то оба народа будут впредь подчиняться лишь собственным законам и жить как равноправные союзники; (5) вот на таких условиях он-де готов заключить договор с консулами, а если в них что-то им не по нраву, то послов пусть больше не присылают.

(6) Когда послы объявили о данном им ответе, раздался такой дружный вопль и такое всех охватило уныние, что, казалось, римляне предпочли бы этому услышать известие о предстоящей здесь им всем погибели. (7) Долго все хранили молчание, когда же ясно стало, что консулы не решаются высказаться ни в пользу столь позорного договора, ни против него, ибо он был неизбежен, заговорил наконец Луций Лентул, в то время первый из легатов по доблести и заслугам11: (8) «От своего отца, консулы, я часто слышал, что он один на Капитолии отговаривал сенат золотом выкупать у галлов государство12, когда враг, на редкость ленивый в работах и строительстве укреплений, ни рвом, ни валом не запер римлян, когда была еще возможность прорваться, идя на большую опасность, но все ж не на верную гибель. (9) Будь у нас возможность броситься на врага, как тогда с Капитолия, с оружием в руках — ведь так нередко нападают осажденные на осаждающих, — будь в нашей власти хоть в выгодном, хоть в невыгодном положении, но сразиться с врагом, я, давая совет, не уступил бы решимостью своему родителю. (10) Я признаю, конечно, что смерть за отечество прекрасна и ради римского народа и его легионов готов обречь себя подземным богам13 и броситься в гущу врагов; (11) но здесь я вижу перед собой мое отечество, здесь все до единого ратники римлян, и какое такое достояние они спасут ценой своей жизни, если они не хотят сложить головы за себя же самих? (12) „Родной кров, — скажет кто-нибудь, — стены Города и толпы его жителей”. Нет, клянусь вам! Погибни только это войско, и мы не спасем все это, а выдадим врагу. (13) Кто ж тогда станет охранять Город? Очевидно, толпа мирных безоружных граждан. Спору нет, они защитят его так же успешно, как при галльском нашествии! (14) Может быть, они позовут из Вей войско во главе с Камиллом14? Но нет, вся наша надежда и все наши силы — здесь! Сохранив их, мы спасем отечество, а погубив, покинем и отечество, отдавши его на поток и разграбление. (15) „Но сдача позорна, — скажут иные, — позорна и унизительна!” Так в том ведь и состоит преданность отечеству, чтобы спасти его, хотя бы ценой унижения, точно так, как спасли бы его, если нужно, своею смертью. (16) И пусть нас подвергнут какому угодно бесчестию, мы покоримся неизбежности, неодолимой даже для богов15. Ступайте, консулы, выкупайте оружием государство, которое отцы ваши выкупали золотом».

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про: