double arrow

Книга 8 9 страница


(5) Тогда римляне пошли войною против эквов — давних своих недругов, которые, впрочем, уже многие годы ничем не беспокоили римлян157, при всей своей ненадежности прикидываясь замиренными. Дело в том, что до разгрома герников эквы вместе с ними посылали самнитам подкрепление158, (6) а после покорения герников почти все племя перешло на сторону врагов Рима и не скрывало этого принятого всем миром решения. Но когда после заключения в Риме договора с самнитами фециалы явились к эквам требовать возмещения, (7) эквы упорно стояли на том, что, грозя войной, их силой пытаются заставить принять римское гражданство, а сколь это желанно, учит пример герников: ведь все кто мог, предпочли собственные законы римскому гражданству, (8) для тех же, у кого не будет выбора, принудительное гражданство обернется наказанием. Все это открыто говорилось на сходках, и потому римский народ приказал объявить эквам войну. (9) Оба консула отправились в новый поход и расположились лагерем в четырех милях от вражеского стана.

(10) Уже долгие годы эквы не вели войн самостоятельно. Их войско, походившее на ополчение, в котором не было толком ни вождей, ни военных порядков, было в смятении. (11) Одним казалось, надо выходить на бой, другим — защищать лагерь, многих тревожило разорение, грозящее полям, а следом и разрушение городов, оставленных под слабой охраною. (12) И вот когда среди многих высказанных мнений услышали, что пусть, мол, каждый оставит попечение об общих делах и займется своими собственными (13) и пусть с первою стражей уходят кто куда из лагеря, чтобы свезти в города все свое добро и защищать городские стены, то все с полным единодушием приняли это решение.




(14) Когда враги уже разбрелись по своим имениям, римляне на рассвете вынесли знамена и построились в боевом порядке, но никто не вышел им навстречу, и они поспешили к вражескому лагерю. (15) Не видя и там дозоров перед воротами и ни единой души на валу, не слыша обычного в лагере гомона, они остановились, пораженные странной тишиной и опасаясь засады. (16) Когда же перешли через вал и обнаружили в лагере полное безлюдие, бросились вдогонку за врагом. Следы меж тем вели во все стороны, как всегда бывает, если разбегаются кто куда, но поначалу это сбило римлян с толку. (17) Узнав же от лазутчиков о замыслах противника, римляне пошли войною на города эквов, осаждая их один за другим, и за пятьдесят дней взяли приступом тридцать один город, разрушив и спалив большую их часть и почти истребив племя эквов. (18) Над эквами справили триумф. Их погибель послужила уроком марруцинам, марсам, пелигнам и френтанам, которые отправили в Рим ходатаев просить о мире и дружественном союзе. С этими народами, по их просьбе, был заключен договор.



46. (1) Курульным эдилом в тот год был писец Гней Флавий, сын Гнея. Как сын вольноотпущенника он имел низкое происхождение, но был хитроумен и красноречив. (2) В иных из летописей я обнаруживаю о нем такой рассказ. Флавий состоял при эдилах и видел, что по трибам его выдвигают на эдильскую должность, но на голосование его имя не ставится, так как он писец; тогда он отложил дощечку и дал клятву никогда больше не служить писцом159. (3) Лициний Макр утверждал, что Флавий оставил эту службу несколько ранее, еще до того, как стал трибуном и одним из триумвиров — один раз в «ночном» триумвирате160, другой — в триумвирате, ведавшем поселениями. (4) Но все так или иначе сходятся на том, что он упорно боролся против знати, презиравшей его за низкое происхождение. (5) Он обнародовал гражданское право161, которое понтифики держали у себя под замком, и расставил по форуму белые доски с фастами162, чтобы народ знал, по каким дням можно вести тяжбы. (6) Несмотря на озлобление знати, он освятил на Вулкановом поле храм Согласия163, и по единодушной воле народа заставил великого понтифика Корнелия Брабата произнести слова, которые за ним повторял Флавий, меж тем, как обычай предков запрещал освящать храмы всем, кроме консулов и полководцев. (7) И только тогда по воле сената народу был предложен на утверждение закон, запрещавший освящать храм без приказа сената или большинства трибунов164.

(8) Хочу упомянуть еще об одном случае, хотя сам по себе он не столь уж значителен. Дело в том, что он показывает, какой свободой располагал народ в своем противостоянии заносчивой знати.



(9) Как-то раз, когда Флавий пришел навестить больного товарища по должности, сидевшие там знатные юноши сговорились и не поднялись ему навстречу. Тогда Флавий велел принести ему курульное кресло и со своего почетного места поглядывал на терзаемых досадою недругов. (10) Впрочем, эдилом Флавия избрала рыночная клика, набравшая силу в цензорство Аппия Клавдия, который впервые осквернил сенат внесением в список вольноотпущенников; (11) а потом, когда никто не признал такой список действительным, и в курии Аппий не добился искомого влияния, то, распределив городской сброд по всем трибам, он сумел подкупить и форум и Марсово поле165. (12) Знать встретила избрание Флавия с таким негодованием, что многие поснимали золотые кольца и бляхи. (13) С этих пор граждане разделились на две партии: народ здравомыслящий, чтивший и уважавший все добропорядочное, тянул в одну сторону, а рыночная клика — в другую. (14) Так и шло, пока Квинт Фабий и Публий Деций не стали цензорами, и ради общего согласия, как, впрочем, и ради того, чтобы выборы не попали в руки черни, Фабий выделил всю рыночную толпу и объединил ее в четыре трибы, назвав их «городскими». (15) Говорят это было встречено с такою благодарностью, что за примирение сословий Фабий заслужил прозвище Максим166, которого не дали ему столькие военные победы. Он же, как сообщают, учредил торжественный выезд всадников в квинктильские иды167.

Книга 10
1. (1) При консулах Луции Генуции и Сервии Корнелии [303—302 гг.] внешних войн по сути не было. Вывели поселения в Copy и Альбу, что в земле эквов, было набрано шесть тысяч поселенцев; (2) Сора находилась во владениях вольсков, но была захвачена самнитами, и туда отправили четыре тысячи человек. (3) В том же году жителям Арпина и Требулы даровано было гражданство1. Фрузинатов лишили трети их земельных владений за то, что они, как обнаружилось, подстрекали герников к мятежу; по постановлению сената консулы провели дознание, и зачинщиков этого заговора высекли розгами и обезглавили топором.

(4) Впрочем, чтобы консулам не пришлось провести весь год без войны, был предпринят небольшой поход в Умбрию, откуда сообщали о разбойниках, из какой-то пещеры делавших набеги на поля. (5) Строем, со знаменами, римляне углубились в пещеру, но в потемках многие были изранены, главным образом побиты камнями. Наконец нашли другой выход — пещера была сквозная, — завалили отверстие бревнами и подожгли. (6) От дыма и жара там погибли две тысячи вооруженных разбойников; под конец они бросались в самое пламя, лишь бы вырваться наружу2.

(7) При консулах Марке Ливии Дентре и Марке Эмилии возобновилась война с эквами. Эквы были недовольны поселением, возведенным, словно крепость, в их владениях, и начали его упорную осаду3. Однако поселенцы своими силами прогнали их прочь. (8) И все-таки в Риме это вызвало сильный страх: слишком невероятным казалось, чтобы эквы при столь жалком своем положении поднялись на войну, полагаясь только на собственные силы. Поэтому их мятеж вынудил назначить диктатора — Гая Юния Бубулька. (9) Отправясь с начальником конницы Марком Титинием в поход, он в первой же схватке одолел эквов и на восьмой день с триумфом возвратился в Город, где и освятил уже как диктатор храм Спасения; будучи консулом, он дал обет его построить, а заложил, будучи цензором4.

2. (1) В том же году [302 г.] греческие корабли под началом Клеонима Лакедемонского высадились на италийском побережье и захватили саллентинский город Фурии5. (2) Высланный против этого врага консул Эмилий в первом же бою обратил неприятеля в бегство и загнал обратно на корабли. Фурии были возвращены прежним обитателям, и на землях саллентинов воцарился мир. (3) Впрочем, в некоторых летописях сказано, будто к саллентинам послан был диктатор Юний Бубульк, а Клеоним покинул Италию еще до столкновения с римлянами. (4) Он обогнул затем Брундизийский мыс и подгоняемый ветром плыл, держась подальше от побережий Адриатики. И поскольку слева ему грозил непричальный италийский берег, а справа иллирийцы, либурны, истры — племена дикие, немало знаменитые морским разбоем, то он плыл все дальше, до самых венетийских берегов. (5) Здесь, отправив несколько человек на разведку местности, он узнал, что лежащий перед ним берег — только узкая полоска земли, за которой — лагуны, заливаемые морскими волнами, дальше видна равнина6, за нею холмы и, наконец, (6) устье очень глубокой реки, куда можно отвести корабли на безопасную стоянку (это была река Медуак). Тогда Клеоним отдал приказ ввести корабли в устье и подниматься вверх по реке. (7) Но для самых крупных судов русло оказалось мелким, и тогда толпа его воинов, перебравшись на суда полегче, достигла густо населенных мест, где по берегу стояли три рыбацкие села патавийцев. (8) Высадясь здесь и оставив при судах малочисленную охрану, они стали нападать на селения, жечь дома, угонять людей и скот и, увлекшись грабежами, уходить все дальше от кораблей. (9) Когда весть об этом достигла Патавия, его жители — а соседство галлов приучило их всегда быть начеку — разделили свою молодежь на два отряда. Один двинулся туда, где, по слухам, рыскали поврозь грабители, а другой, чтобы с ними не столкнуться, кружным путем отправился к корабельной стоянке — а была она в четырнадцати милях от города. (10) Перебивши часовых, патавийцы бросились к малым кораблям, и напуганным корабельщикам пришлось отвести суда к другому берегу. Столь же успешна была битва и на суше с разбредшимися по округе грабителями, а когда греки бросились назад к кораблям, на их пути уже стояли венеты. (11) Так враги были окружены и перебиты; а захваченные в плен сообщили, что за три мили от них стоят большие суда и сам царь Клеоним. (12) Тогда пленных отдали под стражу в соседнее селение, а вооруженные патавийцы погрузились на речные плоскодонные суда, приспособленные для мелководья, и на те, что отняли у неприятеля, подошли поближе и со всех сторон напали на неповоротливые корабли греков, для которых неведомые воды были страшней противника, (13) а бегство в открытое море желанней отпора. Их они преследовали до устья реки, там сожгли несколько вражеских судов, посаженных со страху на мель и так захваченных, и возвратились домой с победою. (14) Клеоним, у которого осталась едва пятая часть кораблей, ушел, нигде не добившись на Адриатике никакого успеха. Живы еще многие патавийцы7, видевшие своими глазами лаконские ростры и доспехи, выставленные в древнем храме Юноны. (15) В память той корабельной битвы ежегодно в этот день на реке, текущей через город, устраивается праздничное состязание корабельщиков.

3. (1) В том же году в Риме по прошению вестинцев с ними был заключен дружественный договор. Вслед за тем, однако, отовсюду надвинулась опасность. (2) Приходили известия, что восстала Этрурия, возбужденная мятежом арретинцев, которые взялись за оружие, чтобы изгнать могущественный род Цильниев8 из зависти к их богатству. В то же самое время и марсы силой встали за свою землю, куда римляне вывели поселение Карсеолы с четырьмя тысячами поселенцев9. (3) Ввиду таких смут диктатором был назначен Марк Валерий Максим, а в начальники конницы он избрал себе Марка Эмилия Павла. (4) Это мне кажется более правдоподобным, чем то, что Квинт Фабий, в его годы и при его заслугах, оказался в подчинении у Валерия; впрочем, скорее всего ошибка произошла из-за прозвища «Максим»10.

(5) Отправившись с войском в поход, диктатор за одно сражение разгромил марсов; потом, загнав их в укрепленные города, всего за несколько дней захватил Милионию, Плестину, Фресилию и, отняв у марсов часть их владений, возобновил с ними договор.

(6) После того пошли войной на этрусков; и тут когда диктатор направился в Рим для повторных птицегаданий11, начальник конницы, выйдя из лагеря на поиски продовольствия, вдруг оказался окружен скрывшимся в засаде неприятелем. Потеряв несколько знамен, средь позорной резни и бегства он был загнан обратно в лагерь. (7) На поведение Фабия такое смятение совсем не похоже — и не только потому, что свое прозвище он подтвердил, что ни говори, прежде всего военными подвигами, (8) но еще и потому, что суровый урок, преподанный Папирием12, так запал ему в память, что никакая сила не могла уже заставить его вступить в бой без приказа диктатора.

4. (1) Весть об этом поражении вызвала в Риме переполох, не сообразный размерам бедствия. (2) Суды закрыты, стража у ворот, по всем улицам дозоры, на стенах оружие, стрелы и камни — как будто от войска не осталось ни души. (3) Диктатор, призвав к присяге всю молодежь, отправился к войску и против ожидания нашел там спокойствие и порядок, водворенные стараниями начальника конницы: (4) лагерь перенесен в более безопасное место, когорты, лишившиеся знамен, оставлены за валом без шатров13, а войско жаждет боя, чтоб скорее смыть позор. (5) Так что диктатор тут же перенес лагерь в окрестности Рузеллы14. Следом туда же двинулся и неприятель. (6) Хотя после недавнего успеха враги полагались на свои силы даже в открытом бою, однако и тут они снова прибегают к хитрости, однажды принесшей им удачу15.

(7) Неподалеку от римского лагеря были полуразрушенные хижины деревни, сожженной при опустошении полей. Там укрылись вооруженные воины, а вперед, на самом виду у римской охраны во главе с легатом Гнеем Фульвием, погнали скот. (8) Когда же никто из римлян не поддался на соблазн, то один из пастухов, подойдя под самые укрепления, закричал остальным, не решавшимся гнать скот от развалин деревни к лагерю: что, мол, мешкать, когда можно преспокойно пройти прямиком сквозь римский лагерь. (9) Когда какие-то церийцы перевели эти слова легату, то по всем воинским отрядам прокатилось возмущение, но без приказа никто не смел тронуться с места. Легат приказывает знающим язык прислушаться, похожа ли речь пастухов на деревенскую или скорей на городскую. (10) Получив ответ, что и речь, и осанка, и внешность для пастухов чересчур благородна, легат объявляет: «Тогда ступайте и скажите им: пусть раскроют свои тщетные хитрости; римлянам все известно, и обманом их теперь победить не легче, чем оружием». (11) Когда те услышали это и передали засевшим в засаде, все вдруг разом встали из укрытий и на виду у всех вышли со знаменами в открытое поле. (12) Легат видит, что его отряду не сдержать столь большого войска, и тотчас шлет к диктатору за помощью, а сам тем временем сдерживает напор врагов.

5. (1) Получив это известие, диктатор приказывает выносить знамена и, вооружась, следовать за ним. Не успел он приказать, как все было готово: (2) воины мгновенно расхватывают знамена и оружие, и стоило немалого труда не дать им броситься вперед. Не одна досада на недавнее поражение гнала их на врага, но и доносившиеся издалека все более яростные крики разгоравшейся битвы. (3) Они торопят друг друга, подбодряют знаменосцев идти поскорее, — но диктатор, чем большую видит поспешность, тем настойчивей сдерживает воинов и велит им замедлить шаг. (4) Этруски, напротив того, сразу вышли на битву всеми силами. Гонец за гонцом доносят диктатору, что все этрусские легионы уже в бою и нашим не выдержать; да и сам он, глядя с возвышения, понял, в какой опасности оказался отряд легата. (5) И все же, положась на то, что легат и дальше продержится, и на то еще, что сам он поблизости, чтобы выручить, диктатор хочет измотать врага как можно больше, чтобы со свежими силами напасть на обессиленных.

(6) Как ни медленно продвигаются римляне, но уже оставалось мало места для разбега — особенно коннице. Впереди, чтобы враг не заподозрил какой-нибудь тайной хитрости, двигались знамена легионов, однако дальше между пешими рядами диктатор оставил промежутки, достаточно широкие, чтобы пропустить конницу.

(7) И вот разом войско издает клич, а всадники, отдав поводья, несутся на врагов, не построившихся против конного натиска и от неожиданности пораженных испугом. (8) Поздняя пришла помощь к полуокруженным воинам легата, зато теперь им дали полный покой: свежие силы вступили в схватку, и была она недолгой и несомненной. (9) Обращенные в бегство, враги спешат назад в лагерь, не могут устоять перед напором римлян, забиваются в дальний угол лагеря; (10) бегущие застревают в узких воротах, многие взбираются на вал и насыпь, то ли чтобы защищаться с возвышенного места, то ли чтобы перелезть и убежать. (11) Случайно в одном месте плохо утоптанная насыпь под тяжестью теснившихся на ней воинов вдруг обрушилась в ров, и они, большинство уже безоружные, бросились прочь, крича, что сами боги открывают им путь к бегству.

(12) В этой битве вторично16 была сломлена мощь этрусков, и диктатор, потребовав годового жалованья и двухмесячного довольствия для войска, позволил им отправить послов в Рим просить о мире. В мире им отказано, а перемирие на два года даровано. (13) Диктатор с триумфом возвратился в Город.

Некоторые, впрочем, утверждают, что Этрурия была покорена диктатором без единого примечательного сражения, — он только покончил со смутою в Арретии и примирил род Цильниев17 с народом.

(14) Сложив диктатуру, Марк Валерий стал консулом18. Некоторые даже сообщают, что он получил должность заочно и не ища ее, а консульские выборы проводил интеррекс; несомненно только, что консульство он разделил с Апулеем Пансой.

6. (1) При консулах Марке Валерии и Квинте Апулее [300 г.] на границах царил мир: (2) этрусков сдерживали разгром в войне и перемирие, самниты были подавлены многочисленными из года в год поражениями и еще не тяготились новым договором19. И в Риме простой люд получил облегчение и успокоился оттого, что много народу ушло на новые поселения.

(3) Но тут, словно чтобы не было полного покоя, народные трибуны Квинт и Гней Огульнии начали распрю меж первых людей государства из патрициев и плебеев. (4) Во всем они выискивали повод обвинить отцов перед простым народом, а когда все попытки оказались тщетны, то взялись за дело, обещавшее увлечь уже не простонародье, (5) а самую верхушку плебеев — консулов, триумфаторов, стяжавших все почести, кроме только жречества, которое еще не стало общедоступным. (6) Трибуны предложили закон, по которому к имевшимся в то время четырем авгурам и четырем понтификам следовало (раз уж число жрецов решено было увеличить) выбрать еще четырех понтификов20 и пятерых авгуров из плебеев. (7) Как оказалось, что в коллегии было только четыре авгура, мне не известно, — разве что двоих унесла смерть: у авгуров ведь принято, что число их должно быть нечетным, чтобы свой авгур был у каждой из трех древних триб — Рамнов, Титиев и Луцеров21; (8) если же авгуров нужно больше, то их число принято увеличивать одинаково во всех трибах. Так и было сделано, когда к четырем добавили пять и получилось девять, т. е. по трое на каждую трибу. (9) Однако на то, что они были из плебеев, патриции негодовали почти так же, как в свое время на общедоступность консульства. (10) Они делали вид, что это оскорбляет не столько их, сколько богов: боги, мол, сами позаботятся о том, чтобы их обряды не осквернялись, они же, дескать, заботятся лишь о том, чтоб не вспыхнула в государстве междоусобица. (11) Впрочем, борьба их была не слишком упорной: они уже свыклись с поражениями в подобных спорах и не могли не признать, что недаром противники их борются за такие должности, о которых прежде не могли и мечтать, что получили они уже все то, за что боролись без надежд на успех, — повторные консульства, цензорства и триумфы.

7. (1) О принятии и отклонении этого закона спор шел, говорят, главным образом между Аппием Клавдием и Публием Децием Мусом. (2) Оба они высказали о правах отцов и простого народа почти те же доводы, что выдвигались за и против Лициниева закона22, когда речь шла о доступе плебеев к консульству, — (3) и тут Деций, говорят, явил в речи образ своего родителя в том виде, в каком помнили его многие из бывших на сходке: препоясанным по-габински23 и стоящим на копье, как тогда, когда он обрек себя смерти за римский народ и воинство. (4) Ведь тогда консул Публий Деций не показался бессмертным богам жертвой менее чистой и благочестивой, чем его товарищ, пожелай Тит Манлий сделать то же самое; (5) так неужели этого же Публия Деция нельзя было должным образом избрать для свершения обрядов за римский народ?! Может быть, надо опасаться, что Дециевы молитвы хуже слышны богам, чем молитвы Аппия Клавдия? Может быть, Аппий тщательней вершит домашние обряды и благочестивее чтит богов? (6) Кто жалеет об обетах, данных на благо государству столькими плебейскими консулами, столькими плебейскими диктаторами при отправлении к войску или в разгар сражения? (7) Пусть перечислят вождей, пусть перечислят триумфы за все годы, когда войны стали вестись под началом и ауспициями плебеев: не приходится плебеям жаловаться на недостаточную свою знатность! (8) И конечно, разразись только война, сенат и народ римский ничуть не больше будут полагаться на патрицианских военачальников, чем на плебейских.

(9) «А раз все это так, — продолжал Публий Деций, — то кому из богов или людей покажется, будто мужи, которых вы почтили курульными креслами, тогою с красной полосой24, туникой с пальмовым узором, пурпурной тогою с золотым шитьем, венцом триумфальным и венком лавровым, чьи дома вы отличили, пригвоздив к их стенам вражеские доспехи25, — что мужи эти недостойны жреческих и авгурских знаков отличия? (10) А того, кто в облачении Всеблагого Величайшего Юпитера26 на золотой колеснице проехал через Город и взошел на Капитолий, неужто не подобает увидеть с чашею27 и жезлом авгурским28, с покрытой головой29 за совершением жертвоприношения или с Крепости следящего птичий полет?! (11) Раз все преспокойно читают в надписях под иным изображеньем о консульстве, цензорстве и триумфе, ослепнут они что ли, если добавится еще и должность авгура или понтифика? А я — да будут угодны слова мои бессмертным богам — верю: (12) благодаря народу римскому мы ныне таковы, что нам следует не только почитать жреческий сан, но на себя его принимать и во имя богов, а не только ради самих себя добиваться почета всем миром для тех, кого чтим в частной жизни.

8. (1) Но зачем говорю я так, словно никем не оспорены притязания патрициев на жречество и словно мы не владеем уже одним из высочайших жреческих санов? (2) Перед нами плебеи-децемвиры30, им поручены священнодействия, они толкуют Сивиллины пророчества и судьбы всего народа, они служат Аполлону, блюдут и другие обряды. (3) Не было обиды патрициям от того, что коллегия дуумвиров31, пекущихся о священных обрядах, пополнилась за счет плебеев. Тоже и теперь: трибун, муж смелый и решительный, добавил пять мест для авгуров и четыре для понтификов, чтобы назначить на них плебеев (4) и вовсе не для того, Аппий, чтобы изгнать вас с вашего места, но чтобы люди простого звания делили с вами заботы о божественном, так же как помогают они вам в делах человеческих. (5) Не подобает, Аппий, стыдиться товарища по жреческой должности, если в консульстве и цензорстве он мог бы быть тебе товарищем, если и ты можешь оказаться начальником конницы при таком диктаторе и диктатором при таком начальнике. (6) Пришлый сабинянин, пращур ваш32 и зиждитель вашей знатности, угодно ли тебе называть его Аттием Клавсом или Аппием Клавдием, был принят как свой славными древними патрициями. Не побрезгуй и ты принятием плебеев в число жрецов! (7) За нами стоит слава наших подвигов, да к тому же все есть у нас, чем вы ни гордитесь: (8) Луций Секст первый из плебеев стал консулом33, Гай Лициний Столон34 — начальником конницы, Гай Марций Рутул35 — диктатором и цензором, Квинт Публилий Филон36 — претором, (9) От вас же мы постоянно слышали одно и то же: в ваших руках птицегадания при выборах магистратов, вы одни благородны, только вы по праву стоите во главе войска, лишь вам и дома и на войне открывается воля богов и дается их покровительство. (10) И все же до сих пор и плебеи и патриции с равным успехом подвизались на всех поприщах. И впредь так будет. Вам ведь доводилось слышать, что первые патриции не с неба спустились, они — не так ли?— были теми, кто мог назвать отца37, то есть всего лишь свободнорожденными людьми. (11) Своим отцом я называю консула, а сын мой назовет уже консула-деда. Речь только о том, квириты, чтобы и тут добиться того, в чем нам поначалу всегда отказывают. Но патриции жаждут всего лишь спора, и не важно им, чем он закончится. (12) Полагаю, что этот закон — да будет он на благо, к удаче и счастию вашему и государства — следует, как ты и предлагаешь, утвердить!»

9. (1) Народ распоряжается созвать без промедления трибы, и все уже шло к принятию закона [299 г.], но свой запрет в тот день наложили трибуны38. (2) Назавтра трибуны устрашились, и закон был принят при всеобщем одобрении. Понтификами стали: поборник закона Публий Деций Мус, Публий Семпроний Соф, Гай Марций Рутул, Марк Ливий Дентер; пять авгуров избрали тоже из плебеев: Гая Генуция, Публия Эмилия Пета, Марка Минуция Феза, Гая Марция и Тита Публилия. Так число понтификов стало равным восьми, а авгуров — девяти.

(3) В этом же году Марк Валерий предложил ввести более строгие меры по закону обжалования к народу. После изгнания царей это было третье предложение39 по данному закону, причем оно всегда исходило от одной и той же семьи. (4) По-моему, это повторялось столь часто оттого, что богатство и влияние немногих имели больший вес, чем свобода простого народа. А граждан меж тем охранял, кажется, один только Порциев закон40, который налагал тяжкую кару на всякого, кто высек или умертвил римского гражданина; (5) Валериев закон, запрещавший и сечь и отрубать голову, если виновный обратился с обжалованием к народу, предписывал считать нарушение запрета всего лишь «дурным деянием». (6) При тогдашней совестливости такая узда, должно быть, казалась достаточно крепкою; ныне же едва ли на кого-то и впрямь подействует подобная угроза.

(7) Этот же консул вел ничем не примечательную войну с восставшими эквами, у которых от былого их благополучия только и осталось, что дерзость.

(8) Второй консул, Апулей, осадил в Умбрии город Неквин. Там была крутая возвышенность, с одной стороны даже отвесная — та самая, где теперь стоит Нарния, — и ни приступом, ни осадою взять ее было невозможно. (9) Так что дела до конца не довели, и оно перешло к новым консулам — Марку Фульвию Пету и Титу Манлию Торквату41. (10) Правда, консулом в тот год все центурии назвали Квинта Фабия, но он не искал тогда должности и, по словам Лициния Макра и Туберона42, сам настоял на перенесении его избрания на время более суровых военных испытаний: (11) в такую годину он, мол, принесет государству больше пользы, чем отправляя должность в стенах Города. И его, не скрывавшего своих намерений, но и не искавшего должности, избрали курульным эдилом вместе с Луцием Папирием Курсором. (12) Однако я не могу утверждать этого наверное, потому что старейший из летописцев Пизон43 сообщает об избрании в тот год на должности курульных эдилов Гнея Домиция Кальвина, сына Гнея, и Спурия Карвилия Максима, сына Квинта. (13) Мне кажется, такая путаница связана с общим прозвищем, а летописцы согласовали свое дальнейшее повествование с подменою одного Максима другим, заменив консульские выборы на эдильские.

(14) В тот год на Марсовом поле цензорами Публилием Семпронием Софой и Публилием Сульпицием Саверрионом было совершено очищение44, причем добавили две трибы — Аниенскую и Терентинскую45. Такие дела делались в Риме.

10. (1) Меж тем, пока римляне попусту тратят время на осаду Неквина, двое горожан, чьи дома лепились к городской стене, прорывают подземный ход и тайком пробираются к римским сторожевым дозорам; (2) их отводят к консулам, и они обещают впустить вооруженный отряд в городские укрепления. (3) Предложением решили не пренебрегать, но и не доверяться ему безоглядно. С одним из перебежчиков (другой остался заложником) отправили через подземный ход двух лазутчиков; (4) им удалось разведать все, что нужно, и тридцать воинов во главе с перебежчиками проникли ночью в город и захватили ближайшие ворота. А когда сломали запоры, консул и римское войско, (5) не встретив сопротивления, вошли в город. Так Неквин46 перешел во власть римского народа. Поселение, основанное там, чтобы служить защитою от умбров, по реке Нар назвали Нарнией; с огромной добычей войско возвратилось в Рим.

(6) В тот год этруски вопреки заключенному перемирию47 готовились к войне. Но в разгар приготовлений в их пределы вторглось огромное галльское войско, и это заставило их на время отложить задуманное. (7) Затем, полагаясь на богатство, основу своего могущества, они делают попытку превратить галлов из врагов в союзники, чтобы, объединив военные силы, пойти войною на римлян. (8) Варвары не противились союзничеству, дело было за ценою. А когда и о ней сговорились, когда уже уплатили, когда этруски закончили все приготовления к войне и приказали галлам выступать следом за ними, галлы пошли на попятный: мол, уговор был о плате вовсе не за поход против римлян, (9) и все полученное получено за то, что поля этрусские не опустошали и мирных земледельцев не трогали; (10) но, если этруски так этого жаждут, они готовы воевать за одну-единственную плату: пусть им отведут часть земель, где бы они наконец могли навсегда поселиться.







Сейчас читают про: