double arrow

ПОВЕСТЬ О ФРОЛЕ СКОБЕЕВЕ


Полную противоположность как по содержанию, так и по язы­ку повестям о Горе и Злочастии и о Савве Грудцыне представляет собой «История о российском дворянине Фроле Скобееве», расска­зывающая о похождениях плута и ябедника. Герой её, бедный дво­рянин, очень удачно устраивает своё материальное благополучие, женившись обманом на дочери богатого и влиятельного стольника Нардина-Нащокина — Аннушке. Ни у Фрола, ни у Аннушки нет никакой оглядки на традицию, нет и малейших признаков душев­ной трагедии, какую испытывает, отрываясь от старины, молодец из «Повести о Горе и Злочастии».

Фрол подкупает мамку Аннушки и благодаря этому в девичьем уборе попадает к Аннушке на вечеринку, во время которой, при по­мощи всё той же мамки, уединяется с девушкой и, пользуясь её не­опытностью, соблазняет её. Этот поступок не только легко сходит ему с рук, но и приносит материальную выгоду: Аннушка, отпуская Фрола, дарит ему несколько червонцев, «и с того времени голца Скобеев разжился и стал жить роскочно и делал банкеты с прот-чею своею братьею дворяны». Окрылённый удачей, Фрол задумы­вает жениться на Аннушке, которую как раз в это время родители вызывают из их новгородской вотчины в Москву, «для того что сватаются к ней женихи хорошия, стольничьи дети». Он спешит в Москву с твёрдым намерением добиться своего. «Хотя и живот мой утрачю...— говорит он сестре,— а от Аннушки не отстану: или буду полковник, или покойник!» Вновь через няньку он завязы­вает сношения с Аннушкой, от которой получает двадцать рублей. Воспользовавшись тем, что за Аннушкой должна была быть при­слана карета, чтобы везти её в гости к тётке в монастырь, он обма­ном, якобы для «смотрения невесты», раздобывает у своего покро­вителя стольника Ловчикова карету, спаивает кучера и увозит Ан­нушку, но не в монастырь, а к себе на квартиру, и затем женится на ней. Когда по распоряжению царя сделана была публикация о пропаже дочери Нардина-Нащокина и велено было похитителю вернуть её под страхом смертной казни, Фрол, сообщив Ловчикову. что он увёз Аннушку и женился на ней, просит его заступничества, угрожая в противном случае его запутать в своё дело, потому что, дав свою карету, Ловчиков тем самым содействовал похищению девушки. Ловчикову не остаётся ничего другого, как выручать Фрола, для чего он устраивает ему в своём присутствии встречу с отцом Аннушки. Со смелостью авантюриста, сознательно идуще­го на риск и учитывающего при этом обстановку, Фрол объявляет Нардину-Нащокину о том, что он похитил его дочь, и просит про­щения. От немедленной жалобы на похитителя, с которой пришед­ший в отчаяние отец собирается обратиться к царю, Скобеева спа­сает тот же Ловчиков, рекомендующий Нардину-Нащокину предва­рительно посоветоваться с женой. Постепенно родительское сердце смягчается, и Нардин-Нащокин, озабоченный дальнейшей судьбой дочери, не только не жалуется царю на Фрола, но просит царя от­пустить вину, своему зятю. Фрол весьма умело пользуется жало­стью родителей к дочери, заставляет её притвориться смертельно больной, когда слуга Нардина-Нащокина является навестить её, и просит для неё хотя бы заочного благословения, а затем, после того как родители прислали драгоценный образ, велит Аннушке встать, заявив, что родительское благословение подняло её на но­ги. Плуту Фролу неизменно сопутствует удача, и он не только вы­ходит сухим из воды, но и стремительно преуспевает. Родители Аннушки снабжают молодожёнов обильным провиантом, чтобы «вор», «собака» Скобеев не заморил голодом их дочь.

И «уже Фрол Скобеев стал жить роскочно и ездить везде по знатным персонам, и весьма Скобееву удивлялись, что он сделал такую притчину и так смело».

Жизнь свою мошенник и пройдоха Фрол заканчивает как во всех отношениях достойный, по понятиям его среды, человек, о про­шлом которого никто не знает или, во всяком случае, не вспомина­ет. Богатство и женитьба на стольничьей дочери обеспечивает ему почёт и уважение. Знатные родители Аннушки примиряются в кон­це концов со своим зятем, которого они ещё так недавно третиро­вали как вора и плута, принимают его с честью и оставляют ему в наследство все свои имения. В лице Фрола торжествует житей­ский практицизм, который стал так характерен для мелкого служи­лого дворянства, пробиравшегося в ту пору на верхи общественной лестницы. Сам автор повести не высказывает своего осудительного отношения к герою и к его нравственно неприглядной жизненной карьере.

Подстать Фролу и Аннушка по той свободе, с которой она от­носится к отцовским заветам и заповедям старины. Только соблю­дая чисто внешнюю условность, она, после того как ею овладел Фрол, обращается с укорами к своей мамке: «Что ты, проклятая, надо мною сделала! Это не девица со мною была,— он мужествен­ной человек нашего града Фрол Скобеев!» Но когда мамка, при­творившись, что она ничего дурного не подозревала, предлагает за учинённую Фролом «пакость» укрыть его «в тайное место», Аннуш­ка, успевшая уже почувствовать к своему соблазнителю располо­жение, отказывается от расправы с Фролом, кратко мотивируя своё решение: «Уже быть так! того мне не возвратить!» Мало того, она задерживает Фрола у себя на три дня, в течение которых он «ве­селился всё с Аннушкой», а затем отпускает его, щедро одарив. Своим расположением и деньгами Аннушка не оставляет Фрола и по переезде в Москву, и по её инициативе Фрол увозит её в каре­те, будто бы присланной тёткой из монастыря. Ни тени раскаяния не испытывает она, бежав из родительского дома; ей не жаль ста­риков — отца и мать, потрясённых, как она хорошо понимала, её поступком, и она вместе со своим возлюбленным участвует в обма­не родителей, когда притворяется больной.

Не лучше обоих и мамка Аннушки, человек старшего поколе­ния, но тем не менее не имеющая за душой никаких устоев, продаж­ная сводница, покровительствующая Фролу, потому что он платит ей за её услуги.

Автор прекрасно справился с обрисовкой характера своих пер­сонажей, особенно Фрола Скобеева. Мастерски показано в нём со­четание наглости, цинизма и угодливо-рассчитанной деликатности. На вопрос Ловчикова, женился ли Фрол и богатую ли девушку взял за себя, он отвечает: «Ныне ещё богатства не вижу, что вдаль — время покажет», и тут же угрожает своему покровителю личными неприятностями, если он не выручит его. Когда от Нар-диных-Нащокиных приносят образ, Фрол вместе с Аннушкой при­кладывается к нему, ставит его в надлежащем месте и велит благо­дарить родителей Аннушки за то, что они «не оставили заблуд­шую дочь свою». В доме своего тестя он безропотно и покорно выслушивает его оскорбления и смиренно отвечает на обидные клички, которыми награждает его уязвлённый в своём самолюбии и в своей гордости именитый старик.

Характеры родителей Аннушки, колеблющихся между чувст­вом гнева на свою дочь и жалостью к ней и в конце концов прими-ряющихся с ней, показаны также очень живо и правдоподобно.

Повесть весьма любопытна своей установкой на реализм и пси­хологизм. Выведенные в ней персонажи отличаются всеми призна­ками типичности. Поступки их мотивируются не вмешательством посторонней силы — бога или дьявола, часто определявших пове­дение и судьбы людей в произведениях старинной русской литера­туры, а свободными действиями самих персонажей, вытекающими из их характеров и свойств их натуры; они не объекты какой-то вне их действующей и направляющей их силы, а субъекты дейст­вия, самостоятельно распоряжающиеся своей жизнью и в меру сво­их способностей и практической сноровки созидающие своё житей­ское благополучие. Интересна повесть и своим живым юмором. Че­го стоит хотя бы заключительная её страница, в которой передаётся разговор старика Нардина-Нащокина с Фролом Скобеевым, при­ехавшим вместе с Аннушкой на обед к своему тестю! Как тонко и умело передано снисходительно-пренебрежительное отношение родовитого стольника к своему горе-зятю и как хорошо показано постепенное смягчение оскорблённого отца и нарастание в нём за­боты о судьбе молодых супругов! Или как метки мимоходом бро­шенные фразы, вроде той, с какой обращается Нардин-Нащокин к слуге, через которого он — в знак заочного благословения — присылает притворившейся больной Аннушке дорогой образ: «А плу­ту и вору Фролке скажи, чтобы он ево- не промотал!» Так же метко упоминание о том, что, когда на квартиру к Фролу прибыли на не­скольких возах обильные съестные припасы и при них реестр, Фрол принял подарок, «несмотря по реестру». Но, быть может, самое эффектное впечатление производит спокойно-циническая фра­за Фрола, сказанная им в ответ на попрёки Нардина-Нащокина за похищение дочери: «Государь батюшко, уже тому так бог судил!» Тургенев так отозвался о повести: «Это чрезвычайно замечатель­ная вещь. Все лица» превосходны, и наивность слога трогательна» '.

Язык повести обнаруживает коренное отличие от традиционно­го языка предшествовавших памятников русской литературы. Он приближается к языку светских повестей петровской эпохи и в то же время обильно использует современный канцелярско-приказный жаргон, звучащий уже в самом начале повести: «1680 году в Ново­городском уезде имелся дворянин Фрол Скобеев; в том же Ново­городском уезде имелись вотчины стольника Нардина-Нащокина, и в тех вотчинах имелась дочь ево Аннушка и жила в них», и ниже, в том же роде: «И стольник Нардин-Нащокин имелся летами весь­ма древен». В повесть попали модные иностранные слова, вроде «публикация», «реестр», «квартира», «персона», «банкеты» «нату­ральные», и такие вычурные, входившие также в моду выражения, как «возыметь любление», «моей услуги к вам никакой не находит­ся», «увеселительные вечера, называемые святки», «обязательная любовь» и т. д. Автор, видимо, старался писать тем языком, кото­рый казался ему наиболее соответствующим современным ему тре­бованиям, какие предъявлялись светской повестью, но в своих по­тугах на моду он должен был, вероятно, казаться наивным даже своим более образованным современникам. Сам он, очевидно, при­надлежал либо к канцелярско-приказной, либо к мелкодворянской среде и, несмотря на свою несомненную талантливость, был чело­веком очень умеренной литературной грамотности.

Действие повести в одном из списков приурочивается к 1680 г., в другом списке этим годом датируется самое её написание. Судя, однако, по языку и по тому, что в повести о некоторых фактах го­ворится как уже о делах прошлого («Тогда все обычай имели быть в собрании на Ивановской площади»; «имели в то время обычай те старые люди носить в руках трости натуральные с плюшками»), повесть следует датировать самым концом XVII в. или началом XVIII в.— кануном петровских реформ. В дальнейшем становятся уже характерными повести галантно-романического стиля, вроде повести о Василии Кариотском.

Повесть о Фроле Скобееве представляет собой типичный образ­чик жанра плутовской новеллы, достаточно к тому времени распространившейся на Западе. Впрочем, сколько-нибудь подходящих за­падных параллелей к нашей повести до сих пор не найдено, да и вряд ли их следует искать, поскольку фабульные ситуации её представляют собой в определённую историческую эпоху более или менее общие места. К тому же фамилии, фигурирующие в повести о Фроле,— за исключением одного списка, где вместо Скобеева стоит Скомрахов, а вместо Нардина-Нащокина — Нардин-Цап-лин,— находят себе соответствие в исторических документах эпохи и связаны с теми именно местностями, о которых в повести идёт речь. Это последнее обстоятельство вызывает предположение о воз­можности реальной подкладки для её написания '.

В последней четверти XVIII в. повесть о Фроле Скобееве под­верглась литературной обработке под пером Ив. Новикова, напи­савшего повесть «Новгородских девушек святочный вечер, сыгран­ный в Москве свадебным», вошедшую в его книгу «Похождения Ивана Гостиного сына». В конце 60-х годов XIX в. драматург Аверкиев на сюжет повести о Фроле написал пьесу «Комедия о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын-Нащокина дочери Аннушке». На тот же сюжет композитором Т. Хренниковым в 1950 г. сочинена комическая опера «Фрол Скобеев».


Сейчас читают про: