double arrow

КАЛЯЗИНСКАЯ ЧЕЛОБИТНАЯ


ПОВЕСТЬ О БРАЖНИКЕ

В индексы запрещённых книг в XVII в. было внесено сочине­ние, кратко обозначенное «О бражнике» ', представляющее собой пародию на старые переводные с греческого хождения в рай. Весь­ма возможно, что указание индекса относится к повести, известной под заглавием «Слово о бражнике, како вниде в рай». Претенден­том на поселение в раю в этом «Слове» является не благочестивый человек, всем подвигом своей жизни удостаиваемый принятия в рай или хотя бы только его видения, а пьяница, бражник, един­ственной заслугой которого было то, что, пьянствуя, он за всяким ковшом прославлял господа и, кроме того, часто по ночам молился богу. Когда бражник умер, господь повелел ангелу взять его душу и поставить у врат рая. Сделав это, ангел отошёл прочь, бражник же стал стучаться в райские двери. На стук бражника поочерёдно выходят апостолы — Пётр, затем Павел, цари Давид и Соломон, в некоторых списках — святой Никола. Все они не пускают браж­ника в рай, мотивируя это тем, что «бражником зде не входимо». Бражник всех их обличает, припоминая проступки каждого из них, и они, посрамлённые, удаляются от дверей рая. Когда и Иоанн Бо­гослов, друг христов, пытается воспрепятствовать бражнику войти в рай, он укоряет Иоанна: «А вы с Лукою написали во Евангелии: друг друга любяй, а бог всех любит, а вы пришельца ненавидите, а вы меня ненавидите! Иоанне Богослове! Либо руки своея отпи­шись, либо слова отопрись!» В ответ на эти слова Иоанн Богослов говорит бражнику: «Ты еси наш человек, бражник! вниди к нам в рай» — и открывает ему райские врата. Войдя в рай, бражник са­дится «в лучшем месте». Святые отцы, раздражённые его поступ­ком, спрашивают, зачем он вошёл в рай, да ещё сел в лучшем месте, к которому и сами они не смеют приступить. Но, не сму­тившись, бражник отвечает им: «Святые отцы! не умеете вы говорить с бражником, не токмо что с трезвым!» И все они сказали ему: «Буди благословен ты, бражник, тем местом во веки веков».

Сюжет повести, использованный, между прочим, Л. Толстым в рассказе «Кающийся грешник», известен и на Западе. С некото­рыми вариациями мы с ним встречаемся во французском фабльо и в немецком его пересказе. В первом выступает крестьянин, во втором — мельник. В русском варианте принятия в рай добивается бражник, требующий при этом себе лучшего места в раю, и тем са­мым усиливается сатирический и пародический смысл рассказа, где торжествует носитель того порока, за приверженность к которому не только прежде, но ещё в том же XVII в. полагались адские мучения, от которых можно было избавиться лишь покаянием в монастыре. В повести явно даёт себя чувствовать стремление про­тивопоставить церковной проповеди аскетизма утверждение права человека на земные радости, хотя бы и греховные с точки зрения обычных правил благочестивого поведения.

В форме юмористической челобитной написан в последней чет­верти XVII в. «Список с челобитной Калягина монастыря», обли­чающий распутное, пьяное житьё монахов одного из монастырей Тверской епархии. Низшая монастырская братия Каляэинского монастыря бьёт челом архиепископу тверскому Симеону на своего архимандрита Гавриила за то, что он, забыв страх божий и мона­шеские обеты, досаждает монахам: научил он плутов-пономарей не вовремя в колокола звонить и в доски бить, и те плуты-пономари ни днём, ни ночью не дают монахам покоя. В полночь монахов бу­дят на церковную службу, а они в это время сидят вокруг ведра без порток, в одних свитках, и не поспевают за ночь «келейного правила» в девять ковшей справить, взвар с пивом в вёдра пере­лить. Не бережёт архимандрит монастырской казны, жжёт много ладану и свечей, и тем он всю церковь закоптил, а у монахов от ко­поти выело глаза и засаднило горло. По приказу архимандрита у монастырских ворот поставлен с плетью кривой Фалалей. Не пускает он монахов за ворота, «в слободы ходить не велит — скотья двора посмотреть, чтоб телят в стан загнать, кур в подпол поса­жать, коровницам благословенья подать».

Приехав в Калязинский монастырь, начал архимандрит «мо­настырский чин разорять, старых пьяных всех разогнал». Запустел бы совсем монастырь, если бы начальные московские люди не до­гадались прислать в него новых бражников, которых сыскали по другим монастырям и по кружалам. Наказывает архимандрит мо-аахов нещадно:

А в Колязине он, архимандрит, просторно живёт, я

нашей братье в праздник и в будни на шеи больший чепи кладёт, да об нас же батоги приломал

и шелепы прирвал,

и тем а казне поруху учинил. а себе добытку мало получил.

Вздумали было монахи из пеньки вить длинные и толстые ве­рёвки, волочить ими из погреба бочки с пивом и теми бочками у ке­лий Двери заваливать, чтобы не пускать к себе «будильников», мешающих пить пиво. Но архимандрит распорядился из той пень­ки так верёвки вить, чтобы они пригодились на плети, и теми плетьми приказал слугам бить монахов, а монахам в это время ве­лел канон орать. Заставляет их архимандрит есть скудную пищу, а по их смыслу лучше бы в постные дни кормить их икрой, белой рыбицей, стерляжьей ухой, пирогами, блинами и другими вкусны­ми яствами и поить мартовским пивом подельным.

Пробуют монахи уговорить архимандрита жить в мире и в со­гласии с монахами, варить с ними пиво и братию допьяна поить, пореже в церковь ходить и их службой не томить, но архимандрит, «родиною поморец, а нравом ростовец, а умом кашинец», ни в чём своих советчиков не слушает и продолжает держать их в чёрном теле. Братия мечтает о том, чтобы освободиться от своего строгого начальника и обзавестись новым, который жил бы, как живёт она, и не притеснял бы монахов в их пьяном разгуле. А пока они про­сят архиепископа укротить сурового архимандрита. «А будет ему, архимандриту, и перемены не будет,— заявляют монахи,— и мы, богомольцы твои, ударим об угол да лошки, а в руки возьмём по­сошке, да ступим по дорожке в иной монастырь, а где пиво да вино найдём, тут и поживём; а.когда тут допьём, в иной монастырь пойдём. А с похмелья да с тоски, да с третьей бродни, да с великня кручины назад в Калязин пойдем и в житницах и анбарах всё пере­смотрим».

Челобитная очень зло и остро осмеивает порядки, укоренившие­ся в Калязинском монастыре. Написана она живым, образным раз­говорным языком, с очень большим количеством рифмованных строк, с рифмованными поговорками и присловьями, вроде «за плечами тело нужно, а под шелепами лежать душно», «репа да хрен, да чёрный чашник Ефрем», «сам во нраве своём один живёт, да с горя сухой хлеб жуёт», «честь нам у него была добра, во всю спину ровна, что и кожа с плеч сползла» и др.

Упоминаемые в челобитной имена архиепископа Симеона и ар­химандрита Гавриила не вымышленные, а реальные. Симеон был тверским архиепископом с 1676 по 1681 г., тогда же был архиманд­ритом в Калязинском монастыре Гавриил. Зтим же временем, следовательно, определяется появление Калязинской челобитной. Судя по тому, что в двух списках она датируется 1677 г., к этому именно году можно более точно приурочить её написание. Однако картины монашеской жизни, изображённые в сатире, были характер­ны не для одного лишь Калязинского монастыря, а для многих рус­ских монастырей на протяжении чуть ли не всего XVII в. и позд­нейшего времени. Недаром в применении к монастырскому обиходу даже сложилась поговорка: «Правый клир поёт, левый в алтаре пи­во пьёт. Откровенный натурализм, с каким челобитная изображает монастырский быт, с одной стороны, очень наглядно рисует опре­делившееся уже в ту пору разложение монастырских традиций, с другой стороны, как и обе предшествующие повести, свидетель­ствует о возросшем критическом отношении к представителям церкви в посадской или крестьянской среде, где челобитная, оче­видно, возникла, перейдя в XVIII в. в лубочную литературу.


Сейчас читают про: