double arrow

ПОВЕСТЬ О КУРЕ И О ЛИСИЦЕ


АЗБУКА О ГОЛОМ И НЕБОГАТОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Русская сатира XVII в. вовлекла в свою сферу и исстари, ещё с XII в., популярный у нас жанр «толковых азбук» — произведе­ний, в которых отдельные фразы расположены были в порядке алфавита. До XVI в. включительно «толковые азбуки» заключали в себе главным образом материалы церковно-догмагический, нази­дательный или церковно-исторический. Позже они пополняются материалом бытовым и обличительным, в частности — иллюстри­рующим гибельность пьянства. Во многих случаях такие азбуки приспособлялись и специально к целям школьного обучения.

«Азбука о голом и небогатом человеке», известная в рукописях также под заглавиями «Сказание о голом и небогатом», «История о голом по алфавиту» и др., принадлежит уже к числу чисто са­тирических произведений. Соседство, в котором в рукописных сборниках находится «Азбука о голом»,— популярные в XVII в. сатирические повести — свидетельствует о том, что она сама тракто­валась как произведение, близкое к этим повестям, а не как «тол­ковая азбука» в традиционном её понимании. В основном «Азбука о голом» заключает в себе рассказ от первого лица о горькой доле живущего в Москве босого, голодного и холодного человека, экс­плуатируемого богачами и вообще «лихими людьми», причём дета­ли текста иногда значительно варьируются по спискам. В общем бедняк изображается как сын зажиточных родителей, у которых всегда были «аладьи да масляные блины горячие и пироги хоро­шие». «Отец мой и мати моя оставили мне дом и имение свое»,— говорит он о себе. В старейшем списке XVII в. разорение героя объясняется так: «От сродников зависть, от богатых насильство, от сосед ненависть, от ябедников продажа, от льстивых наговор, хотят меня с ног свесть... Цел бы был дом мой, да богатые зглотали, а родственники разграбили». Случилось так потому, что молодец после отца и матери «остался млад», а «сродичи» имущество отца его разграбили. В других, более поздних списках злоключения мо­лодца объясняются тем, что он «всё пропил и промотал», или ни­как не объясняются, сопровождаясь ничего не говорящим замеча­нием: «Да мне тем не велел бог владеть...», или: «Да не велел бог мне жить за скудостию моею...», и т. п. Даже жалкое одеяние мо­лодца всё пошло на уплату долгов. «Ферези были у меня самые добрые рогозиные, а завязки мочальные, да и то люди за долг взя­ли»,— жалуется он. Нет у него и земли, которую он мог бы вспа­хать и засеять. «Земля моя пуста,— говорит он,— и травою вся обросла, полоть мне нечим и сеять нечево, притом же и хлеба нет». «Азбука» написана ритмической прозой, кое-где рифмованной, как например:

Люди вижу, что богато живут, а нам, голым, ничего не дают, чорт знаит их, куда и на што денги берегут... Покою себе не обретаю, лапти и сапаги завсегда розбиваю, а добра себе не наживаю.

Встречаются в ней и поговорки, вроде: «На что было ему и су­лить, коли самому негде взять»; «Ехал бы в гости, да не на чем, да никуды не зовут»; «Сшил бы к празднику однорятку с королки (кораллами), да животы-та у меня коротки» и др. Все эти особен­ности «Азбуки о голом», наряду с типичным просторечным её языком, ставят её в один ряд с такими произведениями сатириче­ской литературы второй половины XVII в., как «Калязинская че­лобитная», «Повесть о попе Саве» и т. п. (см. ниже). «Азбука» и по своему содержанию и по бытовым деталям должна быть приуроче­на ко второй половине XVII в., и возникновение её связывается с посадской средой, внутренние отношения которой она и отра­жает '.

В первой половине XVII в., судя по одному документальному упоминанию, известна была на Руси «Повесть о куре и лисице», дошедшая до нас в прозаических и стихотворных, а также смешан­ных обработках в списках XVIII—XIX вв., перешедшая в лубоч­ную литературу и народную сказку и представляющая собой сати­ру на внешнее, формальное благочестие.

Ещё в старом «Физиологе» лиса трактовалась как очень хит­рое и коварное существо. Близок к физиологической саге рассказ о лисе, читаемый в одном из рукописных сборников второй поло­вины XVII в. под заглавием «Слово на вадящих (доносящих) ко князю на друга». Разболелся лютый зверь —лев, и пришли к нему все земные звери, только не пришла лиса посетить своего царя. И донёс на неё волк лютому зверю, который посылает за ней люто­го слугу, чтобы тот привёл лису, бия её без милости. Хотел волк зло сделать лисе, не ведая, что с ним самим будет. В ответ на упрёки льва за отсутствие при одре больного царя лиса оправды­вается тем, что она рыскала по всей земле, ища средства избавить царя от болезни, и с трудом нашла некую бабу, которая посовето­вала с живого волка содрать шкуру и окутать ею голову больного, после чего больной выздоровеет. И начали с живого волка сдирать ШКУРУ> а волк с воплем стал говорить: «О горе, братия, не примов-ляйтеся друг на друга ко князю. Видите на мне лютую казнь, а по­том злую смерть. Тако же и тем есть уготовано, кто примовляет друг на друга ко князю: зде погибнет без наследка, душа его по смерти во аде будет» '.

Старейшей редакцией «Повести о куре и о лисице» является прозаическая; что же касается стихотворной и смешанной, то они возникли не ранее начала XVIII в. В старейшей редакции рассказ начинается с того, что к дереву, на котором сидит кур, т. е. петух, «велегласный и громкогласный», прославляющий Христа и про­буждающий христиан от сна, подходит ласковая лисица и, обратив­шись к куру со льстивыми словами, предлагает ему спуститься к ней, «преподобной жене» для того, чтобы принести покаяние в своих грехах, которые лисица ему с радостью отпустит «в сем ве-це и в будущем». Кур, хотя и сознаёт свои тяжкие грехи, сначала отказывается сойти с дерева, потому что знает, что язык лисы льстив, а уста её полны неправды. Словами «святых книг» лиса, даже прослезившись о грехах кура, убеждает его в необходимости покаяться, чтобы избегнуть муки вечной и тьмы кромешной. Под­давшись «душеполезным» словам лисы, кур сам прослезился и стал спускаться к ней «с древа на древо, с сучка на сучок, с куста на кустик, с пенька на пенёк». Спустившись, он сел на голову лисы, ли­са же тотчас схватила его своими когтями, стала скрежетать зубами, глядеть на него «немилостивым оком, аки диавол немилостивый на христиан», и укорять его, завопившего в Лисицыных когтях, в раз­ных прегрешениях. В «святых книгах» и в «правилах святых отец» пишется: одну жену следует взять по закону, другую для рождения детей, а кто берёт третью, тот прелюбодействует; кур же, «лихой человек, злодей и чародей, законопреступник», держит у себя мно­го жён, по двадцати и по тридцати и больше, и за это предаст его лиса злой смерти. Но кур ссылку на «писание» пытается париро­вать другой ссылкой на то же «писание», где сказано: «Плодитеся и роститися и умножите землю, о сиротах и о вдовицах всякое по­печение имейте и пекитеся велми, то будете наследницы царствия небеснаго». Тогда лиса предъявляет куру новое обвинение: он бра­та своего ненавидит, а где с ним сойдётся, тут больно бьётся с ним из-за ревнивых их жён и наложниц, и за это он повинен смерти. А ещё, когда она, голодная лиса, пришла к крестьянину на двор, где сидели куры, он закричал и разбудил людей, и они за ней по­гнались, чтобы её убить, будто она у них хотела отца удавить, а мать утопить; за одну курицу хотели её погубить. И никто теперь не избавит его от лисьих когтей — ни князь, ни боярин, ни иной кто из вельмож. Кур оправдывается тем, что «у которого господи­на жить, тому и служить и волю ево творить», и в Евангелии ска­зано: «Не может раб двема господином работать». Но никакие ссылки на «писание» и жалобные просьбы о пощаде не действуют на лису: «Ты на то надеешися,— говорит она,— что грамоте горазд и отвещати умеешь. И тем тебе не отговоритца. Повинен ты еси смерти». Лиса хочет уже куру «живот скончать», но кур, заво­пив громким голосом, просит дать ему сказать ещё единое слово: звал его Крутицкий митрополит в поддьяки, очень хвалил его голос и приглашал петь у него на амвоне тонким дискантом. Кур обеща­ет давать лисе ежегодный оброк, чем только она пожелает, и, буде захочет она во власть войти, исхлопочет у митрополита, чтобы сде­лали её просвирней, и будут у неё большие доходы, а сверх того от него — кура — оброк в пятьдесят рублей. Но лиса не верит обеща­ниям кура. «Не сули ты мне журавля в небе, токмо дай синицу в руки. Не сули мне в год, сули в рот»,— говорит она и съедает кура.

Использование «священного писания» в сатирических и пароди­ческих целях в смехотворном его применении, что мы имеем в на­шей повести, лишний раз свидетельствует об общем упадке церков­ного престижа, особенно в той среде, из которой вышла повесть,— в среде служилого сословия или в посадской. Повесть представляет собой искусное сочетание церковных и вообще книжных цитат с эле­ментами просторечия и устнопоэтическим пословичным и погово­рочным материалом.


Сейчас читают про: