double arrow

ДОПОЛНЕНИЯ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ


РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ:

O. Szemerényi. Studies in the kinship terminology of the Indo-European languages with special reference to Indian, Iranian, Greek and Latin (Acta Iranica. Textes et mémoires, V. VII. Extrait. Édition Bibliothèque Pahlavi. Téhéran; Liège, 1977)

Несколько раньше выхода этой своей обобщающей монографии об индоевропейских терминах родства О. Семереньи писал в статье на близкую тему: «Оживление вокруг системы индоевропейских терминов родства», которая вызывала столько интереса в прошлом столетии и еще в начале этого столетия, постепенно, как будто, затихло. Еще выходят различные исследования большего или меньшего объема, но речь в них идет едва ли о приобретении новых знаний, а самое большее — о новых интерпретациях (антропологического толка) уже известных данных. И, однако, в этой области есть, как мне кажется, еще много проблематичных моментов, которые ждут разъяснения и даже дают решение в руки, если строго соблюдать аспекты и требования словообразования[1448]. В то самое время, когда писались эти слова насчет затишья в исследовании терминов родства, другой западногерманский индоевропеист Р. Нормье (R. Normier, Саарбрюкен) в каких-нибудь двухстах километрах от О. Семереньи (Фрайбург) заканчивал свою работу об индоевропейских терминах родства, а двумя годами раньше (1975 г.) вышла в Чехословакии книга В. Шаура об этимологии славянских терминов родства[1449]. Таким образом, упомянутое затишье иллюзорно, точнее сказать, его нет совсем, и книги о названиях родства пишутся сейчас не реже, а даже чаще, чем во времена Дельбрюка. Другое дело — это то, что, помимо собственно лингвистических работ и даже несколько заслоняя собой эти последние, выходили в свет разные антропологические системы, где много сложных схем и свободных аналогий, много говорится о самих системах родственных отношений и очень мало лингвистического содержания. Делать прямые заключения от родственных отношений людей к структуре самих слов, обозначающих эти отношения, так же неверно, как по данным археологии судить о прошлом языка. Язык отражает внеязыковую действительность, но отражает своеобразно, поэтому в исследовании терминов родства мы вновь должны уделить главное внимание не антропологии и не системам родства австралийцев, а этимологии и словообразованию названий родства.




Далее, парадоксально, но до сих пор остается фактом, что индоевропеистика моделирует свои представления об индоевропейском на базе классических (включая индоиранские) и западноевропейских языков и в очень малой степени — на славянских данных. Это можно, не колеблясь, сказать об индоевропейских реконструкциях Бенвениста и Трира. Семереньи лучше знает и больше учитывает балтийские и славянские языки, но и у него сказывается это «special reference to...» (а по сути дела — preference of...) части языковых фактов, что, конечно, ослабляет некоторые «окончательные решения». Поэтому мы в своей рецензии на новую важную книгу Семереньи остановимся главным образом на вопросе адекватности лингвистических (этимологических, словообразовательных, семантических) реконструкций и толкований.



Индоевропейская лексика родственных отношений стара, как сам индоевропейский, даже в отдельных элементах старше индоевропейского языкового типа как такового, поэтому мы должны думать также о достижимой глубине реконструкции. Ясно, что ниже определенного предела реконструкция не поддается уже никакой проверке. Такова, например, этимология лат. piscis и т. д. 'рыба' < и.-е. *ap-isko- 'водяная' (Тиме). Не менее сомнительна реконструкция и.-е. *priio- 'близкий, милый', 'свободный' < *per- 'дом' (см., вслед за Ришем, Szemérenyi, p. 122), если, во-первых, соответствия последнему, кроме анатолийского, известны, пожалуй, только в египетском (!). Во-вторых, трудно все-таки отрицать естественный характер словообразовательной связи и.-е. *priio- и *prei-. К последнему пространственному наречию-предлогу-префиксу относятся лит. prie, слав. pri. До конца не изученные отношения лит. prie и лтш. pie предостерегают нас от слишком решительных выводов, ср. и возможный параллелизм др.-инд. priyá- и лат. pīus.



Древность и словообразовательно-морфологическую, типологическую широту индоевропейских терминов родства иллюстрирует наличие в ней не только классических ранне- и позднеиндоевропейских атематических и тематических моделей развитого словообразования, но и совершенно иных, простейших типов: *ра, *ma, papa, mama. Назвать эти последние слова Lallwörter, nursery-type words еще не значит решить проблему. Эмоциональность употребления, постоянная репродукция этих слов в их «неизменном», ахро-ническом виде (рус. папа звучит почти так же, как анатолийск., палайск. papa- тысячелетия назад) не должны заслонять факта их глубокой и преимущественной древности, сравнительно с морфологически оформленным *pater, *pəter, производным от «детского» ра. Было бы упрощением считать, что этот словообразовательный акт состоялся абсолютно во всех языках, даже в тех, где нет никаких следов и.-е. *pəter как в анатолийских (Szemerényi, p. 7). Архаизм последних именно в том и состоит, что они остались при названиях отца простейшего типа — atta-, papa-. Автор не очень уверен в том, что слав. *stryjь восходит к и.-е. *pəter или его производному (там же) и, кажется, совсем упускает из виду еще один вероятный славянский его континуант — болг. пастрок 'отчим' < и.-е. *pō-pətor-[1450]. Автор справедливо негодует по поводу нередких и сейчас попыток истолковать и-е. *pəter как некий эпитет, имя деятеля 'защитник, покровитель' (Szemerényi, p. 9). Однако для нас осталось неясным принципиальное отличие этой семантической реконструкции от той, которую автор предлагает для и.-е. *dhugəter — 'the person who prepares a meal' (Szemerényi, p. 22). В таких случаях лучше писать ignoramus. Со стороны словообразования, очень сомнительно производство *dhugəter с суфф. -ter от вокатива *dhugə (там же), идея, которую автор повторяет в случае с названием жены брата мужа: *ienəter зв. п. *1епə (Szemerényi, p. 92). Логичнее, конечно, и тут признать полную неясность основы. Впрочем, более внимательная проверка значения ('жена брата мужа', 'жены братьев по отношению друг к другу') позволяет нащупать четкую семантическую идею оппозиции, которая хорошо согласуется с противопоставительным формантом -ter-. Поскольку в данном случае оппозиция выражается и в значении слова, кажется возможным высказать предположение о соответствующей этимологии корня слова: *ī-na-tər, где *ī- / ie- — указательное местоимение, -пə- < -по- — энклитика, ср. др.-инд. yatará- 'который из двух' в качестве базовой конструкции. Кажется, что изложенная гипотеза лучше учитывает специфику употребления и особенности системы. Таким образом, если papa и mama — это, так сказать, дограмматические термины родства, то *īnəter, *ienəter — целиком морфолого-словообразовательная конструкция, сложность которой может говорить о ее позднеиндоевропейской хронологии. Другие образования на -ter занимают промежуточное положение, и этимология их по-прежнему неясна. Это относится, например, к *bhrāter-, о котором можно сказать несомненно только то, что оно принадлежит к именам на -ter-. Едва ли можно считать удачным поэтому авторское членение *bhrāter 'принеси огонь' (так Szemerényi, р. 25).

Я не буду подробно излагать анализ термина 'сестра' (Семереньи членит не *sue-sor, а *su-esor, согласно своей теории об и.-е. *esor 'женщина', гласное начало которого остается для нас неясным), упомяну лишь интересный пассаж (начиная со с. 42) о выделяемом здесь корне *su- 'род, семья' и производном отсюда притяжательном местоимении *suo-. Разъяснению первоначальных отношений здесь весьма помогают удачно используемые Семереньи архаические особенности употребления этого местоимения именно в славянском, ср. рус. я — свой, мы — свой, т. е. независимо от лица, что в большинстве языков подверглось вторичной перестройке типа я — мой, мы — наш.

Правда, в других случаях автор не полностью учитывает индоевропейское наследие в славянском, например, его утверждение о том, что и.-е. *auo-встречается в балто-славянском только в производных формах и только в значении 'дядя' (Szemerényi, р. 47), необходимо поправить, указав на известное прямое продолжение в н.-луж. wowa, в.-луж. wowka 'Großmutter, бабушка', ср. лат. ava 'бабка'.

В книге Семереньи довольно много новых и, я бы сказал, дерзких этимологии. Например, и.-е. *syekuros он толкует как первоначальное *sue-koru-s 'глава рода, семьи' (Szemerényi, р. 65; относительно *sue см. выше, а второй компонент — к греч. κορυφή 'голова, верхушка' и далее — к и.-е. *kerəs-). Не все они убедительны; слав. *ženixъ, позднее производное с суф. -(i)хъ от глагола *ženiti, вовсе нет необходимости реконструировать, вслед за автором, как и.-е. *gueni-is-o- 'ищущий жену' (Szemerényi, р. 74) тем более, что славянский знает только расширенную глагольную основу *jьskati. В целом, книга читается с живым интересом и будит мысль своими — иногда экстравагантными — решениями, каково, например, объяснение и.-е. *guen-, *guenā 'жена' как производного от *guu-, *guou- 'корова' (следуют иллюстрации из современных английских романов и древних классиков, см. Szemerényi, р. 76 и след.). Автор не упускает случая подискутировать, в частности с Бенвенистом, подвергая сомнению положения, введенные последним в научный обиход, ср. вопрос о значении и.-е. *dom- 'социальная ячейка, семья' или 'дом, строение' (Szemerényi, р. 96 и след.). В работе Семереньи обсуждается огромный материал, выходящий за рамки темы или связанный с ней маргинально[1451]. Огромный пассаж посвящен племенному и социальному названию ārya-. Автор готов в итоге допустить для него заимствованное, неиндоевропейское происхождение (Szemerényi, p. 146). Но прежде чем углубляться в угаритские тексты в поисках переднеазиатского источника этого термина, необходимо принять к сведению факт, что севернопонтийские иранцы, например сарматы, по свидетельству древних, называли сами себя arya — Arii, что делает упомянутую догадку сомнительной.

Из числа общих выводов автора («Conclusions and confrontations») остановимся на его рассуждении об употреблении вокатива в роли номинатива (Szemerényi, p. 153). Кроме известных примеров из древних и живых языков, здесь фигурируют собственные примеры Семереньи: весьма проблематичный звательный падеж *dhugə (якобы в основе и.-е. *dhugə-ter) и *iene — от *ienā, им. п. (в *ienāter), кроме того — в высшей степени сомнительный конструкт *ōšve (> лит. úošvis 'тесть'), якобы из спайки звательного оборота *ō švešure! 'о, свекор!' (там же, с. 154). Обращает на себя внимание, что автор дает в реконструкциях всегда исходы -tēr, -ōr с долготой. Вторичность долготы здесь очевидна, она должна быть объяснена (старый номинатив с краткостью -ter, -or получил функцию вокатива, после чего в роли номинатива выступает новая форма с долготой -tēr, -ōr[1452]), a главное — снята при реконструкции. Вот почему целесообразно реконструировать первоначальное и.-е. *pēter, *māter, *bhrāter, *suesor. Живо полемизируя против теорий реконструкции класси-фикаторских систем родства и системы Омаха у индоевропейцев, автор склоняется (вслед за Леви-Строссом) к признанию у них авункулата («особое родственное чувство привязанности или боязни, существующее в бесчисленных культурах между племянником и дядей по матери...», см. Szemerényi, p. 184). Дальше (с. 190) живописно изображается, как материнские дядья, обычно не живущие в той же семье, время от времени наезжают и, случается, дарят при этом подарки, и как все это приятно (их приезд всегда желателен, к ним обращаются, называя 'dear uncle', а дядьев по отцу — просто, сухо 'uncle'...).

Автор резюмирует, определяя индоевропейское общество как патриархальное, патрилинейное, патрилокальное и «патрипотестальное» (Szemerényi, р. 206). Существование матриархата он либо подвергает сомнению, либо неохотно допускает только для «додоиндоевропейских времен» (там же, с. 158). Семереньи демонстрирует полную осведомленность в работах по антропологии, прекрасно разбирается во всех четырех системах Омаха и сам составляет схемы. Не будучи антропологом, я бы не хотел непрофессионально спорить, но все же укажу автору на один релевантный факт из истории индоевропейского общества, который я тщетно искал и не нашел в книге Семереньи:

Σαυρομάται Γυναικοκρατούμενοι 'женовладеемые савроматы' (Scyl. Caryand. 70; Plin. NH VI, 19). Трудно отрицать, что один этот факт стоит многих схем и не соответствует таким дифференциальным признакам, как патриархальность, патрилинейность, патрилокальность, «патрипотестальность»... Как раз наоборот. Эту черту савроматов / сарматов нельзя ни объявить неиндоевропейской, ни отнести за счет субстрата, логичнее и проще видеть здесь реликт индоиранской и индоевропейской древности. Но, повторяю, эту сторону работы Семереньи я здесь не анализирую, ограничиваясь только лингвистическим планом, потому что считаю, что именно этот план — словообразование, этимология, лексическая семантика — остается главным и решающим в исследовании терминов родства, которое обогатилось теперь интересной, хотя и спорной в деталях, книгой О. Семереньи.


 

К ВОПРОСУ О РЕКОНСТРУКЦИИ
РАЗЛИЧНЫХ СИСТЕМ ЛЕКСИКИ

Настоящая статья опирается — если иметь в виду практическую сторону вопроса — на проведенные ранее этимологические исследования, главным образом на материале славянских языков, нескольких различных тематических групп лексики: терминология родственных отношений, названия домашних животных, названия каш[1453].

Что касается принципиальной, методологической стороны, настоящее сообщение существенно отличается от этих проведенных ранее работ, поскольку аспект взаимосвязей между хронологически взаимно приуроченными терминами, игравший в названных этимологических работах второстепенную, эпизодическую роль, избран сейчас как основной. Несколько предвосхищая конкретные выводы, можно сказать, что этот аспект весьма способствует выяснению взаимоотношений названий одного приблизительного временного пласта между собой и хронологической последовательности оформления разных исторических форм одного и того же названия, а также выявлению разных других видов исторической взаимосвязи форм (воспроизводство семантических и морфологических моделей, позволяющее рассматривать внешне не связанные формы как этапы, звенья единой эволюции, наконец, — генезис самой эволюции, смену основных способов образование моделей).

Нельзя сказать, чтобы каждая более или менее характерная семантическая группа словаря, исследуемая в избранном здесь аспекте, давала ответ на все поставленные выше вопросы. Дело в том, что далеко не все совокупности слов, одинаково заслуживающие название «тематическая (семантическая) группа словаря», одинаково организованы и равны по возрасту. Как раз наоборот: каждая из таких групп представляет подчас неповторимое своеобразие внутренней организации и носит признаки существенного «возрастного» отличия (примерная хронология оформления). Оба момента исключительно важны. Все это вынуждает крайне сдержанно н неохотно пользоваться в отношении к тематическим группам словаря такими терминами, как система, структура, признавая, однако, полезность и оправданность введения этих понятий в методологию исследования словаря. Всякая узость понимания и применения этих терминов окажется скорее вредной, как и обязательное стремление к «фонологизации» взаимосвязей такой в действительности более или менее свободной, незамкнутой системы отношений, которая присуща словарю, словарным группам. Следовательно, термин система надлежит применять к словарю cum grano salis[1454]. Не лишены известной расплывчатости и соотношения синхронного и диахронического аспектов в том, что касается функционирования и генезиса слов и словарных групп. Это вынуждены констатировать современные специалисты но лексической семантике и исследованию лексико-семантических систем и полей[1455].

При всем этом нельзя не высказать неодобрения в адрес авторов, близких к тому, чтобы отождествлять систему и поле в лексике. Морфосемантическое поле[1456] представляется целесообразным рассматривать с гораздо большим допущением диахронического аспекта, что на практике и делается исследователями, так как поле — это своеобразное осуществление тенденций взаимосвязей форм, их экспансии, воспроизводство морфологических и семантических моделей.

Морфосемантическое поле — это наличие ряда общих характерных черт семантики и словообразования при мозаическом принципе примыкания в взаимосвязи слов, образующих незамкнутое целое, без четкой противопоставленности элементов. Актуальность синхронного аспекта здесь соответственно этому невелика в сравнении с тем, что может быть названо системой слов, т. е. такой совокупностью, которая, обладая рядом признаков поля, организована по принципу последовательной противопоставленности терминов в одном, преимущественно синхронном плане. Лексические системы нередко перекрываются полями, сосуществуют с ними и питают друг друга. Ср. ниже о поле рождать(ся) с соответствующими моментами контекста и о связях с системой родственных обозначений. Думается, что это наблюдение способствует изучению взаимосвязей таких разных единиц словаря, как именные и глагольные образования, совокупное рассмотрение которых в плане одной тематической группы словаря несколько недооценивалось, несмотря на неоднократные призывы к устранению этого недочета[1457].

Разумеется, даже наиболее организованные словарные комплексы характеризуются наряду с «системообразующими», или основными терминами, наличием функциональных вариантов основных терминов, второстепенными терминами. Все это, естественно, усложняет изучение взаимоотношений. Однако наличие резервов внутренней реконструкции при этом несомненно, возможности выявления новообразований и архаизмов заманчивы.

Возрастные различия словарных групп весьма велики. Если терминология родственных отношений намного старше самого выделения праславянского языка, то, например, о названиях обуви как о самостоятельной тематической группе словаря рано говорить даже в применении к праславянскому периоду, когда имелось несколько образований, формально и семантически тяготевших к другим рядам словаря (одежда, различные части шкуры животного); для такой относительно молодой группы лексики актуален лишь аспект преимущественно одного отдельного славянского языка, например русские наименования обуви[1458]. Как указывал еще Вартбург[1459], семантические группы словаря «весьма различны в своей сущности. Среди них есть такие, которые очерчены довольно четко и остаются в общем устойчивыми. Такими естественными группами являются, например, части тела, родственные отношения, атмосферные явления, ежедневные отправления человека (есть, пить, спать). Но наряду с ними имеются группы, которые полностью преображают свой облик с течением времени (я имею в виду одежду человека, государственные учреждения, средства сообщения — короче говоря, все то, что человек создает сам). Однако это различие в значительной степени относительно и обнаруживает разнообразные оттенки. Перемещения имеются и внутри групп, названных вначале, и, наоборот, мы обнаруживаем в плане содержания также перемещения, которые не влекут за собой изменения в терминологии».

Еще несколько слов о лексических системах и полях (в упомянутом выше смысле), а именно о взаимоотношении языкового и внеязыкового. Природа этого взаимоотношения, видимо, такова, что системе реалий всегда соответствует лексическая система; так, например, система родственных обозначений соответствует реальной системе родства, система воинских званий — реальной системе воинской субординации, система цветообозначе-ний — реальной системе цветов оптического спектра и т. д., причем реалии можно понимать достаточно широко, отнюдь не только в форме вещей, но также в форме отвлеченных величин более или менее условного характера, как, например, неделя из семи дней или различные социальные отношения. Добавим также, хотя это и выходит за рамки нашей настоящей статьи, что сказанное будет тем более справедливо в отношении научной терминологии, где система слов-терминов обязательно соответствует системе реалий или научных понятий. Правда, системы научных терминов искусственны. Но не послужило ли именно упомянутое принципиальное сходство их с «естественными» системами слов основанием для несколько парадоксального утверждения Р. М. Майера, что «большинство семантических систем до известной степени искусственны»[1460]?

Как бы то ни было, говорить об имманентной сущности лексических систем можно лишь со значительными оговорками. Аспект словá и вещи сохраняет неизменное значение при изучении лексических систем. Вместе с тем целиком уместно следующее замечание Гиро[1461]: «Но история вещей, социальных и диалектных отношений, фонетических эволюций должна дополняться историей внутренних семантических отношений, способов образования слов, подчиненных в свою очередь сложному детерминизму, который имеет свои собственные законы, подчас независимые и отличные от законов, управляющих внешней причинностью». Таким образом, говорить о совокупной соотнесенности всех цветообозначений с внеязыковой реалией — спектром в целом[1462] — еще не значит доказать системность цветообозначений. Что касается взаимоотношения языкового и внеязыкового в вопросе о «морфосемантическом поле», то здесь примат остается, по-видимому, за внутриязыковыми факторами, идет ли речь о морфосемантическом поле глагола chiquer, глагола рождаться или о реально-семантическом отношении типа ходить — нога, хватать — рука (Порциг).

Такой благородный отдел словаря, как терминология родственных отношений, обладает в высокой степени качествами, облегчающими системный подход, что отмечалось исследователями и ранее. Этим объясняется ее значительное место также в настоящем сообщении. Стройная организация и взаимосвязь наряду с глубокой древностью основного ядра названий делают возможным детализированное наблюдение и последовательное снятие напластований, а также заключение о первоначальном составе. Едва ли возможности реконструкции первоначальной взаимосвязи элементов для других групп словаря (имеем прежде всего в виду остальные приводимые ниже группы) в состоянии соперничать с подобными возможностями для терминов родства.

За основу целесообразно взять, например, современное состояние (для русского языка):

отец — мать / сын — дочь (ребенок, дитя, дети) / брат — сестра; двоюродный брат — двоюродная сестра и т. д. / дядя — тетка / племянник — племянница / дед — бабка и т. д. / внук — внучка и т. д. // муж — жена / свекор — свекровь / тесть — теща / сноха, невестка; зять / деверь, золовка / шурин, свояченица.

Эту упрощенную схему взаимоотношений основных терминов нашей современной системы родственных обозначений условно назовем VI стадией. Данное обстоятельство как бы предполагает наличие у нас известных представлений о «нижних» пластах, прежде чем мы обратимся к их анализу. Однако в практике исследования неизбежно приходится забегать вперед, даже имея в виду ограничение всякий раз более или менее единым данным одновременным слоем. Перечисленные современные родственные обозначения покрываются такими общими терминами, как семья и родственники. Более или менее ощутимо в названную систему вдается семантическое поле глагола родить и связанных с ним форм.

В качестве предшествующего важного синхронного пласта целесообразно выделить первое реконструируемое состояние — состояние родственной терминологии праславянского периода (V стадия):

otьcь — mater- / syn(k)ťi) (dětę, děti, orbę...) / bratrъ>sestra; bratranьсь, -ica, sestrěnьcь, sestrьncь, -ica, sestritjь / stryjb, ujь — teta, teťъka / netьjь — neti, -ere / dědъ — baba... / vьnukь — vьnuka... // mọžь — žena / svekrъ — svekry / tьstь — tьstja / snъxa, nevěstъka; zetь / děverь, zьly / šurь, svьstь, jętry.

Для этой древней стадии отпадают некоторые названия, которые можно счесть поздними новообразованиями, опираясь исключительно на материал русского языка. Таковы обозначения двоюродный (-ая) брат (сестра), судя по поздней продуктивности самого способа (ср. троюродный). Их место в праславянском занимают названия, определение которых возможно уже лишь с привлечением внешних данных, ср. близкие укр. братáнець, сестрíнець и др. Сопоставление внешних и внутренних данных позволяет выделить как позднюю местную инновацию и современное рус. племянник, имевшее ранее иное, широкое значение. Преимущественно внешние данные и наблюдения над закономерностями эволюции отношений терминов позволяют видеть местную инновацию в современной паре дядя — тетка при праслав. stryjь, ujь 'дядя по отцу, матери' — teta. Отношения svekrъ — svekry в праславянском носят характер архаизма, но некоторые внешние наблюдения (ср. характер пары лит. šešuras 'свекор' — anyta 'свекровь', последнее, собственно, — модификация древнейшего родственного названия an- с суффиксом -tia) подготавливают к тому, чтобы видеть здесь тоже результат инновации, однако уже довольно древней.

В качестве новообразования русского характера отделимо свояченица, свояк с его живой семантической продуктивностью, что подтверждается и внешними данными о наличии конкретных праславянских терминов svьstь, jępy. Напротив, в сравнении с морфологически архаической парой svekrъ — svekry пара tьstь — tьstja может быть охарактеризована внутренне как построенная по гораздо более поздней и, видимо, продуктивной в праславянском модели; ср. tьstja как производное на -ja в функции формы женского рода. Ввиду сомнительности сколько-нибудь близких в семантико-морфологи-ческом отношении внешних сравнительных данных в других индоевропейских языках, это слово может быть определено как праславянская инновация, первоначально собирательное tь-stь женского рода со значением 'то же самое' (что и свёкор, свекровь, отец, мать?), ср. образования местоименного происхождения тёзка, слав. jьstъ 'тот же, подлинный' (согласно убедительной этимологии В. Н. Топорова)[1463]. В Терм. род. С. 125 может быть внесена соответствующая поправка. Ср. местоимение сам в роли обозначения мужа, супруга, эволюция и.-е. *pot-s 'сам' → 'супруг, господин'.

Некоторые праславянские названия занимают как второстепенные более скромное место в реконструкции праславянского состояния: mězьnъ, otrokъ, nemъlvję, alda, potь.

Праславянская терминология покрывается рядом общих названий родства: sěmьja (собирательное, в паре с сингулятивным sěmь, sěminъ), rodъ (< ordъ), roditje (< orditje), plemę. Все они на основании внешних и частично внутренних данных представляются новообразованиями, компенсирующими, как увидим ниже, редукцию более архаических обозначений. Праслав. roditi < orditi обнаруживает характер инновации в том, что объединяемые этой основой внутриславянские производные представляют модели поздней продуктивности (ср., помимо известной родственной терминологии, русское слово рожа (rodja). Этот глагол явно вытеснил в предшествующий период другую основу, следы которой четко видны в непродуктивных производных типах (čelo, kolěno, čeljustь). С другой стороны, между архаизмом и инновацией ус-тановима связь четкой преемственности, выражающаяся в воспроизводстве семантической модели (ср. изосемантизм переходов рождать > член тела). Производное на -ja sěmьja вторично (включая и его значение), судя по более архаичному производному на -ro- sębrъ> < sěmro-, образованному не от основы на -i sěmь, а от основы на -о sěmo-. Следующий ниже слой (IV стадия) целесообразно определить как протославянский, соответствующий переходному периоду развития группы индоевропейских диалектов, близких к прото-балтийским:

pter-/ ptr-, otikos — mater-, диал. maia / sūnus — dukter- (dhoito-, orbho-) / bhrāter — suesr-; syesrēno- / ptruuio auio- — teta / neptiio- / dhēdh-, bhābhā, an-// manguio-, viro-, poti- — gena / suekro- — suekry- / snusā; ĝenətiio- / daiuer-, ĝulōus, siourio-, ienəter-.

В целом существенное отличие от праславянского состояния наблюдается здесь в факте отсутствия типичных славянских черт и, напротив, активного функционирования формантов и словообразовательных моделей, утрачивающих продуктивность в собственно праславянском. Количество основных названий родства меняется в сторону сокращения, в ряде случаев противопоставленные термины обнаруживают более емкую семантику. В частности, это можно отнести к паре suekro- — suekry, которая охватывает и отношения, позднее выраженные парой праслав. fostь — tьstja, т. е. первоначально родители мужа и жены назывались одинаково.

Как и для других состояний, для протославянской терминологии родства можно говорить об архаизмах и инновациях. Среди частных инноваций можно назвать протослав. ot-ikos, общее с греч. 'Αττικός, которое функционально отлично; далее, протослав. suesrēno-, соответствующее протобалт. диал. suesrino-, и пралатинскому suesrīno-; bhrātriā, общее для протославянского и для греческого. Замечательный расцвет характеризует такую инновацию, как словообразовательная модель с формантом -io / -, несомненно продуктивную на протославянской стадии, о чем говорит выделение этого форманта не только в протослав. диал. та-iа (общее с греч. ματα), bhrātr-iā, ptruu-io-, au-io-, nepti-io-, siour-io-, но и в таком протославянском новообразовании, как mangu-io-. Расцвет модели с формантом -io / -ia, которая сама по себе восходит к более древнему периоду, объясняется более четкой морфологической характеристикой этого суффикса (мужской род—женский род), отсутствующей у более архаичных формантов, представленных к этому времени только в архаизмах. В семантическом отношении модель на -io / -iā представляет несравненно более выгодные возможности индивидуализации, в которой существует к этому времени, по-видимому, внутренняя потребность в системе протославянских терминов родства. Вместе с тем словообразовательную инновацию на -iο / -ιā связывает с архаической моделью на -ter (о которой ниже) такая устойчивая тенденция, как воспроизводство семантической и морфологической моделей в условиях противопоставленных отношений пар терминов[1464]. Морфологическая регуляризация проявляется и во вторичном оформлении названий протослав. gen-ā, snus-ā (первое — из архаической нерегулярной основы, второе — из древней основы на с вероятным первоначальным собирательным значением 'связь').

Совокупность протославянских названий родства покрывается, по-видимому, судя по внешним данным, рядом архаичных производных от более древнего kenə- 'родить'; более широкая общность обозначается как suobho-, местоименного происхождения; территориальный аспект представлен в keim-: koim-ro-. Активным и основным выразителем значения 'родить' является kuel-, судя по внутренним данным, ср. инновации в терминологии частей тела: протослав. kelom- 'лоб', kolen- 'колено', keli-ousti- 'челюсть'; протобалт. keljo- 'колено'. Названия частей тела от и.-е. ĝenə- все в протославянском архаичны. Об активности kuel-, давшего, вероятно, и протославянское название рода, говорит и новообразование — мужской термин kelouoiko-, откуда пра-слав. čelověkъ. Эти же соображения подтверждаются сравнительным распределением производных от ĝena- и kuel- в других индоевропейских диалектах.

Протослав. otiko-, давшее праслав. otьcь, едва ли функционирует как основной термин. Сравнение с внешними данными, а также ряд внутренних моментов — название отцовского дяди ptruuio, особенно архаическое производное в болг. паст(o)рок 'отчим' (pō-pətor-) — говорят о том, что основным названием было протослав. pter-, более емкое по семантике, чем праслав. otьcь, современное рус. отец.

Этому состоянию предшествует стадия III:

pəter — māter / sūnus — dhughəter / bhrāter — suesor / pətruuo- — auio- (ayo-) / neptiio- / man-, pot-, uiro- — guen- (gun-) / suekro- — suekru-I snuso-; ĝenəto- / daiuer, ĝelō(u)s, siour-, enəter- (jenəter).

Это состояние тоже характеризуется четко выраженным проведением принципа морфологической регуляризации, однако распространение более пригодного для дифференциации мужских и женских названий форманта -io / - гораздо ýже, чем на стадии IV, сама дифференциация двух одушевленных родов выражена слабо и непоследовательно, причем явно сказываются трудности преодолевания более древнего состояния. Функционирует главным образом основной морфологический выразитель противопоставления парных названий — элемент -(t)er, генетически восходящий к более древней эпохе. В древнейшей, по-видимому, паре этот элемент вторично обобщен обоими членами пары (pəter — māter), судя по возможности иного оформления одного из членов этой пары (ma-ia). Формант -(t)er функционирует как более или менее продуктивное средство морфологической регуляризации и формализации противопоставленности членов пары. Вместе с тем вполне очевидна характеристика этого форманта, послужившая причиной утраты им продуктивности на рассматривавшихся ранее последующих стадиях развития терминологии родственных отношений, когда в свою очередь продуктивным стал формант -io- / -iā. Эта характеристика, носящая на себе печать глубокого архаизма, заключалась в том, что показатель -(t)er не выражал противоположения одного одушевленного рода другому (в отличие от более позднего -io- / -iā) и генетически восходил к эпохе до дифференциации мужского и женского рода. Здесь можно упомянуть полезное наблюдение о функциональном и формальном сходстве имен на -ter со словами среднего рода (ср. отсутствие форм именительного падежа на -s у имен на -ter в индоевропейском[1465]).

Возвращаясь опять к взаимоотношениям названий родства на Ш стадии, отметим, что ряд привычных для нас звеньев родственной терминологии не заполнен, характеризуется архаическим отсутствием специальных терминов. Морфемы, которые позже выступят в функции этих последних, существуют пока в ранге второстепенных названий наряду с основными, которые в условиях отсутствия ряда позднейших противопоставлений характеризуются большим семантическим наполнением, обозначают целые классы отношений. Так, положительно нельзя проследить древних названий деда, бабки, эта пара противопоставлений отсутствует, а сами отношения, как и отношения дядьев и теток, укладываются в более общее противопоставление типа 'старший мужчина' — 'старшая женщина'. В связи со сказанным выше отсутствуют обозначения внука. Словообразовательно-этимологические связи, очевидные для ряда названий, позволяют предполагать у последних характер новообразований, так что в принципе следует считаться с возможностью еще целого ряда «пустых мест» с точки зрения современной системы: ср. и.-е. *snusos 'сноха, жена сына' в ряде индоевропейских диалектов при полном отсутствии в протобалтийском, где, например, лит. marti 'сноха, невестка' < mar-tia < и.-е. mer- / mor- 'молодое существо, девушка', т. е. вскрывается практическое тождество с рядом внесистемных (относительно терминологии родства) обозначений молодого, маленького существа. Ср. также прозрачный производный характер snusos < sneu- 'связывать'.

На этой стадии, а также, видимо, и раньше основным термином для 'родить' является ĝerə-, а kuel- на этой древней стадии ведет себя как иной, технический термин — 'вертеть', ср. архаизм kolo / koles- (праславянская основа на согласный), лит. kaklas (kal-kl-as)'шея'. Подавляющая масса названий частей тела образована от ĝenə, от него же образовано древнее ĝenəs-'род'. Само ĝепə- характеризуется довольно широким, синкретическим значением, вмещающим в себя и позднейшее узкое ĝепə- I 'родить' и вторичное ĝепə- II 'знать'. Последнее подтверждается, как уже писалось ранее (Терм. род. С. 156—157), внутренними данными ряда индоевропейских диалектов; ср. контекст типа «знаю человека». Что касается понимания термина контекст, целесообразно предпринять некоторые уточнения, вызванные значительной экспансией и фактической расплывчатостью употребления этого термина. Понятие контекста весьма существенно для лексикологических дисциплин, судя по тому, что именно в последних оно приобретает новые автономные оттенки; ср. топонимический контекст, иными словами «совокупность топонимов (и гидронимов), характерная для данной территории». В конце концов и то, что не совсем точно определяется как словесный контекст (в работах по семантике и исследованиях лексико-семантических полей и систем), в действительности более подходит под описательное определение как совокупность взаиморазличия и противопоставления слов одной системы, или поля. Для интересующей нас в настоящей статье проблематики удобнее , более строгое понятие контекста как совокупности реального употребления слов, т. е. примерно такое, как его понимает Э. Бенвенист в своей известной статье о семантических проблемах реконструкции[1466]. В данном случае контекст — это элементарное фразовое сочетание, как правило, «глагол + управляемое имя». Особенно поучительно исследование такого контекста для понимания эволюции употребления глагола, поэтому контекст — важный ресурс для новых, обоснованных глагольных этимологий, хотя, впрочем, и не только глагольных. Описанный контекст также допускает выделение архаистических и вторичных моментов словоупотребления. Так, к числу архаизмов было отнесено словоупотребление нем. kenne den Menschen (а не weiss..!), греч. γιγνώσκω τόν άνδρα (а не οίδα..!). То, что мы заговорили об эвристических возможностях, вытекающих из анализа контекста, об этимологии, отвлекшись от преимущественного аспекта одновременности, избранного нами здесь, может быть использовано как признак того, что мы вступили в область проблематики поля. Это морфосемантическое поле глагола ĝепə-.

II стадия: pa-ter — та- / sūnus — dhugha- / suesbhrā-.

Обозначение родственных отношений носит еще более обобщенный, классифицирующий характер. Число системообразующих терминов, по-видимому, невелико. Морфемы, которым в будущем предстоит умножить число противопоставленных терминов и системообразующих названий, существуют в лучшем случае на положении второстепенных названий, а не в качестве терминов. Таковы man-, uiro-, которые лишь характеризуют качества мужчины и еще не включены в термины родства. Противопоставление sūnus — dhugha-, реквизированное из ряда обозначений физиологических свойств и возрастного различия, носит самый начальный характер. Основа sues- (откуда затем suesor и куда примыкают позже suekro-, suekrū-) еще может быть охарактеризована как употребимая с широким значением 'свой, родной', возможно, 'не подлежащий кровосмесительству'. Вместе с более молодым, по-видимому, bhrā- эта генетически местоименная основа дала одну из древнейших пар противопоставленных терминов. Основа позднейшего и.-е. bhrāter может быть определена как «первичная вокабула». «Первичная вокабула» (vocable primaire) введена в лингвистический обиход Бенвенистом[1467] и обозначает слова, ограниченные одним языком или одной группой родственных языков, а также не поддающиеся анализу, не сводимые к более простому полнозначному элементу этого же периода языка или его предшествующего периода. Первичных вокабул, как отмечает Бенвенист, много в наиболее древних сферах индоевропейского словаря, таких, как термины родства, названия частей тела (названия языка, селезенки, последнее — с неуточненной формой). Другая группа «первичных вокабул» — это слова с установимой формой, но с явной аномалией структуры. Не следует думать, что приведенная выше весьма широкая характеристика целиком приложима к основе и.-е. bhrāter. Последнее послужило до известной степени лишь поводом для того, чтобы обратить внимание на плодотворное понятие «первичной вокабулы».

Пара терминов 'старший мужчина' — 'старшая женщина' имеет на II стадии вид pa-ter — тā-. Эта реконструкция имеет в виду начальный характер формализации противопоставления с помощью продуктивного с определенного времени форманта -ter. Некоторые фонетические моменты истории позднейших pəter — māter позволяют признать первичность такого оформления за pa-ter. Важно отметить, что различие мужского — женского рода на этой стадии еще не актуально и не выражено. Последняя черта в целом может быть признана как архаизм уже для этого раннего периода, связывающий его с еще более древним пластом. Вместе с тем эта стадия характеризовалась и новообразованиями, важнейшим из которых является pa-ter, а также, возможно, некоторые другие, построенные по тому же принципу. Намечается последовательное проведение аффиксации, характерной отныне для основных, системообразующих обозначений родства.

Наконец, I, древнейшая реконструируемая стадия развития системы родственных обозначений. Число установимых противопоставлений минимально. С уверенностью можно говорить в этом плане лишь о ра- 'старший мужчина рода' (возможно, наряду с atta-, tata-, tet-, an-, nan-) — ma 'старшая женщина рода' (возможно, наряду с ап(па)). Принципиальное отличие I стадии, которое позволяет противопоставить ее всему позднейшему развитию терминологии родства, — это архаический способ словообразования — удвоение. Вся дальнейшая эволюция родственных обозначений в соответствии с духом индоевропейского морфологического развития в целом состоит в проведении морфологической регуляризации и аффиксации. Вместе с тем, подобно тому как новейшие исследования в области индоевропейской морфологии делают возможным снятие позднейших наслоений и парадигматической регуляризации с примитивной индоевропейской системы склонения с минимальным числом противопоставимых пар, точно так же возможности внешней и внутренней реконструкции в исключительно благоприятных условиях такой древнейшей лексической системы, как терминология родства, позволяют доходить в реконструкции до стадий, глубоко отличных качественно и архаичных по немногочисленности элементов и принципам их образования.

Я позволю себе еще задержаться на сравнении с реконструкцией в области морфологии и напомню соответствующее место в докладе В. В. Иванова на дискуссии 1957 г. о синхронии и диахронии: «Число единиц, которое можно обоснованно реконструировать для древнейшего (дофлективного) периода развития индоевропейского праязыка, сравнительно невелико (...) Чем дальше мы проникаем в глубь дописьменной истории языка, тем меньшее число элементов реконструируется и тем более обобщенной должна быть их характеристика. Но при этом сохраняется возможность реконструкции отношений между элементами»[1468]. Вместе с тем, как справедливо указывается в названном докладе, «наибольшую трудность представляет правильное определение того, какие элементы могут быть сведены к одной хронологической плоскости»[1469].

На I, древнейшей реконструируемой стадии развития терминов родства формальное выражение противопоставления отсутствует. В качестве современного этому состоянию следует допустить мощное проявление классификаторского принципа обозначения родства, синкретический характер терминов. Никаких оснований для постулирования примата мужского начала реконструкция системы родства не дает. Как недооцениваемый резерв внутренней реконструкции древнейшего состояния терминов родства могут быть использованы имеющиеся в каждом языке и консервируемые в благоприятных условиях так называемой «детской речи» названия вроде папа, мама, тетя. Тезис об архаичности этих последних обладает лишь кажущейся парадоксальностью. Справедливость его была доказана выше (см. содержание настоящей статьи). Далее подчеркнем то обстоятельство, что новообразования типа pəter пользовались в разных индоевропейских диалектах неодинаковым успехом. Так, древние индоевропейские языки Малой Азии оказались совершенно незатронутыми этой инновацией, и характерный для них тип родственных обозначений (atta-, anna-, tata-, papa-) представляет веское внешнее доказательство архаичности наших так называемых «детских слов». Образования pəter, по-видимому, никогда не знал также балтийский. И опять-таки мы видим, что подобно тому, как архаическая простота системы глагольных форм в хеттском позволяет «значительно сократить список мнимых утрат праславянско-го глагола»[1470], простота и общий облик засвидетельствованных в письменности названий родства хеттского и близких ему архаических малоазиатских языков делают возможной иную характеристику «пустых мест» в системе славянской и особенно — балтийской терминологии родства, позволяя констатировать в таких случаях для последних диалектное сохранение первоначальной простоты, вторично усложненной в большинстве других индоевропейских диалектов.

Такая тематическая группа словаря, как названия домашних животных, уже не может равняться с терминами родства по четкости взаимосвязей и эволюции элементов. Сама взаимосвязь названий уже менее соответствует понятию системы, противопоставления не пронизывают всю совокупность названий, которая, при наличии ряда общих семантико-морфологических черт, распадается на несколько более или менее замкнутых групп и семантических полей с отличающим их воспроизводством семантических моделей.

Наряду с сохранением архаизмов большое место занимают новообразования.

 

Русский (современный)

 

собака ------------------------------- пес

 

кобель ------------------------------------------------ сука

щенок

 

Праславянский

pьsъ — ščenę

 

Характер поздней инновации отдельных славянских языков носит выдвижение термина для суки и в целом вышеупомянутое трехчленное отношение: мужской термин — женский термин — название молодого животного. Для праславянского реально восстановимо более простое, двухчленное противопоставление pьsъ — ščenę, при неактуальности женского термина. Но на этой и особенно на предшествующих стадиях обнаруживает себя как инновация слово pьsъ, о чем говорят, главным образом, внешние данные (< и.-е. piko- 'пестрый'). Преемственные связи славянской терминологии собаки с и.-е. kuon-, по-видимому, отсутствуют. С другой стороны, инновации в этой небольшой системе отличаются стойким, однородным характером: постоянно воспроизводится семантическая модель «название по масти»; ср. такие разнородные этимологически слова, как рьsъ, хъrtъ> кобель (Дом. жив. С. 20 и след.). Значительным семантико-морфологическим компонентом, правда, главным образом, среди поздних, второстепенных названий, оказываются ономатопоэтические (сюда относятся многочисленные с основой kut- / kuč-/ kuc-, праслав. vyžьlъ и др.).

 

Периферийные реликты говядина говяжий диал. (блр.) гавяда Крупный рогатый скот 6ык, вол ----------------------------- корова теленок

 

Фактическое отсутствие общего названия животного в современном русском, восполняемое искусственным словосочетанием крупный рогатый скот, следует расценивать как утрату. Внутренние данные (говядина)и сравнение с другими языками позволяют восстанавливать, наряду со второстепенными возрастными названиями, основные отношения в праславянском:

 

govędo

bykъ, vol --------------------------------- korva

telę

 

Собирательное значение праслав. govędo допустимо выделить как семантическую инновацию, которой предшествовало значение, близкое другим индоевропейским родственным формам, продолжающим guou- 'бык, корова' без четкой дифференциации. Праславянскую инновацию можно видеть и в словах bykъ, vol, занявших место guou-, что привело ко взаимному ограничению функций и противопоставлению. Однако не исконно и более древнее (протославянское) трехчленное противопоставление:

 

govędo

 

guou --------------------------------------- korva

telę

 

Реконструкция на основе показаний этимологии говорит об отсутствии у guou- в древности четкого полового значения. Резко очерченный семантически термин молочного хозяйства koruā, без признаков эволюции значения внутри славянского, представляется инновацией путем заимствования (Дом. жив. С. 40—41). Наиболее древним и здесь является двухчленное противопоставление guou- — telen- (при второстепенных названиях разновидностей молодого животного от основ pors-, port-, jun-).

 

лошадь

 

конь, жеребец --------------------------- кобыла

жеребенок

 

Эти отношения восходят к праславянским:

 

konь

 

konь --------------------------------------- kobyla

žerbę

 

Трудность представляет характеристика всех названий взрослого животного: konь, kobyla. Праслав. konь может считаться первоначальным названием самца, жеребца, вторично обобщаемым в роли общего названия, которое практически отсутствует в языке. И konь и kobyla — праславянские инновации, причем для последнего допустимо принимать заимствование. Возможности внутренней реконструкции скудны, определенный интерес представляют контекстные различия, заставляющие отграничивать konь от komonь, слова различных сфер употребления и разного этимологического происхождения. Несомненными индоевропейскими соответствиями располагает лишь название молодой особи праслав. žerbę. Преемственная связь с индоевропейской номенклатурой у названия взрослого животного была нарушена, видимо, в результате семантико-морфологического сдвига, который привел к выработке четко противопоставленных мужского и женского терминов. Следовательно, после нарушения парного противопоставления названий взрослого и молодого животного (древнейший тип): ekuoguerbh- → Ø— žerben-, освободившееся место (Ø) одного из членов противопоставления заняли новые термины.

 

свинья

 

кабан, боров ---------------------------------------- свинья

поросенок

 

Внутренние данные говорят о вторичности образования с формантом -ьja, ср. прилагательное свиной. Вместе с тем вторичный формант придал слову вид и функции преимущественно женского термина. При древности специального узкого термина для кастрированного животного (боров и родственные) передвижение старого общею термина для животного в разряд женских образований высвободило место для мужского названия. Все названия, заполнявшие это свободное место, являются новообразованиями, различными по происхождению. Среди них есть заимствования (кабан), новообразования и перемещенные слова (kъrnorzь, nerězьcь, veprь, основы kъrm- и kъl- и др.). Новообразования в функции общего названия региональны (сло-вац. ošípaná 'свинья', словен. ščetinec 'свинья'). Древнее противопоставление названий suīno- — boruo- для взрослых особей опять-таки вторично и носит более поздний характер в сравнении с древнейшей парой праслав. svinъ — porsę < и.-е. suīnoporko- 'взрослая свинья'— 'детеныш свиньи'.

 

овца

 

баран -------------------------------------- овца

ягненок

 

Распределение терминов для овцы в известном приближении напоминает взаимоотношения, только что рассмотренные выше. Это относится и к современному характеру связи названий, например в русском, который берется тут, как и в других случаях у нас, за отправной пункт для реконструкции; это также относится и к характеру и направлению сдвигов в отношениях между терминами в процессе их истории. Основное название взрослого самца в русском и некоторых друтх славянских (баран и родственные) заимствовано. Основным средством реконструкции более древних состояний является сравнение с внешними данными. В итоге получаем для праславянского:

 

оvьca

 

ovьnь ------------------------------------- ovьca

jagnę

 

Снятие вторичных проявлений экспансии образования с суффиксом приводит нас к более древнему, так сказать, протославянскому состоянию:

 

 

ovis

 

ovĭ-nos ----------------------------------------- ovĭ-ka

agno-s

 

Это последнее поучительно сравнить с соотношением названий взрослого животного в балтийском:

 

avis

 

avĭ-nas --------------------------------- avis

 

Все перераспределения в терминологии для взрослых животных, осуществляющиеся либо использованием продуктивных в праславянском словообразовательных моделей, либо путем заимствования иноязычных слов, могут быть сняты как вторичные. Мотивировку перераспределения названий взрослых (мужской и женской) особей нужно искать в тенденции к установлению новых четких терминологических отношений в плане морфологически выраженной родо-половой дифференциации. Остается древнейшая пара противопоставленных терминов ovis 'взрослая овца, баран' — agno- 'детеныш овцы'.

Современное отношение названий для козы:

 

коза

 

козел -------------------------------------- коза

козленок

 

— явно вторично, судя по красноречивому отсутствию супплетивности. Хотя их можно проецировать в праславянский период:

 

koza

kozьlь-------------------------------------- koza

kozьlę

 

— наличие инновации здесь несомненно. Некоторые резервы реконструкции, выявляемые этимологией, позволяют выявить элементы старого состава: azь, ži- (< и.-е. gheid-, ghaid-). Засвидетельствованная система отношений названий этого животного в славянском представляет собой единственный случай в старой терминологии домашних животных, когда древнее противопоставление взрослого и молодого животного утрачено, уступило место поздним выравниваниям. В остальном это простейшее противопоставление проводится абсолютно и организует группу названий домашних животных по единому системному признаку, который в ряде случаев старше самого одомашнения: rьsъščenę; gov- — telę; konь — žerbę; svinъ porsę; ov- — agnę. Сам тип противопоставления взрослое животное — молодое животное архаичен и весьма устойчив. Замечательной устойчивостью обладает его второй компонент — название молодое животное. Эти названия в славянском характеризуются непрерывной преемственной связью с соответствующими морфемами дославянских периодов. Показателем стабильности основных названий молодых животных служит полное отсутствие среди них иноязычных заимствований. Первый член противопоставления, напротив, рано обнаружил тенденцию к делению и внутреннему перераспределению, реквизировавшему продуктивные словообразовательные модели или удобные иноязычные обозначения.

Наконец, такая интересная с различных точек зрения тематическая группа словаря, как названия каш, представляет собой типичный незамкнутый континуум, для которого вопрос о противопоставленных отношениях, точно так же, как и об организации по общему структурному признаку, не может ставиться. Проверка с различных сторон показала, что здесь мы имеем дело с тремя основными группами названий, которые были первоначально выделены по внелингвистическим признакам. Однако это разделение в общем совпало и с лингвистической характеристикой и с возможными хронологическими наблюдениями на основании последней, а следовательно, оно представляет интерес и для вопроса реконструкции в этом отделе словаря. Ограничив исходный материал в интересах цельности изложения только русскими названиями, получаем: 1. Каши из немолотых и нетолченых зерен: каша, гуща, пшённая (каша), ягла, кулеш, кандёр. 2. Каши из толченых зерен: толокно, кисель, круп(е)ник, манная (каша), зобанец. 3. Каши из молотых зерен, муки: гамула, мудра, лемешка, жур, мамалыга, поливка, саламата, кулага, тюря, тетеря, веренина, заварушка, завара, разварка, пустовора, ерлы, моня, путря, тесто, мыльцы, абилиха, сыроежа, луда, дежень, дежня, поспа, заспинка, штейница, драчона, калина, рули, мурцовка, затерка, притирка, тертая (каша), крутень, муковня, мучница, солодуха, кваша, квашенина, кач, повалиха и некоторые другие.

В известном смысле замкнутыми являются две первые группы, которые вместе с тем объединяют преимущественно старые названия, с архаичным словообразованием и фактами, не ясными в этимологическом отношении. Отглагольные образования здесь исключительно суффиксальны. Некоторые из них обнаруживают архаические особенности образований от нетематических глагольных основ, как, например, pьšeno, предполагающее исходное рьх-en- от *pьs-ti при более поздних тематизированных отношениях рьх-а-nъ: рьх-a-ti. Ряд образований характеризует непродуктивность словообразовательных моделей, а также первичная номинация. Заимствования не существенны. Как праславянские могут быть реконструированы kaša, gostja, pьšenjagъl-, tolkъno, kyselь, krup(ьn)-, manьnа, zoban-. Правда, и здесь реконструкция группы словаря не идет глубже праславянского (в лучшем случае). Третья группа — классический пример незамкнутой совокупности, число элементов которой может расти до бесконечности. Подавляющее большинство названий — образования поздней продуктивности, с наличием поздних деривационных признаков; отглагольно-префиксальные образования продуктивных и сейчас моделей, кроме того, значительное содержание метонимичных образований, наконец, эфемерных и иноязычных элементов. В этом смысле вся эта группа противостоит двум другим, названным выше. Праславянский слой, также присутствующий здесь, количественно невелик, кроме того, ряд реконструируемых элементов этого слоя уже выпадает из семантической сферы «мучная каша»: polivъka, var-/ vъrěn-, těsto, obil-, děžьnь, děžьna, sъp-, sъt-, tьr(t)-, mok-, soldu-, kvaša.

________

 



 





ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие ко второму изданию (Г.А.Богатова-Трубачева)

Введение

Глава I. Термины кровного родства

Глава II. Термины свойственного родства

Глава III. Названия, примыкающие к терминологии родства; некоторыедревнейшие термины общественного строя

Несколько заключительных замечаний по словообразованию

Указатель форм, объяснение которых помещено в тексте

Литература

Список условных сокращений

Дополнения ко второму изданию

Рецензия на книгу: О. Szemerenyi. Studies in the kinship terminology of the Indo-European languages with special reference to Indian, Iranian, Greek and Latin

К вопросу о реконструкции различных систем лексики

________

 


[1] Топоров В. И. Слово о Трубачеве // История и культура славян в зеркале языка: славянская лексикография. Международная конференции. III чтения памяти О. Н. Трубачева из цикла «Славяне: язык, история». 21—25 октября 2005. Тезисы докладов и выступлений. М., 2005. С. 3.

[2] Там же. С3.

[3] Топоров В.Н. Цит. соч. С. 3.

[4] Там же. С.6.

[5] О. Schradev. Sprachvergleichung und Urgeschichte, 3. Aufl. Jene, 1906—1907; его же. Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, 1. Aufl. Strassburg, 1901; его же. Die Indogermanen, ряд изданий (русский перевод О. Шрадер. Индоевропейцы. СПб.,1911. Иэд. 2. М: УРСС, 2003).

[6] О. Schrader. Reallexikon, стр. XXXII.

[7] Тем же

[8] Тем же, стр. 347, 564—566.

[9] S. Feist. Die Indogermanen und Germanen. 3. Aufl. HeJle, 1924, стр. 100—101.

[10] Е. Hermann. Einige Baobachtungen an den indogermanischen Verwandtschafts-namen. — IF, Bd, 53, 1935, стр. 100—101.

[11] H.Hirt,H.Arntz. Die Hauptprobleme der indogermanischen Sprechwissenschaft. Halle, 1939, стр. 30.

[12] G.Dumézil. Séries etymologiques arméniennes. — BSL, t. 41, 1940, стр. 68—69.

[13] J. Benigny. Die Namen der Eltern im Indoiranischen und im Gotischen.— KZ, Bd. 48, 1918, стр. 235—236.

[14] W. Кrause. Die Wortstcllung in den zweigliedrigen Wortverbindungen.— KZ, Bd. 50, 1922, стр. 103.

[15] Там же, стр. 104.

[16] „Ergänzungshefte zur KZ“, 1926, № 4.

[17] W. Кrausе. Die Frau in der Sprache der altislandischen Familiengeschichten, стр. 7.

[18] С. D. Buck. A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indoeuropean Languages. Chicago, 1949, стр. 93; H. Galton.— „Zschr. f. Ethnologie“, Bd. 82, 1957, стр. 121.

[19] Cp. L. Niederle. Rukovet' slovanskych starozitnosti. Praha, 1953, стр.308—309.

[20] L. J. Кгusina-Cerny. Spolecensky puvod zobrazovani vicehlavych bozstev. „Československa ethnografie“, 1955, № 1. Предварительные соображения см. его же. — Three New Circular Alabaster Idols from Kültepe.— АО, vol







Сейчас читают про: