Глава XXIV. Приз для Сулеймана

Просперо Адорно лежал посреди палубы у сломанной грот-мачты. Он лежал на боку, руки его были стянуты за спиной кнутом из воловьей шкуры. Пятеро товарищей тоже были тут, связанные таким же образом. Феруццио, которому разбили голову, в полубессознательном состоянии то и дело тихо стонал от боли. Ему достало глупости оказать сопротивление, и мусульманская дубина прошлась по нему. Трое из четверых оставшихся в целости спали, сморенные усталостью. Смуглые корсары в тюрбанах, болтая и смеясь, кружком сидели рядом с ними.

Медленные шаркающие шаги на палубе приближались. Вскоре вздернутый носок турецкой туфли грубо ткнул Просперо в бок. Он узнал омерзительного толстяка Синана.

— С возвращением, синьор Просперо! — издевательски произнес евнух.

— Не думал я, что свидимся так скоро. Драгут-реис обрадуется. Он захочет узнать о Якубе-бен-Изаре и о выкупе, за которым тот был послан. А пока я кое о чем спрошу. Расскажи-ка, что тебе известно об Андреа Дориа.

— На это я могу ответить одним словом — ничего.

— Ну, тут ты врешь, как и следовало ожидать. Доказать это? Во-первых, ты знаешь его племянницу…

Просперо заморгал, приходя в себя.

— Да, это так. И я знаю еще кое-кого из его семейства. Но тебя интересует, где он. Мне известно лишь, что он болтается по морю, охотясь за вами. Вы сами знаете не меньше моего.

Синан осклабился, отчего стал еще более омерзительным. В его писклявом голосе зазвучали елейные нотки.

— Не кажется ли тебе, что горящие лучины между пальцами освежат твою память?

— Ты зря теряешь время. Я ничего не могу тебе сказать. Но могу дать совет, если ты выслушаешь меня.

— Совет мне?

— Как оградить себя от гнева Дориа, когда ты попадешь в его руки…

— Давай рассказывай.

— У тебя есть бесценный заложник в лице адмиральской племянницы. От твоего обхождения с ней зависит твоя судьба. Если ты удовольствуешься ролью ее спасителя, Дориа будет милосердным к тебе. Но если ей будет нанесен ущерб, тебе это дорого обойдется. Дориа не брезгует вашими варварскими методами. Ты, наверное, слышал, как ваши турки живьем содрали кожу с венецианца Брагадина. Подобная участь может ждать и тебя. Интересно, как ты будешь выглядеть, Синан, если с тобой поступят таким же образом.

Маленькие глазки Синана гневно заблестели.

— Ты думаешь, я дрожу, услышав имя Дориа? — Его голос звучал презрительно. — Пусть сперва схватит меня. А это чудо ему так и не удалось совершить за долгие годы.

— Судьба никогда не благоприятствовала ему так, как сейчас. Ты в море один. А паруса Дориа могут появиться на горизонте в любую минуту.

Евнух с силой пнул ногой Просперо. Его грузное тело угрожающе нависло над пленником.

— Пусть появляются. Увидишь, что будет тогда. Погоди.

— Я и жду. Но если ты замешкаешься с выражением почтения племяннице Дориа, то упустишь время. Синан злобно взглянул на него.

— Откуда ему знать, что она была у меня в плену? И за что ему мстить мне, если он не будет знать этого? В любом случае, Аллах свидетель, я не боюсь.

Однако Просперо почувствовал, что Синан, никогда не рисковавший без особой надобности, обеспокоен. Он рассмеялся и сел, оперевшись спиной об основание мачты.

— Есть ли в тебе хоть что-то, кроме жира и воздуха? Разве в твоем слоновьем теле нет мозгов? Неужели ты не понял, что монна Джованна Мария Дориа является заложницей в твоих руках, и ты должен сделать все, чтобы у нее не было причин жаловаться на тебя? Настанет час…

Синан злобно пнул Просперо в ребра.

— Да вырвет Аллах твой гадкий язык! Этот час еще не настал.

Синан еще раз ударил Просперо, выругался по-арабски и пошел прочь. Просперо немного успокоился: теперь Джанна, по крайней мере, будет в безопасности. Пусть даже только в силу того, что он показал их пленителю, как ее можно использовать в случае столкновения (вполне возможного) с флотом императора. Просперо молил Бога, чтобы это случилось, хотя лично для него встреча Синана с Дориа могла означать гибель.

Когда галера изменила курс, Просперо догадался, что Синан боится оставаться в этом районе. Изар сообщил, что они направляются в пролив Бонифачо. Но теперь судно шло на юг, с подветренной стороны острова Сардиния, контуры которого смутно вырисовывались впереди. Северо-западный ветер сменился северным, и волнение сразу стихло. Большой черный треугольник паруса развевался на ветру, галера неслась вперед, а уставшие рабы спали на скамьях, как убитые.

Наступило утро, солнце все выше поднималось в безоблачном небе, жара усиливалась. Веселый Изар пришел навестить пленников. Его сопровождали три матроса и негр из Сузы — почти обнаженный, он тащил баклагу воды и деревянный поднос с финиками и сладостями. Пленникам развязали запястья и поставили перед ними скудную еду. Изар учтиво сообщил им, что теперь они могут свободно разгуливать по баку, и так же учтиво добавил, что за малейшее злоупотребление свободой их сбросят в море.

Решение присоединиться к флоту, с которым его разлучил шторм, Синан принял, изрядно поломав голову. Логика не изменяла ему даже в самые тяжелые мгновения. Дориа, насколько ему было известно, должен находиться где-то вблизи северного побережья Сицилии. Как раз туда-то и могло снести Драгута. Но едва ли буря увлекла его на четыреста миль прочь. Как раз столько и было до Сицилии. И сам по себе шторм, от которого пытался укрыться Дориа, скорее всего, помешал встрече Драгута с императорским флотом далеко в открытом море. Чтобы наверстать потерянное в результате дрейфа, этим утром Драгут будет вынужден идти проливом Бонифачо. И почти наверняка он направится прямиком на юг в Триполи, к месту назначения.

Синану ничего не оставалось, как плыть своим собственным курсом. Ветер, менявшийся на северный, был попутным, и вскоре галера делала около четырех лье в час.

На другой день после полудня впередсмотрящий увидел прямо по курсу землю, а чуть позже сообщил о кораблях на южном горизонте. Сосчитав паруса, Синан убедился, что это флот Драгута, и галера продолжала идти выбранным курсом.

Той ночью они бросили якорь в бухте у мыса Бона. С восходом солнца, после молитвы на корме, судно вновь вышло в море. Попутный ветер стих, но гребцы хорошо отдохнули, набрались сил, и весла весело скрипели в уключинах. Рабы делали двадцать четыре гребка в минуту, потому что Синан спешил.

До полудня оставалось часа два, когда они проходили между Пантелларией и тунисским берегом. В этот миг из-за южной оконечности зеленого острова появился красный галеас. На его грот-мачте реял красно-белый флаг с голубым полумесяцем. Это был флагманский корабль Драгута. Синан направился к флагману.

Не успел Синан бросить якорь в небольшой естественной гавани на южной стороне Пантелларии, где укрылся флот, как Драгут ступил на борт его галеры и взобрался на корму, где его поджидал евнух.

Анатолиец был одет в пышный зеленый атласный кафтан, который ниспадал до колен и был богато украшен золотыми позументами; его высокие сапоги с золотыми кисточками были искусно сработаны в Кордове; гроздь рубинов сияла на белоснежной чалме, которая еще больше оттеняла его смуглое, заросшее щетиной лицо.

Драгут приблизился к своему капитану, негодуя на его нерасторопность, но, выслушав доклад, смирил гнев на милость. Евнух показал ему сундук с сокровищами и нитку жемчуга.

— Все это и людей, которых мы захватили, — сказал он, — ты можешь взять в качестве награды всему флоту. А моей долей пусть будет только женщина, которая плыла на фелюге.

Драгут вытаращил темные глаза. В них заиграли озорные огоньки.

— Женщина! О Аллах! Что же ты с ней будешь делать? Неужели она так прекрасна, что совершила чудо, сделав тебя вновь мужчиной?

Евнух презрительно скривил губы. Ему не нравились такие вольности, а Драгут не стеснялся в выражениях. По мнению Синана, это были плоские шутки. Но он невозмутимо ответил:

— Ее красота достойна гарема нашего мусульманского владыки. Она ему понравится. Хочу предложить ее в качестве подарка великому Сулейману.

Драгут ухмыльнулся. Евнух поднял пухлые ладони.

— Я не пойду к Светлейшему с пустыми руками. Мне повезло, я нашел чудесный дар. Поэтому забирай людей и все остальное, а мне оставь эту райскую деву.

— Нет-нет, погоди. Если это ключ к сердцу султана, то почему ты можешь пользоваться им, а я нет?

Синан снова скривил губы.

— Разве получить такой дар из твоих рук так же приятно, как из моих? — весело спросил он. Драгут понял и рассмеялся.

— Возможно, и нет. Благодари Аллаха. Пусть будет по-твоему. Но дай мне хоть взглянуть на эту жемчужину, предназначенную для султана.

Синан запротестовал: мол, мужской взгляд может осквернить лик, который должен украсить гарем султана. Но Драгут не принял возражений, и монна Джанна была вынуждена, преодолев отвращение, подняться через люк из своей каюты.

Когда она предстала перед Драгутом с высоко поднятой головой и презрительно-отрешенным выражением лица, тот долго рассматривал ее, затаив дыхание. Его воспламенившийся взор встревожил Синана, знавшего о похоти анатолийца. Наконец Драгут сказал:

— Мой капитан сообщил мне, что ему посчастливилось оказать вам помощь.

— Помощь не была необходима, и спасения не требовалось. Но все равно вам за это заплатят. Даю слово. Слово племянницы адмирала Дориа.

Этим заявлением она надеялась обескуражить Драгута и, казалось, преуспела в этом. Несколько секунд он рассматривал ее жадным взглядом, потом приглушенно засмеялся.

— Слава Аллаху! — Он наклонился к Синану. — Высокое положение придаст ей особую пикантность в глазах Сулеймана. А ты, жирный хитрец, ничего не сказал об этом! Ну, а кто же люди, которые были с ней?

Услышав имя Просперо, Драгут несказанно удивился и развеселился. К огромному облегчению Синана, он тотчас утратил интерес к женщине и зашагал по палубе в сторону пленников, бросив свою свиту.

На матросов Просперо, сгрудившихся возле камбуза, он едва взглянул и удостоил вниманием лишь самого Просперо. Глаза Драгута смеялись, но смеялись зло и угрожающе.

— Слава Аллаху, вновь предавшему вас в мои руки, синьор Просперо. Мы ведь договорились о выкупе и заложнике, который должен был быть мне возвращен, не так ли?

— Не думаешь же ты, что я сознательно нарушил слово, — с достоинством ответил Просперо. — Обстоятельства не благоприятствовали мне. Но теперь ты можешь взять свое золото, синьор Драгут. Оно в моем сундуке, который забрал Синан.

— Аллах наделил тебя сообразительностью, синьор Просперо. — Драгут громко рассмеялся. — Ты хочешь заплатить выкуп из денег, взятых как военный трофей. А все, что сверх суммы, ты наверняка потребуешь вернуть обратно!

— Более того, я потребую и фелюгу, и своих слуг. А за все это можешь забрать себе мой сундук.

Продолжая смеяться, Драгут погладил свою раздвоенную бороду.

— Есть же еще женщина. Удивляюсь, почему ты не требуешь и ее.

— Я требую. Это само собой разумеется.

— Ха! Само собой? Тогда знай: Синану повезло. И повезло больше, чем Хайр-эд-Дину при Фувди, когда он пытался захватить для гарема султана леди Джулию. Она была бы лакомым кусочком, усладой очей и сердца Сулеймана, но готов поклясться, что эта женщина еще прекраснее. Возложить такой дар к ногам владыки всех правоверных — большая честь для Синана.

Просперо побледнел так, что даже губы его стали белыми.

— Но, Драгут, она же… — он осекся, радуясь неожиданно осенившей его мысли. К тому же это будет не совсем ложь. И может возыметь действие. — Она моя жена, Драгут. Мы обручены!

— Вот как? Какая жалость, право! Девственница, конечно, была бы ценнее для нашего великого господина. Но ее краса возместит этот изъян.

Ужас обуял Просперо. Он позабыл о гордости и начал униженно молить корсара.

— Драгут, когда ты был моим пленником, я обошелся с тобой милостиво.

— Так же, как и я с тобой, когда ты был у меня в плену. Теперь мы квиты.

— Мы надрывались за одним веслом. Разве общие страдания не связывают нас? Когда-то ты считал, что это так.

— Ты сам все испортил, предав меня.

— Я не предавал. Это единственное, чем я могу похвастать перед тобой. Плату, которая причитается тебе за меня, ты все же получишь. Послушай же, назначь выкуп за нас обоих. Каков бы он ни был, он будет выплачен.

— Ты думаешь, я поверю тебе снова?

— Я не прошу об этом. Мы останемся у тебя, пока не придет выкуп. Но останемся как пленники, которые ждут его. Драгут ухмыльнулся.

— А что, если я назначу десять тысяч дукатов?

— Согласен! — тотчас же с жаром ответил Просперо. Он испытал такое облегчение, что кровь прилила к щекам. — Деньги будут доставлены из Генуи. Средства найдутся. Мои слуги отвезут письма в банк Святого Георгия.

Ухмылка Драгута стала еще шире.

— Но я еще не говорил о десяти тысячах. И о двадцати тоже. Неужели ты думаешь, что я расстанусь с племянницей Андреа Дориа даже за сотню тысяч дукатов? Разве ты забыл, какие у меня счеты к этому старому морскому волку? Слава Аллаху! Может быть, он еще вспомнит об этом, когда узнает, что его племянница живет в гареме Сулеймана. Неверный пес! Возможно, он в конце концов еще пожалеет, что приковал меня к веслу и отдал под плетки своих надсмотрщиков. Пожалеет, когда мысль о племяннице будет терзать его старую грешную душу.

— А как же я? — вскричал Просперо. — Я что, не в счет? Я же сказал тебе, что племянница Дориа — моя жена.

Драгут пожал плечами.

— Откажусь ли я от столь сладостной мести из-за твоих страданий? Я ничем тебе не обязан. Даже будь так — разве не по воле всеведущего и всемилостивейшего Аллаха кару виновных зачастую разделяют и безвинные? Я сочувствую тебе, Просперо, но не настолько, чтобы отказаться от удовольствия вручить султану такой подарок. К тому же все это — затея Синана.

И тогда самообладание покинуло Просперо. Он обрушил на Драгута поток площадной брани, такой, которую понимают и на Западе, и на Востоке.

И все это время Драгут стоял перед ним и смеялся, как дьявол, не обращая внимания на оскорбления. Наконец, когда Просперо поостыл и устыдился своей ярости, которая только позабавила Драгута, тот заговорил:

— Так, так. Слова не ранят. Но ограничься тем, что сказал. Другой на моем месте послал бы тебя на галеры. Да и я так поступлю, если ты снова откроешь рот. Ты перейдешь со своими людьми на борт моего галеаса, где тебе не причинят вреда, если ты будешь благоразумен. И, клянусь Аллахом, ты будешь благоразумен!

Глава XXV. ЛОВУШКА

Лишь один лучик света брезжил в окутавшей Просперо тьме. Коль скоро Джанна предназначалась великому владыке, пленители должны до поры заботливо охранять ее. Ждать, пока они исполнят свои намерения, было мучительно больно, но все же у него оставалась надежда на благополучный исход. Время еще есть, а раз есть время, сохраняется и надежда: ведь возможны всякие случайности.

Когда Драгут осознал мощь тех, кто за ним охотится, и понял, что его уже настигают, он решил, что безопаснее всего будет последовать за Хайр-эд-Дином в Стамбул и присоединиться к флоту султана, опять став под знамена своего старого командира. Но прежде ему, в соответствии с приказом, нужно было дождаться в Джербе прибытия Ярина Сабаха, посланного за подкреплением в Алжир. Иначе отделившиеся от флота галеры подвергнутся серьезной опасности. Кроме того, приведя подкрепления, он станет желанным гостем во дворце правителя.

Подняв якорь в Пантелларии, Драгут неторопливо двинулся на юг мимо своего разоренного гнезда, Мехедии. Считая безумством входить в порт, Драгут все же совершил неосторожность, приблизившись к берегу на полмили. Им руководило понятное желание получше рассмотреть город и оценить ущерб. Горько проклиная неверных свиней, разрушивших его крепость, корсар медленно продвигался вдоль побережья. Торопиться ему было некуда. Вероятность погони в этих водах была невелика, и он мог спокойно дожидаться тут подкреплений, которые, как ему было известно, прибудут самое раннее через несколько недель.

Возглавляемые бригантиной, галеры ползли на юг по неподвижной глади моря, в которой отражалась каждая паутинка. Полный штиль сопровождался страшным зноем. Пройдя мимо островов Сфакс и Каркена, они пересекли обширный залив Габес и наконец вошли в мелкие воды у Джербы — острова гомеровских лотофагов. Галеры осторожно миновали узкий мелководный пролив и оказались в бухте еще до начала отлива. Эта огромная и почти круглая лагуна, двадцать миль в длину и пятнадцать миль в поперечнике, лежала между скалистым берегом материка и зеленой полоской Джербы. Строго говоря, Джерба была островом лишь во время приливов, потому что юго-восточную ее оконечность соединяла с материком полоса топей, где гнездились фламинго. Но и в прилив перешеек Тарик-эль-Джемиль обеспечивал безопасное сообщение между Джербой и побережьем. Поэтому Джерба, по существу, была не островом, а полуостровом.

Пройдя через обширную лагуну, флот Драгута проследовал вдоль побережья Джербы до деревни Хум-Аджим — кучки домов вокруг белокупольной мечети. Некоторые из них были построены из камня, другие

— из самана, скрепленного навозом. Крыши были тростниковыми: на болоте в изобилии рос камыш. Здесь, в этой светлой бухте, обрамленной зарослями тамариска, возле серебристой береговой линии и бросил якорь флот корсаров. Обитатели здешней плодородной равнины воспользовались его приходом, чтобы наладить торговлю. Страна была похожа на сад. Сверкающие верхушки финиковых пальм возвышались над серо-зелеными оливами, инжиром и мушмулой. Берберские женщины, изящные, без паранджей, спускались к воде с ивовыми корзинами на головах, наполненными золотистыми сливами, сочной акациевой фасолью, финиками, арбузами, хлебом, яйцами, курами и прочей снедью. В лодках с высоко вздернутыми форштевнями их ждали мужья. Подплывая к кораблям, торговцы назойливо предлагали свой товар, криками привлекали к себе внимание. Никаких сказочных плодов в этой изобильной стране не было, но корсары радовались и тем заурядным фруктам, которые здесь росли. Спустя несколько дней даже рабы уже объелись ими, позабыв о черствых галетах и бобах, составлявших их обычный дневной рацион.

Драгут был уверен, что в этой лагуне его никто не потревожит до прихода подкрепления. Поэтому он воспользовался случаем и приказал кренговать галеры, по пять штук за раз, и смазывать жиром их кили. В первую очередь расснастили и вывели на мелководье корабли, потрепанные бурей и нуждавшиеся в ремонте. На берегу соорудили кузницу, и рабы приступили к работе. Пять дней прошли спокойно, но на шестой из деревни Хум-эс-Сум, что на северном побережье, прибыл на верблюде гонец. Он сообщил, что в залив Габес с севера вошла огромная армада.

Потрясенный и встревоженный Драгут приказал седлать лошадей и вместе с несколькими офицерами отправился взглянуть на приближающиеся корабли собственными глазами. Когда он увидел их, они были в миле от пролива и уже бросали якорь на мелководье — тридцать шесть галер и галеонов, сопровождаемые бесчисленным множеством вспомогательных и транспортных судов. Некоторые несли красный с золотом испанский флаг, другие — красно-белый генуэзский, но Драгут и без того знал, кто перед ним. Еще на стоянке, когда ему сообщили о приближении флота, корсар понял, что это вовсе не ожидаемое подкрепление, а Дориа, выследивший его на морских путях, на которых следов не остается. Только потом, в более спокойной обстановке, Драгут понял, что, возможно, оставил какие-то следы в Мехедии.

При первом взгляде на неприятеля корсар почувствовал невероятный страх и побледнел так, что этого не смог скрыть даже загар. Не иначе как этим свирепым генуэзцам помогает сам шайтан. Злополучная лагуна, которую он считал безопасным убежищем, превратилась в коварную западню, не имевшую выхода. И неверные знали об этом, иначе они не стали бы бросать якорь здесь, возле единственного прохода, которым могли воспользоваться корсары. Драгут дал волю гневу в присутствии своих офицеров и, размахивая руками, принялся клясть Андреа Дориа, лагуну Джерба и собственную глупость, из-за которой они попали в ловушку. Устав ругаться, он развернул горячего арабского скакуна и бешеным галопом помчался обратно к стоянке, до которой было десять миль.

Возвратившись, Драгут посеял панику. Весть о прибытии Дориа повергла солдат в оцепенение, а двум тысячам христиан всех национальностей, надрывавшихся у Драгута на веслах, внушила надежду.

Но ни для кого эта новость не была столь желанна, как для Просперо. В его жизни, пожалуй, не было более мрачных дней, полных апатии, сводящего с ума отчаяния, вынужденной праздности. Товарищей его увели в рабство на галеас Драгута, но самого Просперо оставили на свободе. Однако эта свобода была не лучше тюрьмы. Драгут отвел ему каюту в трюме, позволил посещать кают-компанию и допустил к своему столу. Несмотря на давние раздоры, он обходился с пленником учтиво, подобающим его рангу образом, а сам тем временем раздумывал, как с ним поступить. Вежливость Драгута оскорбляла Просперо. Он не ходил в кают-компанию, чтобы не встречаться с корсарами и не видеть их учтивости, которая была не чем иным, как шутовством. Тем не менее, деля стол с корсаром, Просперо не мог полностью игнорировать его, если не хотел остаться на голодном пайке. За столом Драгут оживленно беседовал с пленником, не обращая внимания на его страдания, угрюмое молчание и все более мрачный вид.

Если бы речь шла только о нем, Просперо не благодарил бы судьбу так горячо за то, что Дориа оказался поблизости и Драгут угодил в ловушку. Невыразимый страх за Джанну, терзавший его, теперь развеялся. Поэтому, когда Драгут вернулся из Хум-эс-Сума, Просперо встретил его чуть ли не весело.

Занятый своими заботами, Драгут вначале не заметил этой перемены. Он раздумывал, как отразить грозящий удар, хотя и понимал, что действенных мер принять не удастся. Он приказал выкатить на сушу дюжину самых мощных пушек и сам проследил за этим. Потом послал за старым Хадабом, шейхом Джербы, и убедил его прислать на помощь несколько тысяч берберов, чтобы быстро построить крепость на мысу у входа в пролив, где предполагалось установить пушки. Затем, забыв об обеде, Драгут помчался наблюдать за возведением укреплений. Берберы и невольники возились там, будто колония муравьев. Казалось, форт вырастает прямо из-под земли. Бурые стволы финиковых пальм в шестьдесят футов длиной прикрепляли к еще более мощным стволам старого тамариска. Из них сооружали платформу за валом из ивовых прутьев, который берберские мужчины и женщины лихорадочно засыпали землей.

Работы были, словно по волшебству, закончены за считанные часы. Обнаженные рабы, обливаясь потом, притащили на позиции орудия. Оставалось только установить их, но для этого невольникам надо было дать передышку, чтобы они могли перевести дух и унять дрожь в руках и ногах.

Офицеры Драгута, энергичные и бдительные, выкрикивали приказания, щелкали бичами, посылали гонцов то туда, то сюда. Сам Драгут поспевал везде, его темные сердитые глаза примечали все, и он то и дело резким голосом приказывал что-то исправить или усовершенствовать.

Наконец все было сделано, и Драгут спустился с широкого парапета, с которого в последний раз окинул, взглядом всю постройку. Он не чувствовал удовлетворения, потому что положение, в которое попали корсары, было отчаянным. В этот миг рядом с ним раздался хриплый голос:

— Столько трудов, и так мало толку, господин Драгут. Корсар резко обернулся и, увидев Просперо, в сердитом удивлении уставился на него.

— Ты здесь? Почему? Что тебе надо?

— Мне стало любопытно. Никто меня не остановил. — Просперо был спокоен, а Драгут сопел так яростно, что ноздри его раздувались. — Жаль, что все усилия затрачены впустую. Жаль, что у тебя не хватило изобретательности. — Он улыбнулся. — Ты только укрепляешь дверь своей тюрьмы, синьор Драгут.

Корсар и сам это понимал и поэтому еще больше выходил из себя. Ему вовсе не хотелось становиться посмешищем.

— Да покарает тебя Аллах!

— Да вразумит он тебя и сделает способным увидеть, где твое спасение! — ответил Просперо.

Гнев Драгута сменился откровенным изумлением. Какое-то мгновение он молча смотрел на пленника, вытаращив глаза, потом спросил:

— Ну, а ты это видишь?

— Разве я обязан спасать тебя от гибели?

— Гибели? Какой гибели? — вновь вспылил Драгут. — Пусть эти паршивые генуэзцы только попытаются проникнуть в лагуну, и тогда ты увидишь, кому суждено погибнуть.

— Ну еще бы! Если бы дело было только в обороне! Крепость ты возвел прекрасную, но зачем Андреа Дориа лезть на рожон, когда он может просто подождать тебя на выходе из пролива? А он будет ждать тебя именно там, терпеливо и упорно, как стервятник.

Такая перспектива не очень устраивала Драгута. Он разразился грязными проклятиями. Потом спросил:

— А зачем мне выходить из бухты?

— Не хочешь же ты обосноваться в Джербе и заняться сельским хозяйством?

Драгут сжал кулаки. Он и сам терзался сомнениями, и это заставило его смирить гнев. Он стал спорить со своим насмешником.

— Если я не могу оставаться здесь сколь угодно долго, то не может и Дориа. Но у меня, по крайней мере, есть преимущество. Я в укрытии. Если надо, дождусь зимних штормов, которые прогонят его прочь.

Просперо рассмеялся, не обращая внимания на то, как это злит и Драгута, и хмурых корсаров, которые, ворча, обступили их.

— Ну да, конечно, Дориа дурак. Он об этом не подумал.

— Думай не думай — это ему не поможет.

— Не поможет? Я знаю, что сделал бы на месте Дориа. Устав дожидаться тебя, я высадил бы десант к востоку от Джербы, достаточно сильный, чтобы захватить твою крепость, а уж потом вошел бы в бухту и довершил разгром. По-твоему, такое не может прийти в голову Дориа?

Теперь уже рассмеялся корсар.

— Что ж, пусть плывет по воле Аллаха. Тут его ждет гибель. Для десанта ему потребуется половина всех матросов. А когда он высадится на берег, появлюсь я и разгромлю вторую половину эскадры, не дав ему овладеть положением. Вот почему я и построил это укрепление. Теперь ты, возможно, не сочтешь его бесполезным.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти, но Просперо остановил его, сказав:

— Почему ты думаешь, что Дориа слепец? Он будет держать тебя в ловушке, пока не получит подкрепления. Ему достаточно отрядить гонца в Неаполь. Впрочем, я уверен, он уже сделал это. До зимы еще далеко, Драгут, и Дориа, как я уже сказал, умеет быть терпеливым. — И, чтобы досадить корсару, он злорадно повторил: — Как стервятник.

На орлином лице Драгута появилось выражение тревоги, но он заставил себя усмехнуться.

— Что ж, можешь строить на этом свои пустые надежды на освобождение. Устав от этого разговора, возбудившего небывалый гнев его капитанов, Драгут внезапно разозлился.

— Возвращайся на галеру и оставайся там. И если ты сойдешь на берег без разрешения, то я закую тебя в кандалы. Прочь!

Драгут в ярости махнул рукой и резко повернулся на пятках. Просперо в сопровождении нескольких корсаров возвратился на флагманский корабль. Но он был доволен, потому что вновь был рядом с объектом своей любви и мог обеспечить если не немедленное освобождение, то хотя бы безопасность Джанны.

В течение следующих трех дней он видел Драгута лишь мельком. Анатолиец возвращался на галеру только для того, чтобы отоспаться. Все время он проводил в крепости, следя за императорским флотом, который стоял в миле от берега, у возвышенности, близ большого мыса, простиравшегося почти до восточной оконечности острова. С каждым днем глаза Драгута все больше наливались кровью. Галеры генуэзцев сонно замерли на зеркальной глади моря и стояли в жарком июльском мареве, словно дожидаясь, когда попавший в ловушку неприятель в отчаянии сделает первый ход. Над ними синело небо, отливавшее стальным блеском.

Лицо Драгута с каждым днем становилось все изможденнее, вытягивалось, взгляд затуманивался от усталости, нрав делался все более раздражительным, а брань — все отборнее. С тех пор, как на гойалатской дороге Драгут-реис попал в плен к генуэзцам, он никогда не оказывался в таком отчаянном положении. Но в Гойалате он хотя бы мог бороться, а сейчас у него не было никакой возможности вступить в бой.

В лагуне тем временем прекратились все ремонтные работы: корабли могли понадобиться Драгуту в любой момент. Команды без дела сидели на берегу, не очень-то надеясь, что Драгут или Аллах вытащат их из передряги. Все понимали, что положение отчаянное.

Вечером третьего дня Драгут под давлением обстоятельств наконец смирил свою гордыню и, не в силах больше воздерживаться от расспросов, велел привести к себе Просперо.

Генуэзца втолкнули в кают-компанию, где на пестром диване, скрестив ноги, восседал Драгут. Он был без халата, и оказалось, что тело его бело с головы до пят. Загорелым было лишь заросшее бородой лицо.

— В тот день ты намекал… Что ты имел в виду, когда молил Аллаха открыть мне глаза и помочь увидеть выход?

— Я намекал, что мое дружеское расположение к тебе заставляет меня желать, чтобы ты не попал в расставленные Дориа сети.

— Да, да, — прохрипел Драгут. — Итак, Аллах наставил тебя на путь истинный. Дружеские чувства все же пробудили в тебе желание помочь. Что ж, возможно, это принесет тебе выгоду.

— Надеюсь, ты оценишь это. — Просперо подошел к низкому турецкому столику, инкрустированному слоновой костью и жемчугом, и, воспользовавшись им как табуретом, присел. — Тебе несказанно повезло, Драгут. В безвыходном положении, возможно, самом отчаянном, в которое ты когда-либо попадал, у тебя появился шанс выпутаться. Я удивляюсь, как ты сам не догадался об этом. Напиши Андреа Дориа, что ты пленил его племянницу, и предложи ему в качестве выкупа дать тебе свободно выйти в море.

Просперо говорил спокойно, сдерживая нетерпение. Как игрок, затаивший дыхание после того, как поставил все на кон, он ждал, как будет воспринято его предложение. Глаза Драгута приоткрылись чуть шире, он долгим взглядом уставился на генуэзца. Наконец он медленно заговорил, и в голосе его сквозила насмешка.

— Вы, неверные, высоко цените своих женщин, я знаю. Но одна женщина за Драгута и весь его флот, пожалуй, слишком маленький выкуп, чтобы я поверил тебе.

— Я не прошу тебя верить. Рискни.

— О, Аллах! Это пустая трата времени.

— А куда ты торопишься? Испробуй это, Драгут. Если ничего не выйдет, твое положение все равно не ухудшится.

— Разве что эти генуэзские собаки поднимут меня на смех.

— Но подумай, как тебя высмеют, если ты вообще ничего не предпримешь.

— Да сгноит Аллах твой язык! — взревел Драгут. Но тут же добавил:

— Я поразмыслю об этом…

Так и не придя к определенному решению, наутро Драгут отправился на борт галеры Синана. Попав в отчаянное положение, он не хотел пренебрегать ни одной возможностью. Вместо приветствия он приказал Синану привести к нему женщину. Евнух стряхнул фаталистское оцепенение последних дней. Его маленькие глазки, впившиеся в лицо капитана, подозрительно сверкнули.

— Зачем она тебе, Драгут? — он сложил губы бантиком и медленно покачал головой. — Эта женщина не для тебя. Ты же знаешь, какое предназначение я ей уготовил.

— А может, я решил иначе, — сухо ответил Драгут. Этого оказалось достаточно, чтобы Синан впал в ярость. Его огромное тело затряслось.

— Она — моя! — пропищал он. — Моя награда. Моя часть захваченной добычи. Так было условлено, и мы обязаны придерживаться договора.

— Да вразумит тебя Аллах. Прежде чем ты сможешь предложить эту жемчужину Сулейману, мы должны выбраться из Джербы.

И он в двух словах объяснил, как монна Джанна может помочь им в этом. Частично убеждением, частично упрямой настырностыо он вынудил Синана привести пленницу.

Она вышла на палубу без страха, что было недоступно пониманию этих мужчин. На Джанне было то же одеяние, что и в день, когда ее пленили,

— серая накидка с капюшоном поверх серой же бархатной шапочки с оторочкой из драгоценных камней. Ее лицо было бледнее обычного, под глазами обозначились тени и морщины, вызванные тяготами заточения и волнением. Но она не жаловалась и ни о чем не просила, только смотрела на них — с презрением и сверхъестественной отрешенностью, которую Драгут воспринял как дерзкий вызов.

Он сидел рядом с Синаном на диване и затачивал гусиное перо. Оставив на время это занятие, корсар уставился на Джанну так, что его взгляд смутил даже Синана. Евнух подался к Драгуту, схватил его за рукав и принялся что-то тараторить по-арабски.

Анатолиец поднялся и ровным, спокойным голосом сообщил женщине, зачем ее позвали. Она должна написать своему дяде Андреа Дориа. Драгут продиктует ей письмо. Это нужно, чтобы адмирал убедился в том, что она находится на борту мусульманской галеры.

Так она узнала, что Андреа Дориа поблизости и с такой эскадрой, которая вполне способна блокировать корсаров. А это, в свою очередь, вынуждает их прибегнуть к уловкам. Известие вывело ее из состояния безразличия. Джанна прерывисто дышала, не в силах скрыть возбуждение. Зрачки ее расширились и засверкали, бледные щеки покрылись румянцем. Одако, едва вспыхнув, надежда угасла снова. Джанна равнодушно согласилась написать письмо, заметив при этом, что ей отлично известно, как адмирал привержен своему долгу. Вряд ли он пойдет на такую сделку.

— Я того же мнения, — сказал Драгут, мрачнея. — Но это предложение синьора Просперо.

Поняв, что Просперо цел и невредим, Джанна успокоилась. Даже если Андреа Дориа откажется от сделки, положение ее не безнадежно.

Ответ адмирала, пришедший тем же вечером, был именно таким, какого она и ожидала. Письмо Дориа было составлено в таких оскорбительных выражениях, что Драгут впал в ярость и обратил ее на человека, вдохновившего его на эти переговоры.

Обескураженный тем, что его племянница находится в руках Драгута, адмирал все же насмешливо ответил корсару, что нужды в сделке нет, ибо он сам может взять все, что ему нужно. Дориа добавил, что, если монне Джанне будет причинен хоть малейший ущерб, с Драгутом поступят как с негодяем, бандитом и пиратом, каковым он и является на самом деле. Тогда он узнает, что такое мучительная смерть на крюке. В заключение Дориа предложил Драгуту выбор: либо немедленно сдаваться, либо ждать, пока императорская эскадра не захватит его в плен.

Драгут скрежетал зубами, когда один из христианских рабов читал ему письмо. В конце концов он вырвал его из рук невольника и скомкал. Точно так же он набросился бы и на автора письма, окажись тот рядом. Потом он отправил одного из стражников за Просперо и, когда тот пришел в кают-компанию, обрушил на него пылкую тираду, в которой на все лады поносил императорского адмирала. Драгут недобрым словом помянул мать Дориа и предрек неизбежный позор его дочерям, равно как и всем женщинам из его рода. Он грозился осквернить могилу адмирала и молил Аллаха сгноить кости и разрушить жилище этих неверных свиней.

Вышагивая по тесной каюте, Драгут изливал накаленную желчь. Иссякнув, он разгладил скомканный листок.

— Вот ответ этого негодного сына шайтана. Прочти, как грязно меня оскорбляют по твоей милости. Хуже того, теперь Дориа слишком много знает. Из-за твоих дурацких советов мы сейчас в более серьезном положении, чем были до сих пор.

Просперо взял письмо и невозмутимо углубился в чтение, а долговязый Драгут, облаченный в белый халат, метался по каюте, гибкий и свирепый, как леопард.

— По крайней мере, — хладнокровно сказал Просперо, прочитав письмо, — теперь ты знаешь, чего ждать в том случае, если женщине будет причинен вред.

Драгут остановился и, резко обернувшись, посмотрел на Просперо так, словно собирался броситься на него. Корсар ощерил зубы и яростно сверкал глазами.

— Этого ты добивался, когда хитростью принудил меня сообщить Дориа, что его племянница здесь? Вот, значит, каков был твой коварный замысел?

— Это еще не все, — спокойно ответил Просперо. — Я надеялся, что вы договоритесь с Дориа. Признаться, я полагал, что адмирал схватит наживку.

И он снова взглянул на письмо.

Драгут схватил его, снова смял и отшвырнул прочь. На губах его выступила пена, хлопья которой прилипли к черной бороде.

— Думаешь, ты добился своего, да? Обвел меня вокруг пальца? Думаешь, твое дьявольское итальянское коварство помогло тебе? Клянусь бородой Магомета, ты не пожнешь плодов. Иначе я тут же повесил бы тебя. — Он опять принялся носиться по каюте. Голос у него срывался от злости. — Вы с Дориа небось думаете, что выбор у меня невелик: либо выйти из лагуны и погибнуть, либо остаться в лагуне и тоже погибнуть. Ты полагаешь, у меня нет другого выхода? Но я тоже хитер, слава Аллаху. — Он разразился безумным смехом. — Выход есть. Такой, о котором ни ты, ни Дориа даже не догадываетесь. Подожди до завтра! Я заплачу слишком большую цену, но вы с Дориа, не получите никакой выгоды. Ни мои корабли, ни мои матросы не попадут в лапы этой свиньи. И едва ли он когда-нибудь увидит свою племянницу, которую, как он дерзко бахвалится, может забрать в любую минуту! Завтра мы пересечем лагуну и высадимся в Бу Гара. Там я затоплю свои корабли, и мы пойдем пешим маршем в Алжир. До него три сотни лиг. А когда Дориа, устав стеречь пустые силки, узнает, что произошло, он еще пожалеет о своем отказе от сделки. И пожалеет еще больше, когда ему сообщат, что его племянница, которой было суждено украсить собой гарем султана, украшает мой гарем!

Итак, участь Джанны была решена. На миг Просперо оцепенел, но потом заставил себя ответить:

— Да, он пожалеет, но ты пожалеешь больше, если лишишься своего флота.

Удар попал в цель. Физиономия Драгута выражала полную растерянность. Просперо показалось, что корсар готов расплакаться.

— Разве я сказал, что это не будет тяжкой утратой для меня?! — вскричал он, но тут же взял себя в руки и уже спокойнее добавил: — Но я утешаю себя тем, что это воля Аллаха.

Проявив неслыханную дерзость, Просперо с презрением в голосе сказал взбешенному корсару:

— И ты называешь это выходом? Даже победив тебя, Дориа не добился бы большего. Твой флот потоплен. Ты сам и твои люди, будто шайка беглых преступников, надолго отлучены от моря и загнаны в пустыню! Нет, Драгут, на твоем месте я бы вышел в море и принял бой. Даже поражение не покроет тебя таким позором, как побег.

— Это совет или просто насмешка? Если совет, то я уже устал от них. Если насмешка, то чаша моего терпения переполнена. Остерегись! — С этими словами Драгут покинул Просперо, сбежал по коротким сходням в шлюпку и приказал грести к берегу.

Ступив на сушу, Драгут тотчас поскакал в Хум-эс-Сум. Он увидел, что несколько императорских галер движутся, будто производя разведку, и приказал выпалить по ним из всех пушек. Эти мальчишеская выходка помогла ему разве что отвести душу. До галер было больше мили, и Драгут прекрасно понимал, что ядра не достанут их.

Казалось, весь остров содрогнулся от этой ужасной канонады. В раскаленное небо с криками взмыли стаи морских птиц: на берегу собралась толпа любопытных берберов. Благодаря пальбе Дориа смог оценить прочность обороны Драгута и составить представление о числе и мощи пушек, которые будут противостоять ему, если он попытается прорваться в бухту.

Но у адмирала не было такого намерения. Он поступил именно так, как предсказывал Просперо. Одна из самых ходких его трирем уже устремилась на север, к Неаполю. Когда прибудет подкрепление, адмирал высадит десант на Джербу, если, конечно, Драгут не высунет нос из лагуны. Желая восстановить свой подорванный авторитет, Дориа рискнул предвосхитить события и отправил императору рапорт о блокаде Драгут-реиса, сообщив, что его флот можно считать разгромленным. С явным намерением превознести свои заслуги он приложил к рапорту и отчет о налете на Мехедию, составленный в самых цветистых и торжественных выражениях.

Смеясь над палящим из пушек Драгутом так же, как он смеялся бы над кривляющимся мальчишкой, Дориа тем не менее отдал на галеры приказ держаться на безопасном расстоянии от берега.

Глава XXVI. ЗАМЫСЕЛ

— О, Иллаха-илла-алла! — запел муэдзин на заре, стоя на корме галеаса Драгута, и клич его эхом прокатился над водой в неподвижном воздухе. Заунывный призыв разбудил правоверных на всех галерах и заставил их распластаться ничком на палубах головой к Мекке. Крик растревожил морских птиц, и они взмыли в безбрежное небо. Он разбудил и Просперо, лежавшего в цепях на мостике посреди судна.

Если вчера Драгут поверг его в парализующий ужас, то сегодня Просперо чувствовал ярость человека, борющегося за свою жизнь. Теперь даже время не имело значения: Джанна перешла в руки Драгута, и слабые надежды на ее спасение развеялись. Похоть и мстительность могли в любую минуту заставить корсара позабыть даже о той убогой галантности, которой он щеголял перед европейцами.

В течение примерно часа после того, как Драгут оставил его, Просперо отчаянно ломал голову, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Он то садился на диван и закрывал голову руками, то метался по каюте, как накануне делал Драгут. В бессмысленном отчаянии подстегивал он свое поэтическое воображение. И вдруг его осенила такая невероятная и безумная идея, что он наверняка отбросил бы ее, если бы не был в таком безнадежном положении.

Чтобы не выдать себя и не провалить дело, Просперо спешно покинул кают-компанию и, нарушив приказ не уходить с галеры, отправился на длинной лодке к берегу. Сказав в лагере, что Драгут послал его за лошадью, Просперо после короткого препирательства получил коня. Генуэзец был одет в темно-вишневый костюм и серые сапоги из мягкой кожи со шнуровкой сбоку и ботфортами. Шляпы не было и, чтобы защититься от палящего солнца. Просперо обмотал голову белым платком. Получив коня, он вскочил в седло и помчался вдоль берега на юг.

Вернувшись спустя несколько часов, он застал Драгута в страшном гневе. Не слушая объяснений, корсар тотчас велел заковать Просперо в железо. Генуэзец смирился: упрашивать все равно было бессмысленно. Лежа в темноте на палубе, он предавался размышлениям. Затея не выходила у него из головы. За ночь Драгут поостынет и наверняка не оставит без внимания записку, которую ему принесут. С этой мыслью Просперо уснул и был разбужен криками муэдзина. Он лежал, прислушиваясь к журчанию волн в зарослях тамариска и шелесту прибоя на серебристой отмели.

Потом послышались другие, более громкие звуки. После утреннего намаза эскадра ожила, началась суета, явно говорившая о приготовлениях к отплытию.

На судне Драгута царила мрачная атмосфера. Вне всякого сомнения, экипажи других галер тоже были подавлены. Пораженчество и бегство были не по нутру мусульманам, равно как и пеший поход на три сотни лиг: ведь ослы и лошади, которых можно взять в Бу Горе, достанутся офицерам или пойдут под вьюками с поклажей, которую удастся захватить с собой.

Рассерженный Драгут время от времени появлялся на корме, выкрикивая нелепые приказания. Потом к борту подошла шлюпка, в которой Просперо увидел огромную тушу Синана. Отдуваясь и повизгивая, евнух поднялся на палубу и стал проталкиваться сквозь толпу. Он остановился, когда навстречу ему вышел мрачный Драгут.

— Что привело тебя, Синан? Я не посылал за тобой. Возвращайся на свою галеру и будь готов поднять якорь. И сейчас же пришли мне сюда женщину, как тебе уже было приказано. Немедленно. Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, Драгут, — яростно заверещал евнух. — Я слышу тебя. Но я не хочу, чтобы меня оскорбляли. Она — моя доля добычи, и, клянусь бородой пророка, я не хочу быть ограбленным.

Так началась перебранка между предводителем корсаров и его подчиненным, которая велась на средиземноморском жаргоне. Просперо все понимал, потому что отлично видел их со своего места на палубе. И он был не единственным человеком на галеасе, который прислушивался к ссоре. Однако спор был недолгим и вскоре на судне воцарилась тишина.

По мнению Драгута, после всего случившегося Синану вряд ли удастся осуществить свои намерения в отношении женщины, а посему она больше не принадлежит ему. Самому Синану она не нужна, а что касается Сулеймана, то один Аллах знает, когда они прибудут в Стамбул. Вопрос оставался открытым. Синан, пылая гневом, так и не находил веских доводов. Он продолжал кричать, пока Драгут совершенно потеряв терпение, не пригрозил сбросить его в море и не отправил шлюпку на галеру Синана, чтобы привезти Джанну.

— Я не буду тебя обманывать, Синан, — сказал он примирительно. — Назначь за нее хорошую цену, как в Алжире, и я заплачу. А теперь бери мою шлюпку, уезжай и не беспокой меня больше. Прочь!

У Просперо не было никаких сомнений относительно намерений Драгута. Пылкое вожделение, разбуженное красотой Джанны и подогреваемое ее неприступностью, усугубляло жажду мести. Драгут мог с лихвой воздать Дориа за все, овладев его племянницей. Родство с адмиралом, прежде защищавшее ее, теперь провоцировало корсара на злодеяние.

Разъяренный Просперо поднялся и, потрясая цепями, закричал:

— Драгут!

Выглянув из кают-компании, корсар повернулся на крик. Он посмотрел на своего пленника, и его алые губы в обрамлении черной бороды приоткрылись в злорадной ухмылке.

— Это ты, господин Просперо? Просперо взял себя в руки.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Он двинулся вперед, стуча кандалами, прихрамывая и превозмогая боль. Пожав плечами, Драгут отвернулся, но Просперо снова окликнул его:

— Если ты не выслушаешь меня сейчас, то будешь жалеть об этом всю жизнь, Драгут. Я знаю, как тебя спасти.

Он доковылял до сходного трапа. Стоявший наверху Драгут усмехнулся.

— Довольно с меня твоих спасительных советов, друг мой. Лучше уж я пойду своим путем.

— Путем гибели и поражения. Путем позора. А то, что я предлагаю, приведет тебя к спасению. Это почти победа.

Драгут только посмеялся над этим бахвальством. И все же в его отчаянном положении впору было хвататься за соломинку. Поэтому, даже смеясь, он убеждал себя, что будет дураком, если хотя бы не выслушает Просперо.

— Говоришь, спасешь мой флот? О, Аллах! Если ты смеешься надо мной, то, Аллах свидетель, тебе вообще больше не придется смеяться в этом мире.

— Тебе, должно быть, известно, что я не шутник. — Просперо с трудом одолевал ступеньку за ступенькой, поднимаясь на корму. Матросы в тюрбанах, стоявшие вокруг, пристально следили за ним. Гремя цепями, генуэзец вошел в кают-компанию и поманил за собой Драгута. Войдя, корсар повторил свое предупреждение.

— Не шути со мной, господин Просперо, — сказал он, и по его голосу было ясно, что нервы Драгута на пределе.

Тем не менее Просперо, который поставил на карту все, вел свою игру, не обращая внимания на нетерпение свирепого корсара.

— Вчера я нарушил твой запрет, чтобы изучить кое-какие возможности. — Он указал на кандалы. — И вот награда за ту услугу, которую я пытался оказать тебе! Вчера вечером ты не пожелал меня слушать. Ты слишком горяч и вспыльчив, Драгут. Когда-нибудь это тебя погубит.

— Но теперь я тебя слушаю, — сурово напомнил ему Драгут. — Если ты не шутишь, если Аллах указал тебе путь спасения моего флота, то говори.

— Скажу, когда ты согласишься на мои условия.

— Условия? О, Аллах! Ты хочешь заключить со мной сделку?

— Разве ты не заплатишь за такую большую услугу? Разве ты ничего не предложишь человеку, который может показать тебе, как выбраться из ловушки, сохранив все свои силы, вместо того, чтобы красться в Алжир разоруженным и опозоренным беглецом? Что ты отдашь за это, Драгут?

Драгут оскалил зубы. Его стальные пальцы стиснули плечи Просперо.

— Что ты задумал? Выкладывай!

— Ты еще не ответил на мой вопрос.

— Аллах! — Драгут встряхнул генуэзца. — Как же я могу ответить, пока не знаю, что у тебя на уме?

— А как я могу открыться тебе без всякого поручительства?

— Да будь ты проклят! Мне что же, связать себя словом? А вдруг ты просто бахвалишься?

— Да, но с условием. Я не потребую вознаграждения, пока ты не выйдешь со своим флотом в открытое море, обманув Дориа и уклонившись от боя.

Осознав такую перспективу, Драгут уставился на Просперо. Он прерывисто дышал и был едва ли не зеленым от возбуждения.

— Я в твоих руках, — напомнил ему Просперо. — Ты можешь поступить со мной как угодно, если ничего не получится.

— Да-да, — этот довод убедил Драгута. — И каковы же твои условия? Чего ты просишь?

— Немногого. Я мог бы потребовать половину всего твоего состояния, и ты бы не осмелился отказать мне. Но я скромен. Прежде всего выкуп, который я задолжал тебе еще в Шершеле. Ты освободишь меня от него.

— Да-да. Что еще?

— Выкуп, который ты хотел взять за меня и мою жену. Глаза Драгута засверкали еще свирепее.

— Женщина не подлежит выкупу.

Усилием воли Просперо подавил желание схватить Драгута за горло и улыбнулся.

— В таком случае мне больше нечего сказать. Драгут снова вцепился в его плечо и приблизил искаженное злобой лицо к лицу Просперо.

— Мы умеем развязывать языки! Просперо рассмеялся.

— Твое умение — самый надежный способ заставить меня замолчать.

Ба, Драгут! Я-то думал, что твой ум под стать щедрости, но вижу, что ты и жаден, и глуп. Ты разочаровываешь меня. Ты возжелал мою жену. Но разве пророк это разрешает? И разве она стоит всего твоего флота?

Драгут отпустил Просперо и отвернулся. Сжав кулаки, он принялся расхаживать из угла в угол.

— Что еще ты просишь за услугу, которую якобы можешь мне оказать?

— Жизнь и свободу несчастным, которые были со мной, когда нас захватил Синан.

— Ну, это пустяки. Можешь оставить их себе. Итак, твой план?

— Погоди, это еще не все мои требования. Ты должен вернуть мои дукаты. Это вполне справедливо: я прошу только свое. А еще ты дашь нам судно, на котором мы сможем продолжить прерванное путешествие. Я согласен на двадцатишестивесельную галеру, хорошо вооруженную и оснащенную, с соответствующим количеством гребцов.

— Да уничтожит тебя Аллах! И это все?

— Эту галеру ты должен предоставить мне по первому требованию, как только убедишься, что я выполнил свое обещание. А произойдет это сегодня же. Я поднимусь на борт вместе со своей женой, слугами и деньгами. — Заметив, что физиономия Драгута потемнела и стала подозрительной, он добавил: — Ты можешь оставить на борту столько солдат, сколько пожелаешь, чтобы обезопасить себя от любого предательства, если ты его боишься. И это все, Драгут, за самую большую услугу, которую кто-либо оказывал тебе с тех пор, как ты начал бороздить моря.

— Что ты придумал?! — рявкнул Драгут.

— Я придумал, как вывести тебя из западни.

— Да-да. О, Аллах! Ты что, хочешь свести меня с ума? Говори же!

— Ты не сказал, что согласен на мои условия.

— Я согласен. Да. Тебе нужна клятва? Выведи меня отсюда так, чтобы после этого я еще мог обратить свой ятаган против врагов ислама и прославить священный закон пророка, и клянусь на Коране и бородой Магомета, буду честно исполнять все условия. Ты удовлетворен?

— Да, — ответил Просперо, зная, что Драгут привержен данному слову не меньше, чем христианский рыцарь.

— Хвала Аллаху! Теперь послушаем, что же ты будешь делать.

— Поезжай со мной к перешейку, соединяющему Сиртис и Джербу. Там я все тебе покажу.

Надежда, засветившаяся было во взгляде Драгута, угасла.

— Если ты думаешь, что там можно уйти, то дурачишь себя.

— Отнюдь. Я изучил местность и все рассчитал. Поехали, и я покажу тебе, где выход.

Освобожденный от оков, Просперо вновь поскакал на юг в сопровождении Драгута и горстки его приближенных.

Они проехали через оливковую рощу, некогда посаженную на Джербе римлянами, через берберскую деревню, где голая детвора забилась в укрытие при их приближении, а покрытые шалями женщины провожали их взглядами. Многочисленные груды обтесанных камней и остатки колонн напоминали им, что когда-то здесь был аванпост могущественного Рима. В палящем предполуденном зное всадники скакали вдоль болота, через которое тянулся перешеек шириной в две мили. Он представлял собой заросшую песчаную отмель между синим морем и голубой лагуной. Близился прилив, и волны захлестывали пучки трав и болотные кочки, перекатываясь через узкую полоску суши. Какие-то бедуины с дюжиной верблюдов и лошадей спешили перейти перешеек, прежде чем вода затопит его.

Из высоких камышей на краю болота поднялась стая фламинго. Ритмично хлопая большими крыльями, птицы полетели на запад, будто розовое облако на фоне голубого, отливающего сталью небосвода.

Просперо приподнялся на стременах, приложил ладонь козырьком к глазам и, осмотрев перешеек, махнул рукой.

— Вот твое спасение, Драгут, — сказал он. Это вывело корсара из себя.

— Здесь нет никакого пути. Да покарает тебя Аллах! Стал бы я сидеть в ловушке, если бы с этой стороны был выход? Разве ты не видишь верблюжью тропу? Она целехонька!

— Целехонька. Но ее можно разрушить. И у нас хватит на это сил.

— Ну, и что тогда? Смогу ли я провести свои галеры по этой заболоченной луже?

— Пошли дальше, — сказал Просперо и повел его к руинам Эль-Кантары, некогда, возможно, бывшей римской столицы Джербы.

Рассерженный Драгут, утративший надежду, тем не менее последовал за Просперо.

Добравшись до внешнего края перешейка, они осадили лошадей на золотистом морском пляже, на который накатывали пенные волны. Слева раскинулся огромный залив; на берегу, тянувшемся в северо-западном направлении, возвышался единственный на Джербе холм.

— Вот твой путь, — снова сказал Просперо. Глаза его сияли, а Драгут был мрачнее тучи.

— Сколько ты будешь повторять это, как попугай? Ты что, смеешься? Если да, то в последний раз. По-твоему, мы — фламинго?

— Ну, мозгов у тебя немногим больше, чем у них.

— Ха! Найди, как вывести тут мой флот, и, да услышит меня Аллах, я стану пылью у твоих ног. А если не найдешь, то…

Но Просперо не дал ему произнести очередную угрозу.

— Предоставь мне свободу действий, и через шесть дней, если не меньше, твой флот будет в этой бухте. Первой же безлунной ночью ты сможешь поднять якорь и спокойно выйти в открытое море. До рассвета ты успеешь уйти далеко за горизонт, а Дориа так и будет стеречь тебя у выхода из лагуны.

От такого заявления у Драгута и всей его компании захватило дух. Наконец Драгут сказал;

— Все это — пьяный бред шайтана. Пустые мечты.

— С мечты все и начинается. Весь мир был не более чем мечтой, пока Аллах не создал его. Я тоже намерен воплотить свою мечту. Для этого мне, кроме рабов, понадобятся все твои солдаты и матросы, способные работать, да еще и островитяне в придачу. По моим подсчетам, берберов тут тысяч пять. Заручись поддержкой их шейха, и пусть твои солдаты сгоняют их сюда. Если надо, то и с помощью мечей. Каждый должен принести заступ, кирку или мотыгу. И ты увидишь, чего мы добьемся.

Драгут, наконец, понял, что какая-то надежда есть. А поняв, почувствовал чуть ли не испуг. Он едва слышно спросил:

— И ты пророешь канал в целую лигу длиной?

— Что в этом чудесного, если за дело возьмутся семь тысяч человек? Глубокий канал не нужен. Мы поснимаем с галер все тяжести, а на глубокой воде снова нагрузим их.

Просперо пустился в объяснения, и Драгут мало-помалу начал понимать, что это грандиозное предприятие вполне осуществимо. В конце концов он прославил Аллаха за то, что он послал ему мудрейшего Просперо. Скоро Меч Ислама вновь будет свободен, чтобы продолжать славить священный закон пророка!


Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: