double arrow

XXV. Дампьер-сюр-Бутонн (департамент Приморская Шаранта). Замок (XVI в.)

Сегодня мы знаем имя создателя новых построек, предназначенных заменить старую феодальную крепость Шато-Гайяр[277], а вот какому таинственному незнакомцу герметические философы обязаны их символическим убранством, неизвестно.

Мы разделяем мнение Леона Палюстра, что кессонный потолок верхней галереи — самая большая достопримечательность замка — почти наверняка был выполнен в период между 1545–1546 и 1550 гг. Людям бесспорно известным, но не имеющим никакого отношения к этому произведению искусства, атрибуция последнего менее очевидна. Так, иные авторы приписывают эмблематические сцены Клоду де Клермону, барону де Дампьер, наместнику Ардра, камер-юнкеру и командиру граунбюнденского полка. А между тем, согласно Жизни знаменитых дам Брантома, Клод де Клермон погиб в 1545 г., угодив в засаду во время войны между королём Англии и королём Франции. Ясно, что он не мог выполнять никаких работ после своей смерти. Его супруга Жанна де Вивон, дочь Андре де Вивона, сеньора Шатеньере, Эснанда, Ардле, королевского советника и камергера, сенешаля Пуату, и Луизы де Дайон дю Люд, родилась в 1520 г. Она овдовела в двадцать пять лет. Благодаря своему уму, незаурядным талантам, высоким добродетелям она снискала себе столь замечательную репутацию, что Леон Палюстр[278], вслед за Брантомом восхваляющий широту её познаний, приписывает ей честь быть вдохновительницей создания дампьерских барельефов. «Именно в Дампьере, — пишет он, — Жанне де Вивон пришло в голову поручить достаточно посредственным художникам выполнить ряд скульптурных композиций более или менее ясного содержания». О третьем предположении не стоило бы даже упоминать. Аббат Ногюе[279]высказывает совершенно неприемлемое мнение, настаивая на приоритете Клод-Катерин де Клермон, дочери Клода и Жанны де Вивон, хотя, как отмечает Палюстр, «в момент завершения работ будущая владелица дампьерского замка, родившаяся в 1543 г., была ещё ребёнком».




Следовательно, дабы избежать анахронизма, остаётся приписать авторство символического убранства верхней галереи Жанне де Вивон. И всё же, сколь правдоподобным ни казалось подобное предположение, согласиться с ним мы никак не можем. Мы решительно отметаем вероятность того, что двадцатипятилетняя женщина способна достичь высот в области, требующей титанических усилий и упорных штудий. Даже если предположить, что вопреки всем философским правилам в ранней юности она получила устное наставление от какого-нибудь неизвестного Адепта, в истинности учения неофит убеждается лишь после собственных долгих и упорных трудов. И что может быть тягостнее, обременительнее многолетних экспериментов, требующих отказа от всякой внешней деятельности, занятий, связей? Добровольное заточение, отречение от светской жизни необходимы также для того, чтобы наряду с получением практических знаний разобраться в ещё более тайной символике, с помощью которой эти знания скрываются от непосвящённых. И что же, подчинилась ли Жанна де Вивон требованиям нашей науки, этой дивной владычицы, щедро расточающей несметные сокровища, но непреклонной и деспотичной, желающей, чтобы её любили исключительно за её собственные достоинства и требующей от своих подданных слепого повиновения и непоколебимой верности? Мы не обнаруживаем ничего, что свидетельствовало бы о подобном её стремлении. Напротив, Жанна де Вивон вела жизнь сугубо светскую. «Допущенная ко двору, — пишет Брантом, — в восьмилетнем возрасте, она там и росла, сохраняя всё в своей памяти; её было интересно слушать, и я видел, как короли и королевы с превеликим удовольствием внимали ей, как оракулу, так как ей всё было известно о событиях настоящего и прошлого. Последний король Генрих III даже сделал её фрейлиной королевы, своей супруги». В бытность Жанны де Вивон при дворе на французском троне сменилось пять монархов: Франциск I, Генрих II, Франциск II, Карл IX и Генрих III. Её добродетели общеизвестны, их признавал и столь малопочтительный человек, как Тальман де Рео. Знания Жанны де Вивон носили исключительно исторический характер. Это были в основном факты, анекдоты, хроники, различные толки и пересуды. Короче говоря, это была женщина, наделённая прекрасной памятью, много слышавшая и многое запоминавшая. Её племянник историограф Брантом отозвался о госпоже де Дампьер как о «настоящем летописце двора». Образ вполне красноречивый. Мы не сомневаемся, что Жанна де Вивон была «летописцем двора», к тому же общительной женщиной, знавшей ответ на многие вопросы, но не более того. Получив в столь раннем возрасте доступ в узкий круг приближённых короля, много ли времени она провела в замке Дампьер? Так спрашивали мы себя, перелистывая прекрасные альбомы Жюля Робюшона[280], когда нам вдруг очень кстати подвернулась и укрепила нас в нашем мнении заметка Жоржа Мюссе, выпускника Национальной школы Хартий и члена западного общества антикваров. «Неизданные документы, — пишет Ж.Мюссе, — осложняют решение вопроса, создавая непреодолимые, на первый взгляд, трудности. Письменное обещание вассальной верности владельцев Дампьера королю в связи с обороной небольшой крепости Ниор было предоставлено Генриху II при восшествии его на престол 9 августа 1547 г. Авторы документа, обязывавшиеся нести необходимые повинности — Жан де Клермон, узуфруктуарий земель, и Франсуа де Клермон, его дееспособный сын, владеющий этими землями без права пользования. Из этого документа, казалось бы, вытекает, во-первых, что ни Жанна де Вивон, ни её дочь Катерина де Вивон не были хозяйками Дампьера, а во-вторых, что у Клода де Клермона был младший брат Франсуа, юридически дееспособный в 1547 г. Клод и Франсуа не могут быть одним и тем же лицом, так как Клод погиб во время Булонской кампании, завершившейся, как известно, 7 июня 1546 г. договором между Франциском I и Генрихом VIII. Но что стало с Франсуа, о котором Ансельм не упоминает? Что происходило с этими землями между 1547 и 1558 гг.? Каким образом частичные их владельцы — узуфруктуарий и несовершеннолетний юноша — совместными усилиями смогли возвести столь роскошное жилище? Как разгадать эти загадки, мы не знаем, мы всего лишь обращаем внимание на возникшие трудности».



Стало быть, Философ, которому мы обязаны убранством замка — картинами и скульптурами, — остался неизвестен и, возможно, навсегда.

II

В просторной зале второго этажа прежде всего бросается в глаза большой и очень красивый камин, покрытый позолотой и различными изображениями. К сожалению, сцены, украшающие основную поверхность каминного колпака, замазаны ужасной красной краской. Лишь в нижней её части проступают отдельные буквы. А вот изображения по бокам сохранились, заставляя ещё больше сожалеть об утере главной части композиции. На каждой из боковых сторон вверху мы видим одно и то же: руку с подъятым мечом и весами. Середину меча обвивает центральная часть развевающейся филактерии, надпись на которой гласит:

DAT.JVSTVS.FRENA.SVPERBIS

Праведник обуздывает гордецов

Две золотые цепи, связанные над весами, ниспадая, крепятся одна к ошейнику огромной сторожевой собаки, другая к железному кольцу на шее дракона, чей язык торчит из разинутой пасти. Собака и дракон, подняв головы, глядят на руку, держащую меч и весы. На чашках весов — золотые гири. На одной из гирь — увенчанная короной буква L, на другой — кисть руки с маленькими весами, под которыми изображён грозного вида дракон.

Над этими большими картинами, то есть у верхних границ боковых сторон — два медальона. На одном из них мальтийский крест с геральдическими цветками лилии по углам, на другом — изящная фигурка.

В совокупности эту композицию можно рассматривать как парадигму герметической науки в целом. Дог и дракон олицетворяют два материальных начала, связанных в необходимом соотношении золотом Мудрецов (or des sages); о равновесии компонентов свидетельствуют весы. Рука, принадлежащая мастеру — она тверда, способна держать меч — иероглиф проникающего вглубь смертоносного огня, меняющего свойства вещей, и она же осторожна при распределении веществ согласно правилам философских мер и весов. Золотые гири ясно указывают на природу конечного продукта и на одну из целей Делания. Увенчанная короной буква L — условный знак, графически обозначающий проекционное, то есть полученное алхимическим способом золото.

Столь же выразительны маленькие медальоны, один из которых представляет Естество, водительницу и повелительницу художника, а другой свидетельствует о достоинстве розенкрейцера, обретенном автором всех этих разнообразных символов. Геральдическая лилия (fleur de lys ) соответствует герметической розе (rose hermetique ). В сочетании с крестом лилия, как и роза, служит знаком, гербом практикующего «конного» (chevalier), божественной благодатью обретшего философский камень. Эта эмблема говорит о глубоких знаниях неизвестного Адепта из Дампьера и в то же время о том, что все наши попытки установить, кто он был, заведомо обречены на провал. Мы ведь понимаем, почему розенкрейцеры называли себя невидимыми , и наш Адепт, по всей вероятности, ещё при жизни принял все необходимые меры, чтобы никто никогда не узнал его имени. Он хотел, чтобы всё человеческое исчезло и осталась лишь ясная, запечатлённая в камне анонимная печать розенкрейцерства и адептата.

Потолок залы с камином некогда пересекала балка, украшенная любопытной латинской надписью:

Factorum claritas fortis animus secundus famœ sine villa fine cursus modicœ opes bene partœ innocenter amplificatœ semper habita numera Dei sunt extra invidiœ injurias positœ œternum ornamento et exemplo apud suos futura.

«Знаменитейшие деяния, великодушное сердце, славное имя, которого не придётся потом стыдиться, скромное состояние, приобретённое и приумноженное честным путём и неизменно рассматриваемое как Божий дар , — вот перед чем бессильны злоречие и зависть, вот что на веки вечные послужит предметом гордости и примером для потомков».

Доктор Тексье сообщает нам некоторые подробности по поводу этих давно исчезнувших слов: «Надпись, о которой вы говорите, — пишет он, — была на балке второго этажа, но шестьдесят-восемьдесят лет назад обветшавшую балку заменили. Надпись свели, но часть балки, где она была выписана золотыми буквами, утрачена. Мой тесть, которому прежде принадлежал замок, помнит, что видел её собственными глазами»[281].

Перефразируя слова Эклезиаста, сказавшего (III, 13): «И если какой человек ест и пьёт, и видит доброе во всяком труде своём, то это — дар Божий », настоящая надпись недвусмысленно показывает, каким таинственным занятиям посвящал себя при закрытых дверях загадочный владелец замка Дампьер. Надпись, кроме всего прочего, демонстрирует незаурядную мудрость её создателя. Никакая другая работа не способна принести более заслуженный достаток; сама природа вознаграждает труженика в соответствии с его упорством и мастерством, потраченными им усилиями. Практическое знание всегда рассматривалось обладателями Магистерия как истинный Божий дар , и того факта, что изложенное в надписи кредо также характеризует обретённое достояние, вручённое Богом , достаточно для выявления его алхимического происхождения. Тогда постоянное приумножение этого состояния никого бы не удивило.

Заслуживают внимания и две другие надписи из этого жилища. Первая — на колпаке камина — состоит из шестистрочной строфы, над которой возвышается буква Н с двумя переплетёнными D, украшенная человеческими лицами — старика и юноши, — изображёнными в профиль. Это небольшое весёлое стихотворение восхваляет отмеченную безмятежностью, покоем и гостеприимством счастливую жизнь, которую вёл наш философ в своём прелестном (seduisant) жилище:

DOVLCE.EST.LA.VIE.A.LA.BIEN.SVYVRE.

EMMY.SOYET.PRINTANS.SOYET.HYVERS.

SOVBS.BLANCHE.NEIGE.OV.RAMEAVX.VERTS.

QVAND.VRAYS.AMIS.NOVS.LA.FONT.VIVRE.

AINS.LEVR.PLACE.A.TOVS.EST.ICI.

COMME.AVX.VIEVLS.AVX.JEVNES.AVSSI.

Как сладко жить под кровлею одной

С друзьями милыми и близкими тебе.

И стар, и млад в их радостной гурьбе

Осеннею иль раннею порой,

Утонет ли в снегах земля окрест

Иль зелень станет вдруг хозяйкой этих мест[282].

Вторая надпись — на камине больших размеров, покрытом красными, серыми и золотыми орнаментами — простая сентенция, указывающая на высокие моральные принципы, которые столь невыносимы нашим поверхностным и самонадеянным современникам:

SE.COGNESTRE.ESTRE.ET.NON.PARESTRE.

Знать себя и быть, а не казаться

Наш Адепт прав: прежде чем приобрести знание, составляющее цель и смысл жизни, основание всех истинных ценностей, нужно познать самого себя; и эта сила, возвышающая способного её воспринимать трудолюбивого человека, побуждает последнего вести простую скромную и полную благородных помыслов жизнь, которая и есть отличительный признак высоких умов. Мастера беспрестанно твердили ученикам эту аксиому, лишь следуя которой можно достичь высшего знания. «Если вы хотите познать мудрость, познайте самого себя», — говорили они.

III

Высокая галерея с необычным потолком тянется вдоль всего здания от башни к башне. Мы уже упоминали про пять её проёмов между приземистыми колоннами с внутренними выступающими опорами, принимающими на себя пяты свода. На концах галереи два окна с прямыми средниками и перемычками. Поперечные нервюры, принимающие форму проёмов, пересекаются двумя параллельными продольными нервюрами и обрамляют таким образом кессоны — предмет нашего пристального внимания [XXVI]. Задолго до нас эти кессоны описал Луи Одиа[283]. Однако этот автор, не сведущий в науке, о которой повествуют изображения, не понимая их единства, создал также лишённую внутреннего единства книгу, что, впрочем, неудивительно для непосвящённого. Если верить Эпиграфике Сента , рукой художника водили каприз, фантазии, экстравагантные идеи. Одним словом, труд Одиа по меньшей мере несерьёзен, лишён глубины, курьёзен и любопытен разве что своими нелепицами. Неблагоприятное впечатление от книги ещё более усугубляют необъяснимые ошибки. Так, к примеру, Одиа принимает обтёсанный кубический камень, лежащий на воде (5 кессон 1 серии) за «корабль, покачивающийся на волнах», а женщина, которая склонившись сажает возле дерева косточки (7 кессон 4 серии), становится у него «путешественником, влачащимся по пустыне». На первом кессоне пятого ряда — да простят ему наши читательницы это нечаянное сравнение! — он видит женщину, хотя там явно дьявол собственной персоной — мохнатый, с крыльями и рогами… Подобные ошибки свидетельствуют о легкомыслии, непростительном для специалиста по эпиграфике, который обязан сознавать, что его профессия требует высокой ответственности и точности.






Сейчас читают про: