double arrow

Женщина при лунном свете


В тот год, в середине августа Ватару из дома Гэндзи пригласил к себе приблизительно десять своих ближайших друзей-стражников распить большой кувшин сакэ и полюбоваться лунным светом в саду. Его друзья, однако, знали, что существовала и другая причина для приглашения. Осенью император действующий и император прежний отправлялись в паломничество в храм Ниннадзи. Они также собирались посетить скачки, которые должны были состояться на землях храма. Уже объявили официальную дату этого мероприятия – 23 сентября, – и стражники знали, с каким нетерпением Ватару ожидал случая показать себя и вороного четырехлетку с белыми щетками.

– Он зовет нас выпить за его успех, – говорили между собой друзья Ватару. А один из них, шутя, добавил:

– Боится показаться скупым, ведь для наездников стало обычаем устраивать родственникам и друзьям грандиозный вечер после совершения «ритуала хлыста». Ватару не любит монахов. Он посмеивается над «священными буддами», как он их называет, и говорит, что не нуждается в их помощи. Потому-то вместо молитв, заклинаний и большого праздника он устраивает скромную вечеринку и называет это «полюбоваться луной».

Его слова были встречены взрывом хохота.

Другой стражник сказал:

– Слушайте, я знаю, как он относится к своей молодой жене, Кэса-Годзэн, которая когда-то служила при дворе. Он так сильно ей увлечен, что и в ночном карауле все его мысли обращены к дому. Однажды мы попросили познакомить нас с ней, но он лишь улыбнулся и сказал, что она его «тайная любовь», которую нельзя увидеть, и все в таком духе.

Болтая и подшучивая таким образом, гости прибыли к дому Ватару, ворота которого были гостеприимно распахнуты настежь, а брусчатка перед домом для свежести обрызгана водой. Собравшись в комнате для гостей, молодые люди замолчали и вели себя тихо, пока вносили подносы с едой. Лишь когда появилось сакэ, они пришли в себя и принялись разговаривать и шутить.

Там же присутствовали Хэйта Киёмори и Сато Ёсикиё. Киёмори заметил, что нет Морито, и почти собрался спросить о нем, но передумал. Как он недавно стал ощущать, Ватару и Морито чувствовали себя неловко в одной компании. Казалось, никто ничего подобного не замечал, и Киёмори часто задавался вопросом, не придумал ли он все это. Но, когда Киёмори видел Морито вместе с Ватару, то в глазах Морито появлялось вороватое выражение. Оно странно контрастировало с обычной его развязностью. В последнее время он расхаживал с воспаленными глазами и ввалившимися щеками, и Киёмори пришел к выводу, что он сильно утомлен или от напряженных занятий, или от беспробудного пьянства и разгульного образа жизни. Киёмори решил, что Ватару недолюбливал Морито и не пригласил его. Но и сам Киёмори остерегался Морито, с тех пор как услышал от него тайну своего рождения. Поведение Морито беспокоило его. Он опасался Морито, в котором, как Киёмори знал, острый ум боролся с сильнейшими примитивными страстями.




Сакэ пустили по кругу, и молодые воины почувствовали себя более непринужденно.

– Ну же, хозяин, – взывали они, – разве не пора ей появиться? Прекрати нас мучить!

Подняв наконец чашу, Ёсикиё обратился к Ватару:

– Однажды, когда я посетил поэтический конкурс во дворце, там наградили аплодисментами за стихи даму по имени Кэса-Годзэн, поэтому она не совсем мне незнакома. Теперь она стала хозяйкой дома, и вряд ли у нее есть возможность слагать стихи. Будет жаль, если мы потеряем подобный талант! Ватару, ты должен отпускать ее на поэтические вечера, потому что нам, неотесанным воинам, очень не хватает умения разбираться в литературных сочинениях, и более того, мы их презираем… Да позволено мне будет сказать, что этот воин и его жена-поэт, будто изящная картина – сосна и хризантема, наиболее удачное сочетание. Эти мужчины завидуют тебе. Но за такую ревность разве можно винить?

Ёсикиё сердечно рассмеялся. От сакэ он находился в приподнятом настроении и не был таким мрачным, как обычно. Гости разбушевались, подняли шум:

– Ёсикиё, опять ты про свою поэзию? Как только этот парень открывает рот, наше сакэ остывает!

– Давай, давай, добрый хозяин, выводи свое сокровище!

– Скорее покажи ее нам – твоим друзьям!



Они умоляли и требовали от Ватару пригласить жену, причем с большим шумом. Наконец он спросил:

– Может быть, позвать танцовщиц, чтобы развлекли нас в этом скромном доме?

– Нет, нет! Дай нам взглянуть на хозяйку: Кэса-Годзэн – красивее всех знаменитых танцовщиц столицы!

Смеясь и протестуя, Ватару попросил пощады:

– От робости она не выйдет из кухни; она подогревает для гостей сакэ и занимается другими делами, стараясь вам угодить. Боюсь, она не покажется.

– Тогда мы посмотрим на нее на кухне. Это интереснее, чем любоваться осенней луной! – закричали гости.

Один из них, шатаясь, поднялся с циновки и двинулся в сторону кухни, но Ватару бросился за ним и притащил его обратно, пообещав привести жену. Гости продолжали дразнить Ватару, который уже совсем протрезвел. Заверив друзей, что она предстанет перед ними, как подобает жене воина, и попросив подождать еще немного, он вышел из комнаты. А когда он вернулся, то сел не в комнате, а на выходящей в сад веранде и сказал:

– Вороной жеребец, которого, как вы знаете, мне доверили, демонстрирует сейчас все качества, необходимые победителю. Я с нетерпением жду скачек Ниннадзи во время паломничества императора и надеюсь отпраздновать с вами это событие. Теперь скажите, что вы думаете о жеребце.

Гости Ватару умолкли. Они знали, сколько сил приложил Ватару для обучения этой лошади, поставив на ее участие в скачках свою репутацию. Никто не пожаловался на нарушение только что данного им обещания, напротив, все дружно закричали:

– Давайте посмотрим!

Последовав примеру Ватару, они расселись на веранде, выходящей в маленький внутренний садик. Августовская луна распространяла достаточно света, чтобы они могли увидеть лошадь. Ватару повернулся к саду и кого-то позвал.

Цок-цок-цок – послышался приближающийся стук лошадиных копыт. Сверчки перестали трещать. У бамбуковой изгороди зашевелились кусты, и роса стала скатываться с листьев, издавая звук разбрасываемого жемчуга. Садовые ворота распахнулись, и появилась женщина, ведущая на поводу жеребца. Она бесшумно прошла сквозь лунный свет и остановилась в центре сада.

Гости вздохнули и больше не издавали ни звука – удивленные, восхищенные, изумленные.

Перед ними в лунном свете стояла лошадь. Ее шкура сияла, как черный янтарь, как мокрое вороново крыло. Благородное животное с тонкими ногами и великолепными мускулами. Тот жеребец, которого все видели весной, ни в чем не мог сравниться с этим. Его длинный хвост почти подметал землю, а четыре белые щетки блестели, будто снег налип ему на ноги.

Однако гости смотрели не столько на лошадь, сколько на фигуру, молча им поклонившуюся. Значит, это была Кэса-Годзэн?

Она не казалась робкой. Улыбка играла на губах женщины, когда она, повернув голову к поднявшейся на дыбы лошади, успокаивала ее, пока та не встала как вкопанная.

Была ли то шалость лунного света, но она выглядела как изображение Каннон в Зале снов. Ее пальцы светились до самых кончиков, а длинные волосы своим блеском не уступали шкуре жеребца.

«Ах, – вздохнув, сказал про себя Киёмори, – я бы тоже хотел иметь жену, если бы в этом мире нашлась такая, как она!» Он громко проглотил слюну и жутко покраснел.

Лунные ночи следовали одна за другой. В горах и на равнинах праздновали свадьбы олени, а среди дикого винограда танцевали белки. Все полевые зверьки, казалось, были поражены луной.

Сидя дома, Киёмори пребывал в беспокойном состоянии. Он наблюдал за братом Цунэмори, корпевшим над книгами при свете маленького светильника, подвешенного у старого стола, который оставила мать, и испытывал непреодолимое желание поднять его на смех. Вот Цунэмори, ему уже восемнадцать лет – и никаких мыслей о женщинах! Киёмори вздохнул, думая о своем несчастном брате. В книгах, лежавших перед этим беднягой, не было ничего неизвестного Киёмори. Продолжая наблюдать за Цунэмори, он подумал, что брат уступил, как и многие другие юные воины того времени, поветрию брать книги в библиотеках Императорской академии – эти классические книги Конфуция, не потревоженные почти двести лет и превращавшиеся в прах на пыльных полках. Что интересного мог найти Цунэмори в книгах Конфуция о четырех древних правителях-мудрецах? Сам-то он притворялся, что слушал, но проспал все лекции, разъяснявшие учение великого китайца. Наставления Конфуция использовались, чтобы убедить воинов и простых людей подчиняться высшей власти. На каких основаниях определил Конфуций этот кодекс, управляющий поведением людей? Что он улучшил за свою жизнь, какие деяния совершил? Разве в Китае перестала литься кровь? Или воры стали праведниками? Лжецы перевоспитались?

– Глупый мой брат! – сказал наконец Киёмори. – Зачем ты забиваешь свою бестолковую голову этой чепухой? При дворе есть декоративная ширма с изображениями мудрецов, и люди верят, что они наполнятся мудростью, если просто посидят в той комнате с картинками. И ты тоже предполагаешь набить свою голову тем, что возьмешь от мудрецов? Глупость какая! Мы же не аристократы! Они кормят нас, а когда прикажут, разве не должны мы немедленно броситься убивать даже тех, кто не причинил нам никакого вреда? Разве мы не полностью в их власти? Брось эти книги – хватит!

Киёмори лежал, растянувшись на спине в дверном проеме; верхняя половина его туловища находилась в комнате, а ноги он свесил через край веранды. Вокруг жужжали москиты, но он не обращал на них внимания, пристально глядя на поглощенного чтением Цунэмори. Киёмори был раздосадован и внутренне начинал закипать от злости; отец давно лег спать, все слуги заснули, и лишь упорный Цунэмори так долго не ложился. Зануда он, его младший брат, так не похож на него темпераментом, хотя у них одна мать. Докучливые мысли просачивались сквозь мозг Киёмори, как упорные капли дождя через дырявую крышу. Он подумал, может ли их различие с братом объясняться тем, что у них разные отцы. Нарочито зевнув, он пробормотал себе под нос:

– Ну, пора идти. Еще одна прекрасная лунная ночь. – Киёмори резко поднялся и просунул ногу в мокрую от росы сандалию, стоявшую возле веранды.

– Куда идешь?

– Я и несколько моих друзей-стражников обещали встретиться с Ватару в лунную ночь, когда он выведет жеребца побегать.

Цунэмори взглянул с недоверием:

– Что? Выводить жеребца так поздно?

– В этом нет ничего необычного. Перед скачками наездники тайно испытывают лошадей.

– Ты врешь!

– Что? – гневно крикнул Киёмори, уставившись на яркое сияние вокруг светильника.

Цунэмори быстро встал из-за стола, подошел к брату и прошептал:

– Кланяйся от меня матушке. Возьмешь это? – Киёмори задохнулся от удивления, почувствовав, что брат пихает ему за пазуху письмо. – Ведь она разрешила тебе приходить к ней? И я так хочу ее увидеть. Она бросила отца, но она же по-прежнему моя мать. Я дождусь, пока придет мое время встретиться с ней. Передай ей теми же словами… Да и в письме все это есть.

По щекам Цунэмори катились слезы. Киёмори видел, как каждая капля ловила блеск луны. Нелепо! Какие у него причины добиваться встречи с матерью? Однако смягченный видом плачущего брата, Киёмори ласково сказал:

– Ты ошибаешься, Цунэмори. Я собираюсь сдержать обещание, данное Ватару.

– Не пытайся меня обмануть, – настойчиво возразил Цунэмори, – здесь были гости, сказавшие отцу, что видели тебя рядом с особняком Накамикадо.

– Нет! Кто же рассказывает подобные сказки?

– Фудзивара Токинобу. Он – один из немногих придворных, которым отец доверяет, и я не сомневаюсь в его словах, – ответил Цунэмори.

– Значит, этот старикан недавно заглядывал к нам?

– Во дворце нельзя говорить обо всем, поэтому он пришел сюда.

Киёмори почесал в затылке:

– Попался! Если так много людей знают об этом, нужно и мне сознаваться. Я возьму твое письмо к матушке, Цунэмори. Должен сказать, отец разрешил мне бывать у нее, когда я захочу.

– Тогда возьми меня с собой! – крикнул Цунэмори.

– Идиот! – взорвался смущенный Киёмори. – А об отце ты подумал? Ни к чему говорить ему о моих ночных побегах, и помни: Мокуносукэ – ни слова!

Киёмори ушел, перепрыгнув через стену. Заплаканное лицо брата какое-то время маячило впереди, но вскоре он забыл о Цунэмори. Над ним простирался Млечный Путь. Ночной ветер охлаждал его разгоряченное тело. Куда он шел? Киёмори не знал. Из-за чего сегодня он такой неугомонный? Эта причина, как ее ни называй, приводила его в мечтательное состояние, заставляла сходить с ума, плакать, лишала сна, доводила до отчаяния. Он верил в некое Высшее существо, как и те буддисты, проповедовавшие добродетельную жизнь. Он мучительно размышлял о человеке, от которого унаследовал свою дикую кровь. Было ли это наследственное безумие, переданное ему матерью или прежним императором? Если так, то отвечает ли он за свои действия? Ему не хватало храбрости одному посетить «веселые кварталы» на Шестой улице, но если бы в тот момент Морито был рядом, Киёмори немедленно пошел бы к тем женщинам, к любым женщинам и даже к лисе, принявшей образ женщины в лунном свете. Что угодно и кто угодно, лишь бы унять эту силу, этого дикого зверя, бушевавшего в нем. Любая иллюзия, которая успокоит зверя, уложит его отдохнуть… Коснуться какой-нибудь женщины… встретить сейчас, случайно.

Киёмори продолжал идти словно в бреду. Каким-то непонятным образом он вдруг очутился под стенами особняка Накамикадо. Эти стены были гораздо выше той, что дома. Он знал, что покои матери располагаются в восточном крыле. Ему вспомнились ее слова на скачках у реки Камо: «Приходи навестить меня… Рурико составит тебе приятную компанию». Но Рурико слишком красива, она происходила из слишком знатной семьи, чтобы заинтересоваться простым мечтательным молодым человеком из воинского сословия. Все же ему ничего не мешало попробовать встретиться с ней под предлогом посещения матери. Не любовь заставляла его искать с ней встречи, но мечты.

Всякий раз, когда он приходил сюда, от храбрости не оставалось и следа. Киёмори винил свою робость, и все сильнее приводила его в уныние та жалкая фигура, какую он собой представлял. Пока юноша стоял там, в старой одежде и поношенных сандалиях, в его пылком воображении проносились многочисленные истории о придворных, которые он слышал ежедневно – например, об аристократе, легко похитившем принцессу, как он увез ее в чистое поле, где волновалась высокая трава и цвели хаги, как провел с ней всю ночь, пока на рассвете луна не начала бледнеть и роса не украсила ее ресницы, и как затем незамеченным прокрался с ней обратно. Киёмори думал о придворных, небрежно ронявших любовные записки в дворцовых залах, где проходили придворные дамы, и ждавших ночи, которая дарила им прикосновение волнистого локона или горячих губ… Ну почему судьба не благосклонна так же к нему? Он трус! Если бы избавиться от этого неодолимого страха!

В ту ночь Киёмори твердо решил выполнить все до конца. Он уже залез на стену, но его снова охватила нерешительность. Пылкое воображение рисовало дикие картины. Постой! Холодный ветер остудил потное тело, и сквозь безумные видения юноша услышал слова Мокуносукэ: «Кем бы ты ни был, в конце концов, ты человек не хуже других, с руками и ногами». Сын императора или результат интрижки, разве он не дитя неба и земли?

Вдруг ему захотелось посмеяться над собой, похохотать прямо там, на таком высоком сиденье. Он посмотрел вверх, на Млечный Путь, проложенный по небу. Неплохо, совсем неплохо сидеть одному под таким огромным осенним небом!

Что это было? И еще раз!

Вдалеке огненный язык лизнул небо. Киёмори пристально посмотрел в сторону крыши, находившейся внутри городских стен. Ничего необычного – просто еще один пожар. В те дни пожары были нередки. Пока красное свечение распространялось, он думал о многих простых людях, сжавшихся, забывшихся в беспокойном сне, в то время как легкомысленные и изнеженные аристократы правили в роскоши; два правительства плели интриги друг против друга, а жестокие вооруженные монахи бунтовали. Это голодное пламя, так жадно подпрыгивавшее к небу, было языком голодающих масс, простых людей, кому оставалось единственное средство протеста – поджигать имущество тех, кто им ненавистен. Он вспомнил самые недавние пожары: ворота Бифуку, Западный квартал, усадьба высшего канцлера. Как наблюдала за разрушением униженная беднота, а также воры, чье существование зависело от процветания дома Фудзивара, и как они злорадствовали под дождем из искр и пепла!

Киёмори спрыгнул со стены – наружу – и бросился бежать в направлении неясного шума, начинавшего заполнять улицы.

Долгие, сплошные осенние дожди не способствовали хорошему настроению, правда, в этом году ни одна из рек – ни Камо, ни Кацура – не вышла из берегов. На Северных горах уже начинала увядать листва.

До паломничества к храму Ниннадзи оставалось всего лишь десять дней, и дворцовая стража готовилась к этому событию. Хотя Киёмори по-прежнему ощущал неуверенность в себе, новые обязанности ему нравились. Его возвели в шестой ранг, он стал офицером стражи и должен был верхом сопровождать императорскую карету; свою службу Киёмори собирался нести безупречно. Он допоздна оставался во дворце и возвращался домой ночью, слишком голодный и усталый, чтобы предаваться праздным мечтам.

Незадолго до полуночи 14 сентября Киёмори находился в своей комнате, когда до него донесся приближавшийся топот. Это бежал Хэйроку, управляющий. Он прокричал, что из дворца верхом прибыл гонец. Молодому господину нужно было немедля надеть доспехи и отправляться на службу.

Что означал этот внезапный вызов? Киёмори поднялся с постели. Впрочем, он не слишком удивился. У Цунэмори же от возбуждения стучали зубы, и ему с трудом удалось произнести первую фразу:

– Это что – война?

– Не знаю. В наше время все может быть.

– Может быть, монахи с горы Хиэй или из храма Кофукудзи пришли в столицу вместе с наемниками, чтобы снова подать прошение властям?

Киёмори открыл сундук с доспехами и достал латы, наголенники и набедренники. Начав облачаться в тяжелые доспехи, он обратился к Цунэмори:

– Сходи в покои к отцу. С тех пор как мать ушла, некому помочь ему надеть доспехи.

– С ним Мокуносукэ. Мне тоже одеваться?

Киёмори невольно улыбнулся:

– Ты остаешься здесь и присмотришь за маленькими, чтобы не плакали.

По всей территории усадьбы разносился цокот копыт и слышались сердитые крики. Слуги, исступленно переругиваясь, выводили из конюшни лошадей, несли из кладовых оружие и сосновые факелы. В открытом дворе, где обычно собирались слуги, верхом на лошади сидел Тадамори. Увидев Киёмори, он приказал Мокуносукэ открыть ворота, пришпорил лошадь и выехал со двора. Шестнадцать или семнадцать слуг с алебардами гуськом побежали следом, спеша догнать Тадамори.

Ничто не нарушало покоя сонных улиц, и Тадамори приказал своим людям осторожнее обращаться с огнем. Со всех сторон дворцовой стены на воротах висели засовы, и разочарованным разгоряченным воинам пришлось направиться к Ведомству стражи – там ворота оказались открыты. За деревьями они увидели огни в главном здании дворца и почувствовали – случилось что-то необычное. Тадамори дожидался посланец: с ним хотел переговорить помощник его величества. Тадамори проехал внутренние ворота и исчез во дворце.

Тем временем Киёмори прибыл к Ведомству стражи. Оставив лошадь слуге, он протиснулся через плотную толпу стражников и вооруженных людей, окружавших здание, надеясь из раздававшегося со всех сторон гомона выудить хоть какое-нибудь объяснение такому сбору людей.

– Чужая душа – потемки. А ведь только в прошлом месяце мы собирались в доме Ватару в Ирисовом переулке.

Лица, лица, лица. Ничего, кроме возбужденных лиц и возбужденных речей.

– Да, я был там в ту ночь. Мы здорово выпили и подшучивали над Ватару – предлагали любоваться луной на кухне, а не в саду…

– Это было совсем в духе Ватару – представить свою жену таким изящным способом.

– Даже лунный свет казался слишком грубым для нее, когда она повернула к нам неулыбчивое лицо.

– Она была сама элегантность, словно белоснежный пион, хотя и только что вышла с кухни…

– Как веточка с цветками груши весной!

– Ах, какая жалость! Ужасно жалко!

Проявляя больше чувства, чем считалось допустимым среди стражников, один из них сокрушался:

– Хотя она являлась женой другого, я должен сказать: она была неописуемо прекрасна. И вот Кэса-Годзэн убита…

Киёмори не верил своим ушам. Умерла Кэса-Годзэн? Убита? Этот образ в его сердце был таким живым, что он отказывался поверить в ее смерть. С ней случилось самое ужасное. Юноша чувствовал, что может найти такие слова, превозносящие ее красоту, каких не подберет ни один из собравшихся здесь. Но она была женой другого, и ему, как он считал, нельзя и помыслить о ней. Теперь, когда все вокруг говорили о Кэса-Годзэн, он уже не боялся признаться себе, что восхищался ей. Юноша грубо проложил себе дорогу в толпе, как человек, твердо решившийся на дело, которое касалось лишь его одного.

– Это правда? Ошибка исключена? А убийца? Кто убийца? – спросил Киёмори.

Кто-то заговорил с ним, но он не обращал внимания.

– Господин тебя зовет.

Киёмори обернулся и поспешил к внутренним воротам, где ждал отец. Он не узнал отца в заговорившем мужчине.

– Займи пост в начале дороги Курама у Первой улицы, – приказал Тадамори, – и проверяй всех проходящих. Каждого мужчину считай подозрительным. Никого не пропускай, не обыскав. Не позволь убийце сбежать. Он может замаскироваться, не дай себя обмануть.

Киёмори не мог больше ждать.

– Кто этот человек, которого я должен схватить? – прервал он отца.

– Воин Эндо Морито.

– Что? Морито убил Кэса-Годзэн?

– Да, убил, – с горечью ответил Тадамори. – Он опозорил доброе имя императорской стражи из-за – подумать только! – своей безрассудной страсти к чужой жене.

В этот момент дядя Морито, Эндо Мицуто, быстро прошел через внутренние ворота, пряча глаза и отворачивая осунувшееся лицо. Он быстро проскользнул мимо, будто стремясь сбежать. Все присутствовавшие провожали его пристальными взглядами, словно он был сообщником убийцы.

Вооруженные слуги других воинов собрались вокруг Тадамори. Он посоветовался с помощником его величества и решил рассказать о событиях этой ночи.

Кэса-Годзэн была убита в начале вечера 14-го числа, примерно в час Собаки (восемь часов), в собственном доме в Ирисовом переулке. В это время ее муж отсутствовал.

Морито был шапочно знаком с матерью Кэса-Годзэн. Или до того, как Кэса-Годзэн оставила двор, чтобы выйти замуж, или вскоре после ее замужества – когда именно, точно не установлено, – он безумно в нее влюбился.

Люди считали, что исключительные способности к науке, которыми, как широко признавалось, обладал Морито, позволяли ему получить императорскую стипендию на обучение в академии, где он мог достичь всех высочайших почестей, присуждаемых там. Однако позднее его однокашники по учебе и друзья по страже стали поглядывать на него косо и вообще избегать его, так как иногда Морито вел себя странно.

По природе горячий и упорный, Морито не только проявлял тягу к науке, но и был красноречивым оратором, смелым и уверенным до такой степени, что на всех своих знакомых смотрел свысока. А в том, что касалось дел любовных, он был более чем самоуверен. Когда страсть его захватывала, Морито становился грозным мужчиной – с его-то внешностью, – безумцем, глухим к любому доводу.

Его безответная любовь к Кэса-Годзэн, безрассудная влюбленность мужчины, никогда не меняющего намерений, закончилась трагедией. Он страстно и назойливо ее домогался, намекал, что за ее сопротивление должен заплатить Ватару, и его угрозы наконец заставили женщину принять решение. Она тайно решила ответить вызовом на его вызов.

Отчаявшийся Морито, почти потерявший рассудок, требовал от нее окончательного ответа. Полностью сознавая последствия своих слов, женщина сказала:

– Теперь для меня нет выбора. Вечером четырнадцатого числа, в час Собаки, спрячьтесь в спальне моего мужа. Перед этим я прослежу, чтобы он искупался и вымыл голову, как следует угощу его сакэ и уложу в постель. Пока он жив, я не вижу способа удовлетворить ваши желания. Когда вы с этим покончите, я буду ждать вас в другой части дома. С мечом муж очень опасен, поэтому тихо подползите к подушке, нащупайте его мокрые волосы и одним ударом отрубите ему голову. Только рубите как следует, действуйте наверняка!

Морито с горячностью согласился. В самом начале вечера 14-го числа он точно исполнил то, что ему было сказано. Морито не встретил абсолютно никаких препятствий и, схватив отрубленную голову за мокрые волосы, вышел на веранду, чтобы взглянуть на нее при лунном свете.

Раздался ужасный крик. Кровь Морито застыла в жилах. В его руке покачивалась голова любимой женщины.

В этом единственном крике, вырвавшемся из глубины его души, смешались стыд, горе, отчаяние и мучительная боль от смертельной раны, которую он нанес сам себе. Воин оцепенело опустился на пол. В тот же миг жеребец в конюшне пронзительно заржал и, не прекращая ржания, начал бить копытом.

Наконец Морито поднялся на ноги. Несвязно промычав что-то в сторону темной комнаты, он взял безучастную голову, липкую от свежей крови, с мокрыми волосами и, обхватив, прижал к себе, затем соскочил в сад, одним прыжком преодолел живую изгородь и кусты и исчез в темноте, как злой дух.

Тадамори пересказал все, что к тому времени было известно об убийстве, добавив:

– Это преступление касается не только одной женщины и одного воина. Оно бросает тень на дворец и пятнает честь воинов императорской стражи. На нас падет еще больший позор, если убийцу будет судить уголовный суд, а выносить приговор будут придворные. Схватить убийцу должны мы. Выставите караулы у двенадцати городских ворот и дозоры на всех перекрестках Девятой улицы, тогда мы наверняка поймаем преступника.

Масса темных фигур напряженно слушала, каждый стражник движением головы подтвердил полученный приказ. Киёмори тоже кивнул и почувствовал вкус соли от слез, скатившихся к губам. Внезапно он увидел в новом свете свою тайную любовь к Кэса-Годзэн и очарование этой женщины. Разве не тянуло его, как и Морито, прийти в Ирисовый переулок? И он тоже мог это сотворить! Кто же он такой, маньяк или глупец? И кто же Морито? У него упало сердце при мысли о том, как он будет без посторонней помощи брать Морито в плен, но вид потока возбужденных воинов, вытекавшего за ворота в предрассветные сумерки, помог ему вернуть самообладание, и Киёмори выехал в туман, к своему посту на дороге Курама. Его глаза сурово блестели.

Вскоре история смерти Кэса-Годзэн достигла каждого жителя Киото. О ней говорили повсюду. Посторонние люди, как и те, кто ее знал, любовно оплакивали судьбу женщины, осуждая Морито как растленного человека и безумца. Ему нет прощения, говорили они и ненавидели его еще больше, потому что когда-то он подавал такие надежды. Но сильнее любопытства, ужаса и жалости, возбужденных смертью Кэса-Годзэн, было осознание пренебрежения, с которым большинство мужчин и женщин относились к женской верности. Немного нашлось таких, кто не был глубоко тронут и не содрогался при мысли о том, что же она сделала ради сохранения своей женской чести.

О ней горевали и простолюдины из Сёкодзи. Даже шлюхи с Шестой улицы, еженощно торговавшие своими телами, зарабатывая на жизнь, утирали слезы с вызывающе раскрашенных лиц, и немалое их число смешалось с толпой на похоронах, чтобы оставить для покойной свои букетики.

Придворных, в том числе высокородных дам, взволновала история Кэса-Годзэн, хотя многие оценивали ее цинично: ведь чем была женская добродетель в их беззаботной жизни, как не элегантной вещью, утонченным обязательством, которое по прихоти мужчин давалось случайно и назад забиралось легко? Что же тогда было такого благородного в Кэса-Годзэн, защитившей свою честь ценой жизни? Не природная ли робость женщины привела ее к подобной крайности? Были и такие, кто, пожимая плечами, говорили, что женская прихоть умереть вместо мужа от рук свихнувшегося любовника едва ли заслуживала такой суматохи при дворе, что если уж рассматривать это дело всерьез, то оно говорило о моральном разложении в страже. Что случилось со стражниками в те дни, с воинами, которым поручали нести дозор во дворце, которые служили гонцами между дворцом и двором? Если среди них были распутники, то, конечно, не один Морито! Разве после похорон Кэса-Годзэн не прошло уже несколько дней, но убийцу все еще не схватили? Это непростительно! Кто мог бы положиться на таких воинов в опасные времена, если они неспособны схватить даже одного безумца?

Вскоре распространилась злонамеренная сплетня, и придворные выдвинули обвинения против Тадамори. Ответственность за это преступление лежала на нем. Разве не он был главой Ведомства стражи? И что же? Не он ли убедил его величество выбрать зловещего жеребца с белыми щетками? А затем склонил мужа Кэса-Годзэн взять этого жеребца? Несомненно, Тадамори послужил причиной случившегося! Что это такое, как не гнусное преступление? Разве не виновен он в кощунстве?

Придворные рассмотрели преступления Тадамори и уже завели речь о суде. Такой поворот дел встревожил прежнего императора. Тоба понял, что ему следует лишь себя винить в этом злобном взрыве, направленном против неискушенного Тадамори, которого он любил и которому доверял как никому другому.

На обвинения придворных прежний император ответил:

– До нашего отъезда в храм Ниннадзи осталось всего лишь несколько дней. Давайте перенесем обсуждение поимки Морито на более позднее время. Что касается ответственности Тадамори за полученное Ватару разрешение взять жеребца, приносящего несчастье, поскольку я с этим согласился, то ваше обвинение против него равносильно вынесению обвинения против меня. – Так Тоба надеялся умиротворить придворных, и действительно они прекратили разговоры о вине Тадамори, хотя и ненадолго.

Из дворца пришло известие, что дозорных с перекрестков собирались отозвать на следующий день. Уже семь дней находившиеся на дежурстве стражники были встревожены и удручены. Куда пропал Морито с головой Кэса-Годзэн? Верно, земля разверзлась и поглотила его, или он сам покончил с собой.

Все шло к тому, что местоположение Морито останется тайной. С той злополучной ночи никто не видел ни его, ни кого-либо, хотя бы отдаленно его напоминавшего. Полицейское ведомство послало своих тайных агентов прочесать окрестности Киото, но те не нашли никаких следов.

Та ночь должна была стать последней для часовых, дежуривших на перекрестках Киото.

– Подозрительное место есть во дворце, за Северо-Западными воротами. Там не только служит его дядя, у него самого должны остаться знакомые…

Киёмори, услышавший этот разговор, вздрогнул. Он нес дежурство на Первой дороге с шестнадцатью или семнадцатью сподвижниками из своего дома, причем некоторые из них были переодеты.

Точно! Он и не подумал обыскать близлежащую местность, а Морито, прежде чем перейти в Приют отшельника, служил в страже у Северо-Западных ворот. До этих ворот было недалеко. Он надулся от гордости, только подумав о том, как добьется успеха. Переложив алебарду в другую руку, он помахал Хэйроку, стоявшему сзади в отдалении, и крикнул:

– Приведи сюда Мокуносукэ! Я ухожу к Северо-Западным воротам. Поставь здесь караул. Этой ночью дозоры заканчиваются.

Появился Мокуносукэ.

– К Северо-Западным воротам? Мой молодой господин, что вы там будете делать?

– Старик, я чую, оттуда несет крысой.

Нахмурив брови, Мокуносукэ медленно покачал головой:

– Не стоит. Не ждите ничего хорошего, если откроется, что вы перенесли поиски во дворец принцессы.

– Какая разница? Я же ее не подозреваю.

– Вы бы проявили мудрость и вели себя осмотрительно. Ведь известно, как пустяковое дело приводит к серьезным последствиям, если это связано с двором или дворцом.

– И все-таки я пойду. Мне говорили, что их стражники смеются над нами и клянутся, что они схватят того, кого мы ищем. Это мой шанс поймать Морито. Верно, он сейчас молится, если уж ему суждено быть пойманным, чтобы его взял я! – Покраснев до ушей от фантастических картин своего будущего успеха, Киёмори искоса бросил взгляд на Мокуносукэ. – Когда Морито обнаружит, что загнан в угол, он подумает обо мне. Я даже чувствую, как он рассчитывает на меня! Мокуносукэ, когда появится отец, скажи ему, куда я пошел.

Северо-Западные ворота находились неподалеку, Киёмори отправился туда пешком и оставил свою алебарду.

Императорский дворец стоял в центре северной части города на прямоугольной огороженной территории размерами одна миля на три четверти мили, где располагались различные жилые покои, церемониальные залы и многие государственные ведомства. Сразу же за огороженной территорией находилась масса небольших дворцов и усадеб знати, а также университет, примыкавший к Южным воротам. Ограждение дворца имело двенадцать ворот, и было еще двое боковых ворот – Северо-Восточные и Северо-Западные, последние вели во дворец, где когда-то служила Кэса-Годзэн.

Киёмори чувствовал, что имелось достаточно причин для исследования этого квартала. Вполне вероятно, что преступник и те, кто его укрывал, считали это место защищенным от поисков. Подумав об этом, Киёмори перешел на бег. Когда он оказался на широкой, чистой улице, обсаженной соснами, то услышал крики и повторявшиеся приказы остановиться. С видимой досадой Киёмори обернулся назад: – Я?

Здесь стражники тоже несут дозор, догадался он и неторопливо пошел по направлению к группе людей.

– Назад! Убирайся! – орали стражники, перекрыв Киёмори дорогу, не потрудившись даже спросить его имя.

Киёмори упрямо стоял на своем:

– Я обязательно пройду! У меня срочное дело. – Он поднял брови. – Разумеется, я служу его величеству прежнему императору Тобе. Разве по своей прихоти я бы стал беспокоить ее высочество? – Разбушевавшись, он стал пунцовым от гнева.

Стражники оценили агрессивность незнакомца, и ситуация быстро выходила из-под контроля. Вокруг одного Киёмори собралось шестнадцать или семнадцать стражников, когда появился пожилой воин, вероятно старший начальник, обходивший караулы. Он постоял мгновение, наблюдая за перебранкой, затем приблизился к Киёмори сзади, гулко ударил его по латам и обратился к нему как к ребенку:

– Так это ты, Хэйта? Что за суматоху ты поднял? Зачем дерзишь?

– А… – Воспоминания о суровом февральском ветре, том печальном-препечальном дне, грызущем чувстве голода и оскорбительных монетах вдруг вспыхнули в голове Киёмори. – Это вы, дядюшка Тадамаса? Вот как! А это ваш отряд? То-то мне показалось, что среди них я узнал нескольких ваших слуг.

Киёмори кипел от ярости, ему было неприятно чувствовать, насколько нелепо он выглядел, но больше бесила мысль, что эти люди намеренно оскорбляли его, как совершенно незнакомого им человека. С некоторых пор он не мог подумать о своем дяде или о тетке, не представив себе горсть монет. Сколько раз ходил он в их дом в Хорикаве занимать деньги, сколько выслушал оскорблений в адрес своих родителей, сколько вынес критики и бесконечных жалоб? Дядя всегда воспринимал его просто нищим оборванцем, мрачно подумал он. Такая у него судьба – к нему всегда будут относиться неуважительно и отвергать как человека с дурными наклонностями.

– Ну-ну, Хэйта, что значит «вот как»? Давно ты не появлялся в Хорикаве – хотя твоим визитам там никогда не радовались… Твое невнимание к нам, должен сказать, доставляет мне удовольствие.

Киёмори упал духом. Только что он высокомерно ссылался на свою принадлежность к дворцовой страже, а теперь был готов забиться в какую-нибудь щель.

Тем временем его дядя, получив от своих подчиненных краткий отчет о происшедшем, догадался, что здесь делал Киёмори.

– Этого не может быть! Откуда здесь взяться Морито! Как ты посмел сопротивляться? Точно такой же упрямец, как отец. Зачем ты берешь пример со своего нищего отца? Убирайся домой! – проревел он.

Забыв о гордости и злобе, Киёмори смиренно воззвал:

– Неужели это совсем невозможно, что Морито прячется где-то здесь?

Именно в тот момент Тадамаса заметил придворную карету, выезжавшую из Северо-Западных ворот, и с большой поспешностью, вприпрыжку побежал к ней. Он отвесил ей глубокий поклон.

Киёмори повернулся и поплелся обратно. Больше ему ничего не оставалось. Он слышал, как стражники смеялись за его спиной. Затем парня заинтересовало, чья это была карета. Посмотрев назад, он увидел приближавшегося вола. Заходившее солнце горело на покрытых лаком оглоблях и кузове пышной дамской кареты, поблескивавшей серебряными и золотыми украшениями. Бамбуковые шторы оказались наполовину опущены. Карета принадлежала не принцессе, и пассажиров не было видно, но юный погонщик, шагавший рядом, отгонял от кареты мух. Киёмори остановился в тени кедра и стал ждать, пока карета проедет мимо. Когда она поравнялась с ним, он смело заглянул внутрь.

– Ох…

Ему показалось, он услышал голос. Занавеска завернулась вверх, и погонщик получил приказ остановиться. Кто-то высунулся из кареты и позвал его по имени.

– Матушка! – импульсивно отозвался Киёмори и вспрыгнул на оглоблю. – Это та самая карета, которая только что выехала через Северо-Западные ворота? И это вы, матушка?

– Ну да, но что значат подобные вопросы? Ты никогда не бываешь мне рад, когда бы мы ни встретились.

Ясуко была одета как придворная дама и, как обычно, подкрашена. Наряженная в яркое кимоно, она казалась еще моложе и красивее, чем ее помнил Киёмори, – дома или на скачках у реки Камо.

– Твой дядя Тадамаса только что ждал меня у ворот, чтобы поздороваться. О тебе он ничего не сказал, но мне показалось – вы с ним разговаривали?

– Давно ли дядя начал свидетельствовать вам свое почтение и демонстрировать дружеское отношение?

Ясуко засмеялась:

– Как ты меня забавляешь! Не отвечаешь ни на один мой вопрос, но все время пытаешься что-нибудь у меня выведать. Твой дядя очень изменился. Он относится ко мне чрезвычайно почтительно.

– Это он-то, который, как и тетушка, раньше отзывался о вас так дурно?

– Может быть, теперь, Хэйта, ты начнешь понимать, почему я не выносила жить в бедности? Я понравилась ее высочеству и регулярно принимаю участие в танцевальных представлениях во дворце принцессы. Твой дядя теперь по отношению ко мне ведет себя как настоящий слуга, потому что знает – он обязан потакать мне, если надеется достичь успеха в этом мире.

Так вот, значит, как! Киёмори сплюнул под ноги волу. Как похоже на дядю! Что касается посещений его матерью дворца у Северо-Западных ворот, то, вероятно, она заставила Накамикадо употребить его влияние при дворе и теперь умело пользуется своими талантами танцовщицы. Они с дядюшкой два сапога пара! Каждый раз, когда Киёмори встречался с матерью, он чувствовал, что не она ему ближе, а отец, Тадамори, который не был ему настоящим отцом.

Внезапно Киёмори почувствовал разочарование, горечь и печаль. Встреча с матерью сделала его несчастным. Мухи, жужжавшие вокруг вола, стали кусать лицо юноши, и он раздраженно соскочил с оглобли. Но Ясуко с заметным волнением в голосе позвала сына обратно и, глядя лукаво, сказала:

– Хэйта, неужели ты больше ничего не хотел меня спросить?

Киёмори вздрогнул. Ему показалось, что он заметил фигуру, прятавшуюся в глубине кареты, пригляделся и увидел Рурико.

– Хэйта, больше тебе нечего мне сказать? – спросила Ясуко, смеясь. – Рурико, – сказала она затем, – ты не хочешь отдать это Хэйте? – Смущенная Рурико откинулась назад, спрятав лицо за плечом своей спутницы. Ясуко вытащила крупную хризантему и протянула ее Киёмори: – Ее высочество принцесса дала этот цветок Рурико, а та в свою очередь хочет подарить хризантему тебе. Напиши на цветке стихи и принеси их мне в усадьбу Накамикадо – несколько изысканных строк, которые покорят сердце Рурико.

Киёмори застыл в оцепенении, наблюдая, как карета медленно исчезает вдали. Значит, теперь его мать задумала с помощью Рурико переманить его от отца и так отомстить Тадамори! По рассеянности он смял цветок и оборвал на нем все лепестки. Отгоняя стеблем мух, он зашагал обратно к своему посту на перекрестке.

Там его поджидали две лошади и человек. Киёмори чувствовал себя подавленно. Мокуносукэ, дожидавшийся его с нетерпением, также выглядел удрученным.

– Где все остальные? Уже направились домой?

– Мы получили приказ с этой ночи прекратить несение дозоров. А что обнаружили вы у Северо-Западных ворот?

– Все бесполезно. Не следовало мне туда ходить. Где отец?

– Давайте поговорим по дороге. Ну, садитесь на лошадь.

Мокуносукэ проследил, как Киёмори взобрался в седло, и затем сам последовал его примеру.

– Опять во дворец, Старый?

– Нет, домой в Имадэгаву.

Киёмори это удивило. Стражники должны были собраться вечером в караульном помещении, где с ними собирался говорить отец. Кроме того, Тадамори предстояло доложить его величеству и помощнику императора и получить дальнейшие распоряжения.

– Мокуносукэ, с отцом что-то случилось?

– Я слышал, он решил покинуть свою должность во дворце.

– Правда? Все оттого, что нам не удалось задержать Морито?

– Такой человек, как он, не может позволить критику подобного сорта. Придворные клевещут на него, и это ему неприятно. Он не может терпеть несправедливые и двусмысленные обвинения, которые они выдвигают против него… Я не решился спросить у него что-либо еще.

– Это значит, он снова станет жить в уединении? – вздохнул Киёмори и добавил: – И снова в бедности! – Неожиданно доспехи всей своей тяжестью сильнее придавили его к седлу.

Мокуносукэ пробормотал себе под нос:

– О, почему судьба к нему столь сурова? Несправедливо время, зловреден свет! Когда-нибудь удача должна ему улыбнуться!

Киёмори с трудом узнал собственный голос, вдруг прозвучавший чисто и с вызовом, как боевой клич:

– Вот он я, Старый! Разве не ты назвал меня когда-то дитем неба и земли, не ты заметил, что я не инвалид и руки-ноги у меня на месте? Так вот же он – тот, о ком ты говорил! И что это за судьба, которой мы должны прислуживать?

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про: