double arrow

Бог попустил


Из-за охромевшего коренника пришлось задневать и заночевать в Раю. Здесь жил известный на всю округу коновал, который обещал завтра к утру поставить коня на ноги, ну а пока всяк занялся своим делом.

Поп с дьяконом затеяли в деревенской молельне воскресную обедню. Им никто не препятствовал, но из паствы явился один урядник. Отстоял всю службу по стойке «смирно», сделал налево-кругом и отправился по домам – выспрашивать, не было ль в деревне какого-нибудь самозваного пророка с душесмутительными речами.

Председатель статистической комиссии инструктировал двух счётчиков, которым вручил переписные листы и портфели, причём первые были взяты с опаской, а последние с удовольствием.

Эраст Петрович слонялся без какого-либо особого дела, просто наблюдал и слушал. Слугу от греха держал при себе. Знал, что местные жительницы – все, как на подбор, рослые, дородные – в точности соответствуют Масиному идеалу женской красоты, а чёртов японец умел подбирать ключик почти ко всякому бабьему сердцу.

Ничего примечательного обход деревни Фандорину не дал.

Евпатьев и Шешулин сидели у старшины, пили чай.

Лев Сократович беседовал с мужиками. О чём, послушать не удалось – стоило приблизиться, как все разом замолчали. Всё-таки удивительно, что недоверчивые ко всему аборигены разговаривали с безбожником Крыжовым так уважительно – ведь сама его фамилия должна была казаться им зазорной: «крыжом» раскольники обзывали православный крест.

Женщины по большей части остались в соборной, возле Кириллы. Туда Эраст Петрович не сунулся из деликатности – у дам всегда есть темы, не предназначенные для мужских ушей.

Девчонке-поводырке со взрослыми, похоже, было скучно. Во всяком случае, около своей патронессы Полкашка не сидела.

Один раз Фандорин наткнулся на неё в пустых сенях общинной избы. Там возле вешалок висело зеркало в расписной деревянной раме. Бедная замарашка, думая, что её никто не видит, разглядывала своё отражение: то боком повернётся, то глаза скосит. Стало Эрасту Петровичу её жалко, да и Маса вздохнул. Японец вынул из кармана конфету (запасся ещё в Вологде), хотел дать, но девчонка, будто дикий зверёк, кинулась наутёк.

Потом видели её ещё раз – у околицы, со стайкой деревенских детей. Поводырка им что-то рассказывала, а они очень внимательно слушали, разинув рты. Одна девочка протянула рассказчице пряник, и тут Полкаша не отказалась – сунула подношение в рот. Подрабатывает, берет пример с Кириллы, улыбнулся Фандорин.

А блаженный ему нигде не встретился.

Ночевали там же, в соборной, которая при необходимости использовалась и как гостиница.

Все пёстрое общество не уговариваясь рассредоточилось по трём смежным горницам следующим образом: в нижней, ближе всего расположенной к сеням, – евпатьевский кучер, Маса и Одинцов; в средней, где печь, «чистая публика»; вышнюю горницу рыцарственно уступили слабому полу – сказительнице и Полкаше. Те подвинули к дивану длинный стол, накрытый скатертью, и оказались вроде как за ширмой. Там их было не видно и не слышно.

Надо сказать, что после ночи, проведённой в дороге, и морозного дня все угомонились довольно быстро. Эраст Петрович, сон которого с годами сделался излишне чуток и капризен, уснул последним – мешало доносящееся со всех сторон похрапывание.

Зато проснулся первым.

В избе было темно. Совсем темно, до черноты.

Фандорин открыл глаза и, ещё не сообразив, что именно его разбудило, спустил ноги с лавки.

Гарь! В воздухе пахло гарью!

Он наощупь, по памяти, добрался до печи, отодвинул заслонку. Нет, пламени не было – внутри дотлевали вчерашние угли.

– Где-то дымит, – раздался из угла голос Крыжова. – В чём дело?

Вдруг за узким окошком вскинулся багровый язык. Потом за вторым, за третьим. И с противоположной стороны!

– Горим! Господа, пожар! – закричал Лев Сократович.

Это поджог, понял Фандорин, уловив едва ощутимый запах керосина. Иначе не занялось бы так сразу, да ещё с двух концов. Он кинулся в тёмные сени, пытаясь определить, где дверь. Так и есть – подпёрта снаружи!

– Маса, сюда! – крикнул Эраст Петрович.

Сзади началась паника. Все метались, орали, Кохановский истерично призывал к спокойствию. Зазвенело разбитое стекло – это кто-то пробовал вылезти в окошко, да где уж: окна были по-северному узки, чтоб попусту не уходило тепло.

– Господа, вы мешаете! Маса, котира ни хаиранай ёни![26] – приказал Фандорин. – Одинцов, никого сюда не пускать!

Нужно было место для разбега – иначе дверь не высадить.

Японец, не церемонясь, вышвырнул из сеней назад в горницу жаждущих спасения. Урядник, пользуясь тем, что в темноте все равны, раздавал тычки направо и налево. Пространство освободилось.

Сконцентрировав внутреннюю энергию ки, от которой теперь единственно зависело, удастся ли вышибить крепкую дубовую дверь, Фандорин скакнул вперёд, подпрыгнул и ударил ногой в створку.

То ли запас ки был слишком велик, то ли подпорка слабовата, но преграда рухнула с первой же попытки.

– Господа, теперь наружу! – крикнул Эраст Петрович.

Второй раз повторять не пришлось. В минуту все вывалились из дверного проёма на снег – одни раздетые, другие разутые, но, слава Богу, все были живы и целы.

И вовремя!

По бревенчатым стенам избы проворно поднималось пламя, раздуваемое вьюгой. Вот уж и крыша занялась, вниз полетела горящая щепа.

– Подожгли, – жарко зашептал в ухо Эрасту Петровичу урядник. – Ишь, полыхает! Ну, раскольнички! Всех надумали порешить, разом!

Отодвинув полицейского, чтоб не мешал, Фандорин присел на корточки и поднял палку, которой злоумышленник или злоумышленники подпёрли дверь. Палка была хлипковата, такую можно выбить и не концентрируя энергию ки. Странно.

– Держите её, держите! – закричали вдруг все разом. Девчонка-поводырка, голоногая и простоволосая, в одной холщовой рубашонке с плачем попыталась кинуться обратно в дом.

– Матушка! Матушка тама! – отчаянно голосила она, извиваясь в руках мужчин. – Подлая я! Кинула её, напужалась!

И действительно, Кириллы среди спасшихся не было. В панике и суматохе про сказительницу забыли.

– Куды ты полезешь? Вишь, занялось! – урезонивал Полкашу урядник.

В самом деле, крыльцо уже пылало, в избу было не проникнуть.

Быстро двигаясь вдоль стены, Фандорин заглядывал в окна.

В нижней горнице Кириллы не было. В средней тоже.

Вон она!

В красном углу, меж столом и стенным иконостасом металась странница. Теперь, когда горели разом все стены, внутренность дома была ярко освещена.

Кирилла, беспомощно взмахивавшая широкими рукавами рясы, была похожа на подраненную чёрную лебедь. Её задранное кверху лицо будто застыло, только губы беспрерывно что-то шептали – должно быть, молитву.

– Повязку, повязку сними! – заорал Крыжов. – И беги в сени! Может, поспеешь!

Но она словно не слышала.

– Матушка, прости-и-и-и! – захлёбываясь рыданиями, верещала Полкаша.

С противоположной стороны от жара лопнуло стекло, на пол посыпались искры, и сразу задымил тканый половик.

– Забудь про зарок! Сгоришь! – крикнул Евпатьев и простонал. – Нет, не снимет. Воды сюда! Топор! Раму рубите!

Какая вода, какой топор – огонь уже полз по внутренней стене, подбирался к иконам. Треснула лампада, полыхнуло разлившееся масло.

К дому со всех сторон бежали крестьяне, кто с ведром, кто с багром. В тулупе поверх исподнего ковылял старшина.

– П-позвольте-ка.

Эраст Петрович сдёрнул со старика тулуп, накрылся им с головой.

Главное – задержать дыхание, не вдыхать дым, приказал он себе и бросился назад, к крыльцу.

Маса, мидзу-о![27]

Японец понял. Вырвал у одного из мужиков ведро, плеснул на овчину ледяной водой.

Проскочить по огненным ступенькам, через пылающий дверной косяк, было ещё полбеды.

Куда труднее пришлось внутри, где из-за дыма нельзя было что-либо разглядеть.

Десять шагов налево, потом порожек, сказал себе Эраст Петрович и всё-таки обсчитался – приступка, отделявшая среднюю горницу от нижней, пришлась на девятый шаг. Споткнулся, полетел на пол.

Это его и спасло. Впереди с ужасающим грохотом рухнула потолочная балка. Если б Фандорин не упал, ему размозжило бы голову.

Перескочил через дымящееся бревно, в несколько прыжков оказался в вышней горнице. Здесь было жарче, но зато не так задымлено.

Не теряя времени на пустые разговоры, Эраст Петрович обхватил Кириллу поперёк талии, закинул на плечо. Она была странно лёгкая, будто соломенная.

Сверху накрыл тулупом и бросился назад.

Лёгкие жаждали вдоха, но это было бы равносильно гибели.

Ничего не видя, двигаясь исключительно по памяти, он кое-как добежал до сеней. Ушибся плечом и головой о притолоку, рывком преодолел огненную арку выхода и повалился со ступенек в снег. Кириллу вместе с тулупом отшвырнуло ещё дальше, в сугроб.

Вот теперь можно было и подышать.

Над чёрным от сажи Эрастом Петровичем, с наслаждением вдыхавшим холодный воздух, хлопотал Маса.

– Господин, у вас на щеке ожог. И борода обгорела. Вы стали совсем некрасивый.

Встревожившись, Фандорин осторожно потрогал пальцами лицо. Пустяки. Будет волдырь, но шрама не останется.

– Вы настоящий герой! – кудахтал Алоизий Степанович. – Я был уверен, что вы не выберетесь живым из этого ада!

Взволнованный Евпатьев без слов крепко сжал Эрасту Петровичу руку.

– Что она? Ц-цела? – спросил тот, поднимаясь.

С Кириллой, кажется, всё было в порядке. Около неё толпились ахающие и галдящие бабы. В ногах у сказительницы ползала рыдающая Полкаша, покаянно тыкалась лбом в землю.

– Ладно тебе, ладно. – Кирилла пошарила рукой, взяла девочку пальцами за тощую шею, придержала. – Ну напугалась, это ништо. Э, да ты голая. Бабоньки, оденьте её, простынет.

Казалось, эта удивительная женщина нисколько не потрясена случившимся.

– Каков типаж! – с гордостью сказал Фандорину промышленник. – Коренная русская порода! Сгорела бы, а повязку не сняла, обета не нарушила.

– Не обгорели? – спросил Эраст Петрович, приблизившись к Кирилле. – Где-нибудь болит?

– Болеть может только душа, – ответила она, повернув голову в его сторону. – А на душе хорошо, мирно. Это вы меня вытащили? Из наших будете, из христиан?

–…Из христиан, – несколько смущённо ответил он, хоть и догадался, что под этим словом она имеет в виду исключительно старообрядцев.

– Он, он тебя вызволил! – зашумели женщины. – Его благодари!

Но Кирилла равнодушно обронила:

– Бог попустил. Коли сподобил выйти из огня, значит, нужна ещё.

Старики и мужчины молча стояли и смотрели на пожар. Было ясно, что соборную уже не спасти, сгорит дотла.

Эраст Петрович заметил, что урядник, опустившись на четвереньки, роется в снегу. Нашёл что-то, поднёс к глазам.

Стараясь не привлекать внимания, Фандорин подошёл.

– Огниво, – вполголоса сообщил Одинцов. – И трут, обгорелый. Который же из них?

Он так и впился взглядом в деревенских.

– Плохо ищешь, – сказал ему Эраст Петрович, делая шаг в сторону. – А ещё п-полицейский.

Разгрёб снег и поднял увесистый предмет, тускло блеснувший в отсвете пламени.

Это был массивный железный крест на цепи, в которой разошлось одно из звеньев.


Сейчас читают про: