double arrow

Глава 5. “Не говорите правду, и тогда вы не будете отвечать за последствия".


“Не говорите правду, и тогда вы не будете отвечать за последствия".

Боб Баркер

Без двадцати десять этого бесконечного дня первого мая Гэррети избавился от одного из двух своих предупреждений. Еще двое получили пропуск после парня в футболке - Гэррети едва это заметил. Он изучал себя. Голова - немного кружится, но в целом в порядке. Два глаза. Шея. Руки. Туловище - с ним все нормально, только бурчит в животе, не удовлетворенном концентратами. И две чертовски уставших ноги. Он подумал - как далеко ноги могут унести его сами по себе, прежде чем мозг, опомнившись, начнет командовать ими, приводить их в чувство, спасаясь от пуль, грозящих разнести его костяное вместилище? Как скоро после этого ноги начнут протестовать и в конце концов остановятся?

Ноги устали, но не так сильно, как могли бы. Ведь он был довольно тяжелым, и ногам приходилось выносить сто шестьдесят фунтов. Левая ступня протерла носок (он вспомнил историю, рассказанную Стеббинсом, и испытал укол ужаса) и начала раздражающе тереться о подошву. Но ноги еще шли, он не натер мозолей и был в хорошей форме. Двенадцать уже выбыли из игры, и столько же, если не вдвое больше, готовы были к ним присоединиться, но он в порядке. В полном порядке. Он жив. Разговор, прекратившийся после рассказа Стеббинса, завязался снова.




Янник, номер 98, обсуждал с Уаймэном, номер 97, происхождение солдат на вездеходе. Оба согласились, что они ублюдки с большой примесью цветной крови.

- Тебе ставили когда-нибудь клизму? - неожиданно спросил Пирсон.

- Клизму? - Гэррети задумался. - Нет, по-моему.

- А вам? - спросил Пирсон остальных. - Признавайтесь.

- Мне ставили, - смущенно признался Гаркнесс. - Один раз на Хэллуин, когда я сожрал целую коробку конфет.

- И тебе понравилось?

- Черт, нет! Кому понравится, когда в тебя вливают кварту теплой воды?

- Моему брату, - грустно сказал Пирсон. - Я спросил этого маленького засранца, жалеет ли он, что я иду, а он сказал, что мама обещала поставить ему клизму, если он не будет плакать. Он их обожает.

- Какая гадость, - поморщился Гаркнесс.

- Вот и я так думаю, - так же грустно согласился Пирсон.

Через несколько минут к ним присоединился Дэвидсон и рассказал, как он однажды напился на пикнике, ввалился в палатку и наблевал чуть не на голову какой-то толстой тетке, на которой не было ничего, кроме трусов. Она, по его словам, не рассердилась и даже позволила ему "за себя подержаться", как он выразился.

Потом Бейкер рассказал, как они в детстве "пускали ракеты", и один парень по имени Дэви Попхэм спалил себе все волосы на заднице. "Вонял, как свинья", - сказал Бейкер. Гаркнесс так смеялся, услышав это, что получил предупреждение.

После этого начался подъем. Истории передавались по цепочке идущих, пока Бейкер (не тот - Джеймс) не получил пропуск. После этого всякое желание шутить пропало. Некоторые заговорили о своих подружках. Гэррети ничего не сказал о Джен, но сейчас, в этом угольном мешке ночи, она казалась ему лучшим в мире из всего, что он когда-либо видел и знал.



Они прошли через спящий городок, вдоль шеренги мертвенно-бледных фонарей, продолжая переговариваться шепотом. У одного из домов на скамейке сидела молодая пара, прижавшись друг к другу. Девушке было не больше четырнадцати. Их тени, сливаясь, падали на дорогу, и идущие перешагивали через них в наступившей вдруг тишине.

Гэррети обернулся, уверенный, что рычание вездехода разбудит их. Но они все так же сидели, безразличные ко всему на свете. Он доел остаток концентратов и почувствовал себя немного лучше. Олсону ничего не осталось.

Странный этот Олсон - Гэррети еще шесть часов назад был уверен, что он мертв. Но он все еще шел и больше не получал предупреждений. Человек на многое способен, когда на кону оказывается его жизнь. Они прошли уже 54 мили.

За безымянным городком разговор умолк. Они прошли в молчании около часа, и к Гэррети снова начал подкрадываться сон. Он доел печенье матери и зашвырнул фольгу в кусты на обочине.

Макфрис извлек из своего рюкзака зубную щетку и чистил зубы - без пасты. "Распорядок дня, - подумал Гэррети. - Ужин, чистка зубов, здоровый сон. Люди машут тебе, и ты им машешь - так принято. Никто не ссорится (кроме Барковича) - тоже потому, что так принято".



Или нет? Он вспомнил, как Макфрис крикнул Стеббинсу, чтобы тот заткнулся. И как Олсон жадно, не поблагодарив, схватил сыр, который он дал ему. Эти фрагменты выглядели ярче, острее на тусклом распорядке дня.

В одиннадцать вечера одновременно произошло несколько событий.

Прошел слух, что мост впереди смыло во время грозы, и ДЛИННЫЙ ПУТЬ - будет временно приостановлен. По рядам идущих прошла волна оживления, и Олсон спекшимися губами пробормотал: "Слава Богу".

Тут же Баркович начал кричать что-то идущему рядом парню с дурацкой фамилией Ранк. Тот попытался ударить его, что было строжайше запрещено, и тут же получил предупреждение. Баркович легко увернулся от удара, продолжая кричать:

- Ну, сукин сын, давай! Я еще спляшу на твоей могиле! Давай, балда, шевели ногами! Все равно сдохнешь здесь!

Ранк ударил еще раз. Баркович отскочил и налетел на парня, идущего сзади, и они оба получили предупреждения. Теперь солдаты смотрели на них внимательно, хотя и спокойно, - как люди на муравьев, волокущих крошку хлеба.

Ранк пошел быстрее, не глядя на Барковича. Тот, взбешенный полученным предупреждением (он налетел на Гриббла, того самого, что хотел сказать Майору, что он убийца), заорал:

- Эй, Ранк, твоя мать брала в рот на 42-й улице! Тут Ранк повернулся и вцепился в Барковича. Раздались крики "Эй, хватит!" и "Брось это дерьмо!", но Ранк как будто не слышал. Он побежал за Барковичем, которому удалось вырваться, споткнулся и упал на асфальт, раскинув ноги. Он получил третье предупреждение.

- Давай, балда! - вопил Баркович. - Шевели жопой!

Ранк попытался встать и упал назад.

Третьим, что случилось в одиннадцать, была смерть Ранка.

Сначала щелкнули затворы, и в повисшем молчании прозвучал голос Бейкера:

- Ну вот, Баркович. Теперь ты убийца.

Грянул залп. Тело Ранка подпрыгнуло и безжизненно вытянулось на дороге.

- Он сам виноват! - взвизгнул Баркович. - Ты видел, он ударил меня!

Пункт восьмой!

Все молчали.

- Хрен вам! Вам всем!

- Вернись и спляши на нем, Баркович, - посоветовал Макфрис. - Повесели нас. Тебе же хочется, я знаю.

- Твоя мамаша тоже брала в рот, меченый! - хрипло прошипел Баркович. - Не терпится увидеть, как твои мозги разлетятся по дороге, - спокойно сказал Макфрис. Он дотронулся до шрама и тер его, тер. - С большим удовольствием погляжу на это, ублюдок.

Баркович бормотал еще что-то, но все отвернулись от него и продолжали идти, нагнув головы.

Они прошли уже 60 миль, а никакого моста так и не было. Гэррети начал думать, что его и нет, когда они перевалили небольшой холм и окунулись в озеро электрического света - фары нескольких грузовиков, сгрудившихся перед остатками деревянного моста.

- Как я люблю этот мост, - прошептал Олсон, закуривая одну из сигарет Макфриса.

Но когда они подошли ближе, Олсон выругался и отбросил сигарету прочь.

Часть моста уцелела, и люди из Эскадрона быстро восстанавливали остальное.

Времени не хватало, поэтому рядом с мостом они навели понтонную переправу из тяжелых армейских грузовиков, связанных проводом.

- Мост короля Людовика Святого, - мрачно заметил Абрахам. - Может, если кто впереди топнет, он опять обвалится.

- Мало надежды, - сказал Пирсон. - А, черт!

Трое идущих впереди ступили на мост и, не оглядываясь, перешли на другую сторону. Их ботинки гулко стучали по доскам. Солдаты спрыгнули с вездехода и пошли вперед вместе с участниками. Двое дорожных рабочих в комбинезонах и зеленых резиновых сапогах стояли у обочины и смотрели, как они идут. Один из них вдруг хлопнул товарища по плечу и сказал:

- Вот он, Гэррети.

- Давай, парень! - крикнул другой. - Я поставил на тебя десять баксов!

Двадцать к одному.

Гэррети помахал им и ступил на мост. Доски жалобно заскрипели под ногами, и он оказался на другой стороне. Скоро дорога сделала поворот, и свет грузовиков померк позади.

- А ДЛИННЫЙ ПУТЬ - когда-нибудь останавливали? - спросил Гаркнесс.

- Не думаю, - ответил Гэррети. - Что, материал для книги?

- Нет, - Гаркнесс выглядел уставшим. - Просто так.

- Его останавливают каждый год, - сказал сзади Стеббинс. - Но только раз.

Никто ничего не сказал.

Через полчаса к Гэррети подошел Макфрис и некоторое время шел молча.

Потом очень тихо спросил:

- Ты надеешься выиграть, Рэй? Гэррети долго думал.

- Нет, - сказал он наконец.

Осознание этого напугало его. Он снова подумал о том, как получит пропуск, - нет, получит пулю. О последних секундах беспощадной ясности, о черных дулах карабинов, смотрящих в лицо. Ноги на миг окоченели. Кровь, казалось, застыла в жилах, обволакивая мозг, сердце, гениталии липкой красной коркой.

- А ты?

- Тоже нет, - ответил Макфрис. - Я перестал в это верить где-то около девяти. Видишь ли, я, - он откашлялся, - мне трудно говорить об этом, но я не думал, что это будет так тяжело. Похоже, все они, - он махнул рукой в сторону идущих, - думали, что, когда станет невмоготу, в них прицелятся, крикнут "пах! пах!", - и все пойдут по домам. Понимаешь, о чем я? Гэррети вспомнил свой собственный шок, когда кровь и мозги Кэрли брызнули на дорогу.

- Да, - сказал он. - Понимаю.

- Я сам не сразу в это вник, но теперь знаю. Это не гонки на выживание, как я сперва думал. Здесь победит не тот, кто сильнее - тогда у меня был бы шанс, - а тот, кто сможет идти, несмотря ни на что. Ни на кого.

Это не в ногах, а в мозгу.

Вдалеке закричал козодой.

- Были парни, которые продолжали идти вопреки всем законам физики. В прошлом году один шел с судорогой обеих ног, помнишь? Посмотри на Олсона - он вымотан до предела, но идет. Этот сучонок Баркович держится на ненависти, и она дает ему силы. А я так не могу. Я еще не устал, как следует, но устану, - шрам резко выделялся на его осунувшемся лице. - И я думаю... Когда я устану... Я просто сяду и останусь сидеть.

Гэррети промолчал, но ему было плохо. Очень плохо.

- Впрочем, Барковича я переживу, - добавил Макфрис. - Клянусь Богом. Гэррети посмотрел на часы - было 11.30. Они прошли перекресток с дремлющей на нем полицейской машиной. Движение на дороге отсутствовало, и констебль, видимо, спокойно спал. Они миновали круг света от фар и снова окунулись в темноту.

- Мы можем убежать в лес, и они нас никогда не найдут, - задумчиво сказал Гэррети.

- Как же! - хмыкнул Олсон. - У них сверхчувствительное оборудование.

Они слышат все, что мы говорим, слышат удары наших сердец. И видят, как днем. Словно в подтверждение его слов кто-то впереди получил второе предупреждение.

Макфрис куда-то отошел. Темнота разъединила их, и в Гэррети зашевелился страх одиночества. В лесу кто-то пыхтел и трещал сучьями.

Гэррети внезапно понял, что путь ночью через мэнский лес - это вовсе не пикник для таких городских парней, как он. Где-то таинственно заухала сова.

С другой стороны завозилось что-то тяжелое, и кто-то нервно крикнул: "Что это?”

Наверху стайками проносились легкие весенние тучи, обещая дождь.

Гэррети поднял воротник, вслушиваясь в звук собственных шагов. Утром он их не слышал, они терялись в стуке еще девяноста девяти пар ног. Но теперь он отчетливо различал их особый звук и ритм, и то, как левый туфель чуть-чуть шаркал при каждом шаге. Ему казалось, что звук шагов звучит так же громко, как удары сердца. Биение жизни - и смерти.

Глаза его закрывались. Казалось, их энергия втягивается внутрь тела, в какую-то таинственную воронку.

Предупреждения раздавались с усыпляющей монотонностью, но выстрелов не было. Баркович заткнулся. Стеббинс опять потерялся сзади, еле видимый в тумане.

На часах было 11.40.

“Приближается час ведьм, - подумал он, - когда могилы раскрываются и выпускают своих сгнивших обитателей. Когда послушные дети сидят дома. Когда жены и любовницы ведут нелегкую схватку в постелях. Когда пассажиры дремлют в нью-йоркском "грейхаунде". Когда по радио играют Гленна Миллера, а бармены начинают поднимать стулья на столы...”

Перед ним появилось лицо Джен. Он вспомнил, как целовался с ней на Рождество, полгода назад, под пластиковой веткой омелы, что его мать всегда вешала на кухне. Губы ее были удивленно-мягкими, покорными. В первый раз он целовался по-настоящему. Потом они снова поцеловались, когда он проводил ее до дома, и они стояли перед ее дверью, глядя на падающий рождественский снег. Но это был не просто поцелуй - что-то еще. Его руки на ее талии. Ее руки, обвившиеся вокруг его шеи; ее закрытые глаза (он подглядывал); ее теплая грудь под тканью пальто. Он чуть не сказал ей, что любит ее, но... Нет, не так быстро.

Потом они учили друг друга тому, что знали. Она рассказывала ему о книгах, которые прочла, - эта маленькая хохотушка, оказывается, любила читать. Он научил ее вязать - это была мужская традиция у них в семье. Дед Гэррети научил вязать отца, а тот - самого Гэррети, пока... Пока его не забрал Эскадрон. Джен была зачарована мельканием спиц и очень скоро превзошла его, продвинувшись от шарфов к свитерам и салфеткам с прихотливыми узорами.

Еще он научил ее румбе и ча-ча-ча - его обучили этому в школе современного танца миссис Амелии Дордженс, куда он ходил по настоянию матери. К счастью, педагогический пыл матери остыл, иначе Бог знает, куда бы она зашла.

Теперь он вспоминал овал лица Джен, едва заметные модуляции ее голоса, плавное покачивание бедер при ходьбе. Он хотел ее, и, если бы она была сейчас здесь, он сделал бы все по-другому. Зачем он тут, на этой темной дороге? Он вспомнил загорелое лицо Майора, его усы, его непроницаемые темные очки, и задохнулся от ужаса. "Зачем я здесь?" - спрашивал он себя снова и снова. Ответа не было.

В темноте раздался залп, и следом - тяжелый стук упавшего тела.

Страх опять схватил его, побуждая бежать в кусты, не разбирая дороги, пока он не добежит до спасения... До Джен.

Макфрис хотел пережить Барковича. Он хотел дойти до Джен.

Родственникам участников оставляют места в передних рядах. Он должен дойти и увидеть Джен.

Он вспомнил, что целовал ту, другую девушку, и ему стало стыдно.

Но откуда он знает, что дойдет? Мозоли... Судорога... Кровь из носа... Слишком высокий или слишком длинный холм. Как он может на что-то надеяться?

Может. Знает.

- Поздравляю, - сказал сзади Макфрис.

- А? Что?

- Полночь. Мы дожили до следующего дня, Гэррети.

- До Олдтауна еще сто пять миль, - устало сообщил Олсон.

- Кому какое дело? Гэррети, ты бывал в Олдтауне?

- Нет.

- А в Огасте? Черт, я всегда думал, что это в Джорджии.

- В Огасте я был. Это ведь столица штата. Там резиденция губернатора, кинотеатры, рестораны...

- Смотри-ка, в Мэне и такое есть, - ухмыльнулся Макфрис.

- Ну, если хочешь зайти в шикарный ресторан, потерпи до Бостона, - заметил Абрахам.

Кто-то сзади застонал.

Впереди раздались приветственные крики, и Гэррети насторожился. Там стояла обшарпанная ферма, на стене которой был прикреплен большой плакат, окаймленный лампочками и сосновыми шишками:

“Длинный путь. Мы за Гэррети! Родительская ассоциация графства Арустук".

- Эй, Гэррети, где твои родители? - крикнул кто-то.

- Дома сидят, - ответил Гэррети. В последние пятнадцать часов он вдруг обнаружил, что не так уж приятно, когда тысячи людей, столпившихся вдоль дорог, выкрикивают его имя и делают на него ставки ("двадцать к одному" - сказал тот рабочий... Интересно, много это или мало?). Это пугало его. Толпа оказалась небольшой, и скоро дорога опять опустела. Они прошли еще один мост, на этот раз бетонный. Вода струилась внизу, как черный шелк.

С опаской подали голос сверчки, а минут через пятнадцать пошел дождь. Впереди кто-то заиграл на губной гармошке. Недолго (пункт 6: береги дыхание), но Гэррети узнал мелодию. Добрый старый Стивен Фостер. "Черный Джо" или еще что-то из расистской классики. Упился до смерти, бедняга. Как Эдгар По, если верить слухам. Еще По был некрофилом и хотел жениться на своей четырнадцатилетней кузине. Интересно, что он написал бы, если бы дожил до наших дней и увидел ДЛИННЫЙ ПУТЬ -?

Впереди кто-то начал кричать. Без слов, пронзительным детским голосом.

Темный силуэт метнулся к обочине за вездеходом (Гэррети и не заметил, когда вездеход нагнал их) и скрылся в лесу. Залп. Кусты ежевики затрещали под тяжестью упавшего в них тела. Солдаты выволокли за ноги невезучего беглеца - темнота скрыла его имя.

Гармошка заиграла что-то насмешливое, потом голос Колли Паркера велел ей заткнуться. Стеббинс сзади засмеялся. Гэррети вдруг почувствовал ненависть к Стеббинсу. Как он смеет смеяться над смертью? Этого можно ожидать разве что от Барковича. Баркович обещал сплясать на могилах, и в его распоряжении уже шестнадцать.

“Сомневаюсь, что у него хватит на это сил", - подумал Гэррети.

Острая боль пронзила правую ногу. Мускулы свело, потом отпустило. С бьющимся сердцем он ждал повторения судороги, но она не повторилась.

- Я больше не могу, - простонал Олсон. Его лицо висело в темноте, как белая маска. Никто ему не ответил.

Темнота. Проклятая темнота. Они все похоронены в ней заживо. До рассвета целая вечность, и многие из них его не увидят. Может быть, все.

Все они задохнутся здесь, под шестью футами темноты, крича и царапая сломанными ногтями крышки своих гробов. Священник наверху будет читать молитвы, а скорбящие родственники - шаркать ногами, торопясь на свежий майский воздух. И скоро они услышат шелест мириадов червей и жуков, спешащих к ним...

“Я схожу с ума", - подумал Гэррети.

Ветерок прошелестел по ветвям сосен.

Гэррети повернулся задом и помочился. Гаркнесс сопел на ходу: похоже, уснул. Гэррети вдруг стал слышать все, самые тихие звуки окружающей его жизни. Кто-то жевал; кто-то сморкался; кто-то тихо кого-то о чем-то спрашивал. Янник еле слышно напевал.

- Зачем я ввязался в это? - безнадежно спросил Олсон, вторя недавним мыслям Гэррети. - Зачем я согласился?

Никто не ответил. Как будто Олсон уже был мертв. Еще одно пятно света.

Они прошли кладбище, темную церковь и ступили на улицу еще одного городка.

В деловой части собрались посмотреть на них человек десять.

Они приветствовали проходящих, но непривычно тихо, словно боясь разбудить соседей. Самым молодым среди них был мужчина лет сорока в очках без оправы.

Гэррети развеселило, что ширинка у мужчины была почему-то расстегнута.

- Давай-давай! Молодцы! - тихо выпевал он, маша им пухлой белой ладонью.

Они прошли мимо перекрестка, где сонный полицейский удерживал громадный грязный трейлер, и городок кончился - как прочитанный рассказ Ширли Джексон.

- Посмотри на этого типа, - тронул его за плечо Макфрис.

“Тип" оказался высоким парнем в зеленом плаще. Он шел, все время раскачиваясь и держась руками за голову. Раньше они почему-то его не видели... Или это темнота так изменила лица.

Парень запутался в собственных ногах и едва не упал. Гэррети и Макфрис зачарованно следили за ним минут десять, забыв про собственную усталость. В конце концов он упал и получил предупреждение. Гэррети не думал, что парень сможет встать, но он встал и пошел. На плаще у него был номер 45.

- Что с тобой? - прошептал Олсон, но парень, казалось, не слышал.

Гэррети уже заметил, что многие из них ничего не видят и не слышат. Ничего, кроме дороги. Как будто идут по канату над черной бескрайней бездной.

- Как тебя зовут? - спросил он, но парень опять не ответил.

Внезапно Гэррети начал спрашивать его снова и снова, повторяя одно и то же, лишь бы не оставаться наедине с этой молчащей пустотой. - Как тебя зовут? Как тебя зовут? Кактебязовуткакте...

- Рэй, - Макфрис потянул его за рукав. - Он не отвечает. Пит, я хочу знать его имя - пусть скажет...

- Не трогай его, - тихо сказал Макфрис. - Он умирает.

Парень под номером 45 упал снова, на этот раз лицом вниз. Когда он поднялся, лицо его было в крови. Все услышали, как ему объявили последнее предупреждение.

Они прошли через проем еще большей темноты - железнодорожный переезд.

Когда они вышли, Гэррети с радостью увидел впереди длинный, пологий спуск. 45-й упал в последний раз. Прогрохотали выстрелы. Гэррети решил, что его имя уже не имеет никакого значения.







Сейчас читают про: