double arrow

Часть II 7 страница


— Боги, — тихо заметил Халинг, — давай сначала снимем мантии и сразу же запишем в дневниках информацию по поводу этой операции. А уж затем мы сможем поговорить о наших переживаниях.

В то время пока Халинг говорил со мной, Бенгт Фолк не отводил от меня взгляд. Я чувствовал его холодную отчужденность. Спустя полчаса, когда мы выпили чаю в столовой, он вновь посмотрел на меня таким же образом. Астрид, заметив пристальный взгляд Бенгта, нежно сжала мне колено под столом. Я сжал ей руку в ответ. Она улыбнулась и обратилась к Халингу:

— Это было чрезвычайно хорошее переживание, Берн. Какая фантастическая энергия!

— Да, — ответил Халинг, — иногда группа гармонично подобрана. Мы соберемся еще пару раз в таком составе и посмотрим, были ли сегодняшние результаты случайны, или же они — следствие такого состава группы, — он продолжал смотреть на меня и на Йорана Густафсона. — Сегодня среди нас было двое новичков.

Бенгт Фолк заерзал на кресле, словно пытался занять более удобное положение.

— Я бы не придавал этому слишком большое значение, Берн. Сегодня астрологическое сочетание созвездий чрезвычайно благоприятно сказывается на ритуальной деятельности. Солнце находится в союзе с Сатурном.




— Но позволь заметить, Бенгт, мы несколько раз проводили такие операции в астрологически благоприятные моменты, однако не получали таких результатов. Очевидно, на них повлияли другие факторы, — напряженно произнесла Астрид, несмотря на то, что пыталась сохранить некоторую мягкость в голосе. — Нам нужно продолжать в таком составе.

— Астрид, Астрид, — подняв брови, начал Бенгт Фолк, — куда же тебя приведет твоя склонность к экзотике? — Йоран был совершенно не интересен ему, он целился в меня.

— К местам, находящимся по ту сторону от тебя. Любовь, как мотив, эффективнее нетерпимости.

Как бы я хотел уйти сейчас. От моего желания поделиться своими переживаниями почти ничего не осталось.

— Кажется, мы также привели в действие некоторую негативную энергию, — склонившись над чашкой чая, произнес Оук Вилкинсон. Он прищурил глаза, а потом перевел свой взгляд с Бенгта на Астрид. — Никогда не забуду того момента, когда я в первый раз возглавлял ритуал. Было где-то около семи тридцати пяти или тридцати шести вечера... неважно. Мы собрались у бывшего Джона Абенбери... он соорудил прекрасный маленький храм, который нужно было официально открыть. Я возглавлял группу из пятерых человек. Текст выучил наизусть. Мы все условились, что подойдем к делу серьезно — никакого смеха или шуток... ну, понимаете, как серьезные вещи могут иногда показаться невыносимо смешными. Я читал призыв, который они за мной повторяли. Я до этого не говорил им, что нам придется повторять этот текст три раза в одинаковой манере. Первый раз прошло гладко. Затем я начал произносить слова во второй раз. Они повторяли за мной с довольно серьезным видом, но вдруг мне показалось, что они решили, что я их разыгрываю. Акцентируя внимание на том, что им нужно вполне серьезно повторить призыв в третий раз, я официально и очень громко произнес: «...И еще раз!» И всех четверых сразу же накрыло: «И еще раз!»



Смеялись все, кроме меня. У меня в горле образовался большой ком, а во рту — сухость.

— Хороший юмор на Пути так же необходим, как и специи к блюду, и его нужно беречь, — заметил Йоран Густафсон. — Возможно, вы слышали, что Густав Мейрин зажег спичку, чтобы лучше разглядеть лицо демона, которого он пробуждал.

— Да, — подтвердил Гарольд Дженсен, член братства Внутреннего ордена Одина, — стоит упомянуть и герметистов, у них у всех была способность замечать комические черты во всем, даже в том, что им ближе всего к сердцу.

Халинг кивнул и с улыбкой добавил:

— У Вездесущего должно быть редкое чувство юмора... В момент мистического воодушевления Шри Ауробиндо сказал, что Бог похож на бессмертного ребенка, играющего в вечную игру в вековечном саду. Я никак не могу расстаться с чувством, что Бог, на самом деле, великий комедиант. Сотворение нашего мира таким, каким мы его знаем сейчас, возможно, его лучшая шутка.

– 16 –

Судя по внешности, нельзя сказать, что Йоран Густафсон — профессор Стокгольмского университета. Он больше походил на боксера в среднем весе, который перенес не один десяток ударов. Его квадратная голова была крепко прикреплена к массивной шее, плоский нос, веснушчатое лицо и коротко подстриженные рыжие волосы дополняли портрет. Можно было подумать, что он — тугодум, но когда он рассказывал о квантовой механике, то в нем кипела страсть, его полные энергии мысли были похожи на дикие бьющиеся волны. «Слушайте, — принуждал он, — квантовая механика соединяется с глубоким мистицизмом, и по этой причине в научных кругах на нее закрывают глаза».



Как-то мы пили чай дома у Астрид, и кто-то рассказывал о конфликте между наукой и мистицизмом. Йоран поспешно реагировал на такие выводы, он был похож на стрелу, которую долго натягивали, но, в конце концов, выпустили из лука. Я ошибался, полагая, что он будет мучить нас своими долгими монологами.

— Вы не поверите, но большинство инженеров по электротехнике совершенно неправильно истолковывают современную физику. Как вам такой тестовый вопрос... Все вы знаете, что самой быстрой скоростью в мире считается скорость света, что равна около трехсот тысяч километров в секунду. А теперь представьте, что этот свет начинает распространяться из одного источника в двух противоположных направлениях. Его скорость — триста тысяч километров в секунду в обоих направлениях. С какой скоростью лучи будут удаляться друг от друга?

— Ну, тут все ясно как божий день, — начал отвечать Джим, — со скоростью, помноженной на два. Это как один плюс один равно два.

— И, конечно же, неверно! — заявил Йоран довольно радостным голосом.— Этот же ответ дают большинство специалистов по электротехнике. Не разбирающимся в этом людям это может показаться нелогичным, но оба луча движутся относительно друг друга с одинаковой скоростью в триста тысяч километров в секунду, потому что ничто не может двигаться быстрее в мире! Это один из тех невероятных фактов, что открыла современная физика. Видите ли, до недавнего времени сознание было изгнано из физики. Но сознание... сознание... — он поднял руки в воздух, как будто держал священный Грааль, — сознание является ключевым фактором в новой физике. Никто не знает, что собой представляет сознание — это философский вопрос, поскольку оно представляет собой величайшую из всех загадок. Мы знаем, что делает сознание, и какие чудеса оно творит в физике!

— Ты сейчас нам будешь об этом рассказывать, не так ли? — послышался голос Джима. Казалось, что он не очень-то и рад был шансу услышать длинную лекцию, приправленную расплывчатыми формулами, цитатами из научных журналов и мессианской верой в то, что Иисус был квантовым физиком.

Йорана не затронули слова Джима...

— Лучше всего сознание описывается через метафору. К примеру, возьмем такую, как океан сознания, либо что-то, что пронизывает вселенную насквозь. Еще до квантовой механики было хорошо известно, что человеческие существа сознательны. Также известно, что и животные обладают ограниченным сознанием. Некоторые древние философы, приверженцы Веданты, заявляли, что все сущее обладает разумом. Согласно их словам, и камень, и волосок, и эта чашка обладают сознанием. Как раз по этой причине они учат, что сознание проникает через все сущее. С введением квантовой физики мы начали открывать новую роль сознания. В чем же заключается основное действие сознания? — Он посмотрел на нас, будто ожидал какого-то ответа, но после пары секунд молчания продолжил: — Это действие, при котором отмечаются какие-либо вещи. Нужно помнить, что в одной из таких классических научных дисциплин, как физиология, под восприятием понимается действие, которое случается за пределами области физики. Свет попадает на сетчатку глаза, вы формируете идею и так далее. До квантовой механики люди не понимали, что сам акт наблюдения влияет на то, на что вы смотрите. Теперь мы знаем, что акт наблюдения за малыми объектами, скажем, субатомными частицами, настолько их искажает, что мы никогда не сможем получить полную картину того, как они выглядят на самом деле. Как только вы начинаете смотреть на них — они изменяются!

Джим сузил свои глаза до размеров узкой прорези.

— Ты хочешь сказать, что сознательный акт наблюдения влияет на то, на что мы смотрим, таким образом, что он оказывает воздействие на наблюдаемое и изменяет его?

— Именно так!

— Сознание, практически, становится единым целым с наблюдаемым, перемешиваясь с ним в процессе наблюдения?

— Именно! — Голос Йорана Густафсона становился все громче и тверже. — Подобно гигантской океанской волне, сознание разливается и смывает все вокруг, даже пузыри на воде и идущие вместе с ней вибрации. Но когда происходит сознательное действие, то эта громадная волна становится маленьким пузырьком, превращаясь в частицу.

— Судя по твоим словам, Йоран, мое сознание способно заставить исчезнуть физическую вселенную, превратив ее в пузыри, — сказал я, все еще озадаченный такой возможностью.

— Да, на базовом уровне. Позволь мне перефразировать Ньютона, хотя он и является создателем механистической картины мира. Когда я смотрю на все эти предположения квантовой механики, то чувствую себя ребенком, сидящим на берегу гигантского океана. У меня такое ощущение, что мы стоим на пороге огромного, беспрецедентного открытия, что-то вроде осознания природы Бога или человеческой души. Нечто похожее выйдет и в квантовой физике, поскольку весь основной фундамент, на котором держится вся современная наука, довольно шаток — понятия материи, пространства и времени рушатся и исчезают, как песчаные замки. Мы приходим к одним и тем же заключениям, что и древние индусы, говорящие о том, что все — едино. Следовательно, получается так, что деяние одного-единственного человека влияет на нас всех — на этой планете или, возможно, в целой вселенной. Все мы связаны между собой тонкими, едва различимыми связями.

— То есть вы утверждаете, что вот этот стол не твердый, что он сделан из едва заметных пузырей? — спросил Гарольд Дженсен и постучал по столу пальцем рядом с напитком. В его голосе можно было заметить легкую иронию.

— Он не только не твердый, но он в высокой степени представляет собой пустое пространство, сотканное из вероятностей и неясного тумана, который есть и в наших головах.

В этот момент я почувствовал, что мне нужно было что-то сказать.

— Физика представляет собой основной научный фундамент. И если в ней все размыто и неопределенно, то получается, что и основа всей нашей реальности так же туманна и так же сведена к вероятностям?

— Да, так как квантовая физика глубоко внутри напоминает человеческий разум — в ней постоянно появляются новые идеи и мысли, которые трансформируются и смешиваются друг с другом... которые возникают и исчезают. Идея о том, что большие вещи не сделаны из маленьких вещей, как, например, здание из кирпичей, представляет собой ключевой момент в разрушении старой картины мира... Вещи сделаны из сущностей, думаю, что лучшего термина здесь не подберешь, и они не обладают характеристиками до того момента, пока вы не посмотрите на них, и только тогда они начинают существовать. Конечно же, все это звучит невероятно, но это так!

— Как индийские представления о Майе, — добавил я.

— Точно, как Майя. До того момента, пока существо, наделенное сознанием, не наблюдает за объектом, этот мир существует в каком-то особом неописуемом состоянии. Это состояние чистой вероятности. Когда мы подключаем сознание и смотрим на мир, то он становится совершенно обыденным. Понятно, что многие ученые, заработавшие репутацию в классической физике, испытывают неприязнь к квантовой механике. К ним относится и Эйнштейн. Он сказал, что она делает его поистине несчастным.

— Если все взаимосвязано, тогда получается, что нет разницы между мной и этим стулом, — сказал я, полагая, что это будет довольно веским аргументом.

— Разница есть, потому что твое и мое сознание порождают его, точно так же, как я сказал об этом ранее. Сознание изменяет наблюдаемые объекты. Мы охотнее принимаем такие идеи, когда они приходят от индийских мудрецов. В основе восточных умозаключений лежит экспериментальная наука. Видите ли, один психолог проводил эксперимент: он по всему миру записывал утверждения некоторых мистиков и учителей по йоге, затем удалял из них выражения, которые указывали на первоисточник. После чего он записывал утверждения известных физиков по тем же самым вопросам и убирал из них научную терминологию. Собранный им материал он скомпоновал в один текст и раздал группе студентов, попросив рассортировать все утверждения на две категории. В первую категорию должны были записать мнения ученых, во вторую — мистиков. И знаете, что произошло? Они не смогли найти никаких отличий между ними и разделяли по категориям, полагаясь лишь на волю случая.

Больше я ничего не говорил до самого окончания вечера.

– 17 –

Какое-то время мои отношения и жизнь с Астрид были источником наслаждения и благополучия. Первым ушло наслаждение, в то время как благополучие продержалось немногим дольше, а сама страсть к ней постепенно ослабевала. Я чувствовал это, и, судя по моим знаниям и опыту, я перерос ее. Она обладала многими положительными качествами, однако я начал разглядывать в ней и пороки. Она знала больше, чем я, но со временем я понял, что ее знание исходит от чтения литературы и бесконечных разговоров. Ей не хватало глубоких основательных переживаний. Все то, что она извлекла из ритуалов за все эти годы, я освоил менее чем за пару уроков. Ни она и никто другой из того круга людей, что собирался у нее дома, не обладали никакими оккультными силами. Они только лишь говорили о таковых.

По утрам Астрид плохо выглядела. Ее лицо приобретало бледно-мертвенный цвет, голос — хрипоту от курения, а сами глаза мутнели. Она тайком брила ноги, и в те дни, когда к ней неожиданно приходили гости, накладывала на лицо маску из нескольких толстых слоев жирных кремов. Я разузнал о ней некоторые вещи, которые едва позволяли мне иметь с ней какие-либо отношения, даже несмотря на то, что она провела двадцать лет в духовных кругах оккультистов и даже какое-то время с некоторыми из Учителей, о которых ходили весьма драматичные истории.

Я не мог согласиться с ее мнением о том, что мое желание испытать истинное оккультное переживание являлось лишь отражением моей незрелости. Я принимал это как оправдание отсутствия реальных сил и сильной личности. Зачем людям искать более глубокого смысла в жизни, зачем им постигать секреты космоса и их собственной души, если спустя двадцать лет они остаются такими же: слабыми, любителями выпить коньяка, да изо дня в день повторяющими слухи о чудесах и истинных Учителях?

Каждый раз, когда я говорил о своем давнем желании испытать просветление, она выдавала мне один и тот же совет: «Посмотри глубоко внутрь себя». Сколько я себя помню, я только этим и занимался. Сколько раз меня обвинял отец в том, что я одержим собой и этой оккультной чертовщиной, которая, как он настойчиво утверждал, в итоге сведет меня с ума.

Я едва мог отыскать в себе то, что усматривал в других. Я не находил внутри себя ни Белой Ложи, ни Великих Мастеров, ни ясных целей. Все, что я видел, так это неясную тенденцию куда-то пойти, что-то сделать, чтобы наконец-то что-то осознать, принять и полюбить себя. После всех этих книг, что я прочитал, после всех этих посвящений, через которые я прошел, я все еще не знал, кто я такой.

Истории вроде той, что сейчас расскажу, вводили меня в самое тяжелое состояние, которое меня никак не устраивало.

...На безымянном пальце правой руки я носил кольцо из лапландского золота, которое подарила мне Астрид на Рождество. Через три дня я отправился к ювелиру, чтобы оценить его стоимость. Я чувствовал себя неловко, поскольку не был совсем уверен в том, что откажу ей в следующем подарке. Внутреннего Учителя так и не появлялось, вместо этого я медленно погружался в состояние, которое по своей сути было намного хуже того, которое заставило меня покинуть Белград. Куда делся тот юноша, что был готов голодать и мерзнуть до самой смерти, лишь бы отыскать ответ на вопрос, кем же он был? Кто знает, что бы я обнаружил, если бы посмотрел глубоко в себя?

В то время пока Астрид была на конгрессе по детской психиатрии в Амстердаме, из моей головы не выходили эти самые мысли. На третий день после ее отъезда я собрал свои книги, одежду, зубную щетку из ванной и переехал к Нейлу, оставив на столе прощальную записку. Какое-то время я пытался представить себе выражение ее лица, когда она прочтет ее, однако особого удовлетворения эта мысль не приносила.

Халинг, сидя в своей стеклянной кабинке, был похож на капитана боевого корабля, отдающего приказания поварам. Подходя к нему, я все больше чувствовал, что мне придется столкнуться с командой, снаряженной для расстрела.

— Доброе утро, шеф Халинг. Есть ли какая-нибудь работа? Любая сгодится.

Он посмотрел на меня так, будто знал о моей истории, и ответил:

— Я бы с удовольствием взял тебя обратно на кухню, но эта вакансия уже закрыта. Замороженную картошку-фри доставляют прямо с завода, — немного помолчав, он добавил: — Приходи завтра в это же время... Я подыщу тебе что-нибудь.

Вышло даже лучше, чем я ожидал. Текучка персонала на кухне была частым явлением: люди приходили и уходили, было много новых поваров. Никто не говорил обо мне, когда я ушел, и Халингу, конечно же, незачем было обсуждать меня. Возможно, все подумали, что я уехал в Югославию.

Меня поставили к огромной посудомоечной машине. Она была похожа на длинный металлический тоннель, в котором исчезали металлические корзинки с грязной посудой. Сначала посуду промывали горячей водой, смешанной с моющим средством, а затем ополаскивали под струей чистой воды. Чистые тарелки, чашки, блюдца и кастрюли выезжали с другой стороны машины. Работа была не столько трудной, сколько скучной. У многих людей похожая работа. Трое рабочих на дух не переносили друг друга. От машины, перемешанный с запахом от моющего средства, шел теплый пар, от которого мы все время потели. Самое отвратительное свойство работы заключалась в том, что она никогда не прекращалась. Я с грустью вспоминал свое прежнее дело, когда был все время один, когда мог почитать книгу после того, как расправлялся с чисткой картошки.

В комнате Нейла я встретил двоих македонцев, деливших с ним жилье. На третий день после моего возвращения я получил комнату на чердаке, которую с ними и разменял. Каждую ночь в нашей комнате собиралась большая кучка людей. Те, кого я знал раньше, уже уволились. Знаменитый Доктор Трехчлен, Ташик, тоже куда-то отчалил. На их смену пришли новые люди, но сами разговоры остались прежними, точно такими же, что были до моего ухода к Астрид.

Самим ярким был Мило Милович, художник из далекой деревеньки под Цетинье. Он не оставлял себе ни капли сомнения в том, что он гений. Спустя какое-то время я начал задумываться над тем, откуда он приобрел такую невероятную веру в собственную миссию в жизни. Нет никаких сомнений в том, что в течение жизни люди принимают различные точки зрения, надевают на себя различные маски и роли, кроме тех случаев, когда самих зрителей очаровывает искусство человека. Он уговорил меня отправиться с ним в бараки, чтобы посмотреть на его картины. Я дал согласие нерешительно, поскольку не умел притворяться, что было необходимо в тех случаях, когда не хочется, чтобы гнев художника обрушился на тебя. Я не был знатоком живописи — мне нравился лишь сюрреализм с его необыкновенными пейзажами и фигурами, от которых исходил блуждающий по космосу свет. Различные школы и периоды, в том числе и Ренессанс, представляли для меня искусство земное. Сюрреализм был единственным истинным искусством, вбиравшим в себя оба мира — параллельные вселенные.

Я был удивлен увиденным в скромной мастерской Мило. Удивлен — слабо сказано, его картины просто потрясли меня. От них исходила какая-то могучая сила, которая использовала Мило в качестве своего инструмента. Они были похожи на мощные линзы, отражающие далекие космические энергии, которые передавали послания из других миров. Благодаря такой силе картин создавалось впечатление, что Мило пользовался не кисточкой, а своими пальцами, чтобы нанести краски на полотно.

— Боги, поскольку ты единственный, кто в состоянии понять меня среди братьев, которые прибыли сюда, я тебе расскажу кое-что — я хочу открыть магическое предназначение вещей и существ, о котором знали древние люди. Я должен это сделать... Я чувствую, и я знаю, что каждая песчинка, каждая капелька обладают дивной душой, которая связана со всем сущим на земле.

— Ты идешь по правильному пути.

Я говорил искренне, не было нужды притворяться. Ничто не могло пошатнуть его веру, как создатель, он был ровней Богу. Он был женат на Рейчел, шведке, которую он называл Рейк. Иногда он приводил ее на наше сборище у Нейла, и когда просил ее налить ему воды или зажечь сигарету, то издавал при этом гортанные звуки, будто собирал мокроту в горле перед плевком. А когда его не было рядом, то все говорили о его жене, что она переспит с любым сексуально возбужденным мужиком, и, сколько я мог видеть, все эти истории были правдой. В те моменты, когда она пробиралась через переполненную комнату, она щипала там и сям мужчин за щеку, терлась об их руки и локти, а склоняясь над столом, чтобы передать Мило сигарету или зажигалку, старалась показать свою торчащую из бюстгальтера грудь. Иногда народ откровенно говорил Мило, чем занимается жена за его спиной. Однажды вечером, после нескольких выпитых гостями бутылок бренди, Роджа, не самый тактичный человек в мире, проболтался: «Эй, Мило, как ты вообще можешь терпеть свою жену, когда она меняет мужиков как носки?»

В комнате возникла мертвая тишина. Вместо того чтобы ударить его бутылкой, пролить кровь или сломать кости, Мило спокойно повернул свою голову и с чувством презрения произнес: «Спустя пятьсот лет никто не вспомнит про тех скелетов, что только и делали, что трахались, но весь мир будет знаком с моим искусством».

Я задумался над тем, как можно было человеку создать душевную конструкцию такой силы при помощи своего сознания. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы я имел хоть чуточку такой исключительной способности распознавать в себе основания для подобного самоуважения. Я чувствовал себя совершенно посторонним среди них, хотя должен признать, что их разговоры и грязные шутки звучали довольно неплохо, особенно после двух лет бесед о высших состояниях, о пробуждении Кундалини, о Блаватской, Штайнере и Меер Бабе. Теперь окружающие смотрели на меня со смешанным чувством уважения и злобного восторга. Мне показалось, что Нейл, возможно, рассказал им перед моим возвращением в «Форесту», что я был на попечении у богатой шведской женщины, что было мечтой для многих из них. Они полагали, что она выпроводила меня, иначе бы я не вернулся обратно к ним в компанию. Это означало огромную потерю в социальном статусе, так что разговоры о том, где я пропадал раньше, всячески избегались. Я заметил, как Бейн Дефлоратор украдкой взглянул на часы и кольцо, которые подарила мне Астрид. Его глаза бегали вверх и вниз, пока он подсчитывал, сколько же все это могло стоить. Он пытался вытянуть из меня информацию, что же со мной случилось: «Что-то у тебя не ладится жизнь на утомительных работенках. Это только для мелкой сошки, для людей физического труда. Для умного человека должно быть что-то получше...» — после этих слов он откинулся назад и прищурил глаза, словно оценивая взглядом мое кольцо. После того, как он повторил эту фразу еще раз, я спрятал руку в карман.

Он значительно прибавил в весе. Над застегнутой рубашкой свисал двойной подбородок, через запятнанную куртку с поношенными рукавами выпирало пузо. От его величия не осталось почти и следа. В словах стало больше уличного жаргона, казалось, что он специально использовал его. Шепотом, чтобы никто не слышал, он рассказал мне одну свою историю, после которой сам пришел в уныние: «Я как-то натолкнулся на одну старушенцию. Думал, что она нализалась, но ошибся... Дешевая сучка! Если подкинуть ее за ноги вверх и шмякнуть о стену, тогда, может быть, у нее быстрее выкатятся глаза, чем у ее единственного наследника. Мы пошли к ней... когда я раздел ее, то меня чуть не вырвало. Сиськи свисли до живота, живот до пилотки... у меня просто не мог встать...»

Я пошел к кровати. Но еще долгое время не мог заснуть и слушал, как они разговаривали о чем-то, произнося через слово «мать твою», «да пшел ты нах», и хлопали по доске шахматными фигурами. Меня это не раздражало. Я чувствовал себя так, словно после множества безвкусных готовых кексов наконец откусил кусок от маминого домашнего пончика со сливовым вареньем.

– 18 –

Я попытался открыть входную дверь дома Астрид, что в Энсхеде, но она оказалась на цепочке. Я позвонил в звонок и стал ждать со зловещим предчувствием. Уже прошло два месяца с того момента, как я собрал вещи и ушел, и с тех пор ничего не слышал о ней. Мне не попадался на глаза ни один человек из тех, кто бы мог мне что-нибудь сообщить о ней. Под началом Нейла я чувствовал себя сперва свободно, затем моя жизнь превратилась в рутину, и в конце концов я все больше и больше начал думать о ней, особенно в бессонные ночи.

Я забыл про ее физические изъяны, скучал по ее чувству юмора, по ее немного наигранному, но благородному стилю поведения, по ее вкусу к еде и спиртному, по ее дому, такому уютному и теплому. Со времени установления наших близких отношений секс с ней приобретал для меня все большее значение, как и ее темперамент и любовь к шалостям в постели, что так резко контрастировало с ее утонченностью, когда она была не в кровати, — все эти мысли о ней снова начали занимать мою голову. И вот я опять у ее порога. Я был намерен сказать, что пришел вернуть ключ от ее дома, а также дать ей шанс снова меня соблазнить...

Увидев меня, она раскрыла глаза от удивления.

— А-а-а-а, ты... чего нагрянул так... внезапно?

На ней был махровый халат, волосы были слегка взъерошены, а на щеках проступал розовый румянец. Я учуял запах ее парфюма, разбавленного вином.

— Возможно, и хорошо, что ты пришел в такой момент... Проходи.

На кожаном диване в столовой сидел Роши, прикрывшись одеялом. Он сидел голышом, а его халат свисал с бедер. Он скрестил свои короткие, тощие ноги, на которых только местами виднелись волосы, так, словно сидел в ресторане. Он кивнул мне, не поморщившись.

Это был конец. Я понял: в то время, пока я думал, что Астрид в Амстердаме, она забавлялась с ним в его так называемом храме. Она была склонна к необычному поведению и отношениям, что удивляло людей в ее обществе, но никто бы не поверил в то, что в двусмысленном положении мог оказаться Роши.

Пока я думал, как мне реагировать на все это, Астрид произнесла:

— Ну, присаживайся к нам! У нас есть отличное вино, — и указала пальцем на стол, где стояла незаконченная бутылка вина. Рядом с диваном валялась пара уже выпитых бутылок.

— Это мой не самый любимый напиток, — ответил я.

— Я дам тебе возможность насладиться им.

Я повернулся и залез рукой в карман.

— А я пришел вернуть тебе ключи от дома.

Мне было нелегко снимать ключ с цепочки. Я положил его на стол рядом с диваном. Она проводила меня до двери, открыла ее и сказала на прощанье:

— Я желаю тебе всего самого наилучшего... потому что я счастлива... я счастлива как никогда.

Ее словам можно было верить. Она выглядела моложе, чем в последние несколько месяцев: взгляд с поволокой, пышущие здоровым румянцем щеки, быстрые и легкие движения тела. У нее была новая страсть — и я ничего не мог сказать об этом. Я только знал, что в ту ночь мне будет ой как нелегко заснуть. Я уже почти повернулся уходить, как услышал слова Астрид, которая, по-видимому, пыталась меня как-то подбодрить:

— О тебе спрашивала Гунила Бериман... Она хотела, чтобы ты ей позвонил.

Она передавала меня в руки другой женщине средних лет, словно я был какой-то эстафетной палочкой. Я повернулся к ней и сквозь сжатые зубы медленно произнес:

— Спасибо, но нет. Довольно с меня взрослых женщин! — и ушел с мыслью о том, достаточно ли глубоко ее задели мои слова, или же в своей любви она была неуязвима. Но в одном я был прав — я не смог заснуть до самого рассвета.

– 19 –

В те времена чувство удовлетворения посещало меня только мельком. Я уже не сидел на шее у женщины средних лет и, несмотря на ту грязную работу, что выполнял сейчас, чувствовал себя намного лучше. Наверное, такие ощущения испытывает проститутка на пенсии, которая вышла замуж, вырастила детей и чувствует себя уставшей, — но от благородной работы. Каждый третий день у меня был выходным, который я бесцельно проводил у себя в комнате, а позднее, вечером, к нам подтягивалась компания.

Однажды в один из таких выходных, ближе к вечеру, мне почему-то было не по себе. Я перелистывал страницы прочитанных книг. Скоро в моих руках оказалась «Книга Закона» Алистера Кроули, которую мне когда-то преподнесла Гунила Бериман в качестве подарка, когда гостила у Астрид. В первый раз я читал старое издание этой книги еще в Белграде, и тогда она не произвела на меня глубокого впечатления. Эта же выглядела куда приятнее. На каждой странице справа был текст, напечатанный красными буквами, а слева — факсимиле почерка Кроули, когда он писал книгу в Каире в 1904 году. Мое внимание захватили начальные фразы, и я, стоя у окна, начал внимательно изучать книгу, углубившись в нее более чем на полчаса. Что-то забытое проснулось внутри и завладело мной.







Сейчас читают про: