double arrow

Вперед в 1930-е?


Наихудшее из того, что может произойти, — это то, что глобализаторы, проводящие эту аналогию, окажутся правы. Начало индустриальной эпохи было одним из самых ужасных периодов европейской истории. Когда прежние феодальные правители объединились с новыми капиталистами и грубой силой смели старый мир ценностей, правила гильдий ремесленников и основанные на обычаях права сельских жителей на скудное, но надежное пропитание, они не только причинили неисчислимые страдания миллионам людей. Одновременно они вызвали к жизни неконтролируемые движения сопротивления, разрушительная мощь которых, в конце концов, потрясла нарождающуюся систему международной свободной торговли и вылилась в две мировые войны и захват власти коммунистами в восточной части Европы.

Родившийся в Вене и эмигрировавший в Соединенные Штаты обществовед Карл Поланьи в своем блестящем труде «Великое преобразование» подробно рассказывает, как подчинение человеческого труда законам рынка и последовавший в результате этого распад старых социальных структур вынуждали государства Европы все глубже погружаться в пучину иррациональных защитных мер. Создание свободного рынка, утверждает Поланьи, «привело отнюдь не к отмене регламентации и вмешательства со стороны государства, а, напротив, к их чрезвычайному расширению» [2]. Чем чаще рынок и его конъюнктурные кризисы порождали волны банкротств и массовых бунтов, тем больше тогдашние правители были вынуждены ограничивать свободную игру рыночных сил. Сперва они только подавляли различные движения протеста рабочего класса, а затем перешли к защите рынков, в особенности /299/ от зарубежной конкуренции, и другие страны немедленно ответили тем же. В конце столетия, а еще более в 1920-е годы повседневной заботой правительств была отнюдь не свободная торговля, а разработка протекционистской политики. В итоге, сами того не желая, они сделали торговые и валютные войны настолько ожесточенными, что уже в значительной степени интегрированная мировая экономика погрузилась в Великую депрессию 1930-х.




Конечно, выполненное Поланьи описание реакций на высвобождение рыночных сил нельзя схематично распространять на сегодняшнюю глобальную экономику высоких технологий, но его главный вывод все же верен. Либеральные экономисты, чьи воззрения доминировали в XIX столетии, полагали, что общества в их странах могут быть сформированы международной саморегулирующейся рыночной системой. Поланьи считает, что это была опасная «Утопия», несшая в себе семена собственной гибели, потому что политика необузданного капитализма постоянно подрывала общественную стабильность.

Ту же самую утопию саморегулирующегося рынка лелеют сегодня все те, кто поднял знамя неограниченного дерегулирования и демонтажа государства всеобщего благоденствия. По словам социолога Ульриха Бека, их «рыночный фундаментализм — одна из форм демократической безграмотности»; мнимые модернизаторы, ссылаясь на закон спроса и предложения, забывают уроки истории. Ибо укрощение капитализма посредством основных социальных и экономических прав не было актом благотворительности, от которой можно отказаться в трудные времена. Скорее, это был ответ на глубокие социальные конфликты и распад европейской демократии в 1920-1930-е годы. Бек пишет: «Только люди, у которых есть дом и надежная работа, а следовательно, и материально обеспеченное будущее, являются гражданами, способными воспринять демократию и воплотить ее в жизнь. Истинная правда состоит в том, что без материальной обеспеченности нет ни политической свободы, ни демократии, а потому все находятся под угрозой со стороны новых и старых тоталитарных режимов и идеологий» [3].



Именно по этой причине противоречие между рынком и демократией вновь обретает взрывную мощь в бурных 1990-х. Эта тенденция давно уже очевидна для всех, у кого есть глаза, чтобы видеть. Ее безошибочным признаком, который политики /301/ вынуждены принимать во внимание вот уже много лет, является волна ксенофобии среди населения Европы и Северной Америки. Беженцы и иммигранты существенно поражаются в правах человека посредством все более суровых законов и все более жесткого надзора почти во всех европейских странах равно как и в Соединенных Штатах.



Следующий раунд ущемлений направлен против экономически слабых общественных групп — получателей социальной помощи, безработных, инвалидов, молодежи. Эти люди ощущают все меньше поддержки и сочувствия со стороны тех, кого пока еще можно отнести к «выигравшим». Сами находясь под угрозой снижения социального статуса, мирные граждане среднего класса превращаются в шовинистов благосостояния, которые больше не желают платить за проигравших в рулетку мирового рынка. Политики из числа «новых правых», в Германии концентрирующиеся главным образом в ФДП, сумели обратить общественное недовольство «социальными иждивенцами» в мысль о том, что старики, больные и безработные, должны, как и в прошлом, обеспечивать себя сами. В Соединенных Штатах, где половина граждан (а среди низших слоев намного больше) не утруждает себя участием в выборах, новые социал-дарвинисты даже завоевали большинство в парламенте и разделяют свою страну по бразильской модели.

Следующими, как неизбежно подсказывает логика, под удар попадут женщины. В Германии христианские демократы уже решили наказывать беременных женщин, представляющих бюллетени, временным прекращением оплаты труда, а матери-одиночки, зависящие от социальной помощи, вынуждены ежедневно вести борьбу за выживание. Рупор британских либералов «Файнэншл таймс» выстроила цепочку аргументов, обосновывающую дальнейшее поражение женщин в правах. Наибольшую опасность вследствие роста неравенства, безапелляционно утверждает обозреватель-мужчина, представляют собой малообразованные молодые люди мужского пола, становящиеся преступниками и прибегающие к насилию из-за невозможности найти работу. Большинство из них вынуждено выдерживать конкуренцию с женщинами, на которых в настоящее время приходится почти две трети неквалифицированной рабочей силы страны. Поэтому самое лучшее, что можно сделать, — это «сократить участие в труде женщин, которые с меньшей вероятностью совершают опасные преступления». /301/ Выходит, что будущим принципом экономической политики должен стать призыв: «Больше рабочих мест для юношей» [4].

Так пока еще процветающие регионы мира накапливают потенциал будущего конфликта, который отдельные страны и их правительства скоро уже будут не в состоянии разрядить. Если этот курс не будет вовремя изменен, неизбежна, согласно определению Поланьи, защитная реакция. Представляется вероятным, что она снова примет протекционистскую, национально ориентированную форму.

Наиболее бдительные директора компаний и экономисты осознали эту опасность уже давно. Тиль Неккер, долгие годы являющийся президентом Ассоциации германской промышленности, — не единственный, кого беспокоит, что «глобализация приводит к такой скорости структурных изменений, с которой все большее число людей просто не в силах справиться. Как нам управлять этим процессом, чтобы рынки открывались, но изменения оставались под контролем?» [5]. Перси Барнвик, глава машиностроительного гиганта Asea Brown Boveri (ABB), имеющего 1000 дочерних компаний в 40 странах, сделал даже еще более серьезное предупреждение: «Если компании не найдут достойного ответа на проблему бедности и безработицы, трения между имущими и неимущими приведут к заметному росту насилия и терроризма» [6]. Другой человек, видящий зловещее предзнаменование, — Клаус Шваб, который, будучи устроителем и президентом Всемирного экономического форума в Давосе, вряд ли может быть заподозрен в каком-либо социальном романтизме. По его мнению, существующие тенденции «умножают людские и социальные затраты на процесс глобализации, доводя их до уровня, при котором социальная структура демократий подвергается беспрецедентному испытанию». Ширящееся «ощущение беспомощности и беспокойства» является предвестником «разрушительной реакции», движения сопротивления, ныне вступающего в «критическую фазу». «Все это, — заключает он, — ставит политических и экономических лидеров перед необходимостью показать, каким образом новый глобальный капитализм может функционировать на благо большинства {населения}, а не только управляющих корпораций и инвесторов» [7].

Но это именно то, чего апостолы рынка продемонстрировать не в состоянии. Можно без труда показать, как нарастающее /302/ международное разделение труда помогает повышать производительность мировой экономики. Интеграция мирового рынка экономически очень эффективна. Но при невмешательстве государства глобальная экономическая машина абсолютно неэффективна в распределении производимого таким образом богатства; число проигравших намного превосходит число выигравших.

Именно поэтому проводимая до сих пор политика глобальной интеграции и не имеет будущего. Всемирная свободная торговля не может быть устойчивой, если она не подкреплена социально ответственным государством. Разумеется, Бонн — это не Веймар, а государства сегодняшней Европы, за исключением преемников Югославии, несравнимо более миролюбивы, как у себя дома, так и на международной арене, чем 70 лет назад. Ни одно коммунистическое движение не борется за свержение существующей системы, и нигде в Европе генералы или фабриканты оружия не планируют захвата соседних стран, но опасность, исходящая от анархического развития транснациональных рынков, осталась прежней. В воздухе вновь витает предчувствие всемирного биржевого краха, о чем те, кто играет с миллиардами на электронном рынке мировых финансов, знают лучше остальных. И опять демократические партии в одной стране за другой переживают кризис, не имея представления, каким образом и в каких областях они могут снова взять бразды правления в свои руки. Если правительства только и делают, что уговаривают население приносить во имя прогресса жертвы, от которых выигрывает только меньшинство, то на следующих выборах им придется всерьез учитывать вероятность ухода в отставку. С каждым новым процентом роста безработицы или уменьшения заработков растет риск того, что политики, не зная, что делать, снова ухватятся за соломинку протекционизма, запустив торговые или валютные войны, которые приведут к экономическому хаосу и оставят все страны в еще худшем положении, чем прежде. Для того чтобы это произошло, вовсе не обязательно, чтобы на выборах победили националисты или другие сектанты. Зачем? Находящиеся сегодня у власти сторонники свободного рынка с успехом могут стать завтрашними протекционистами, если они сочтут, что это может принести им достаточное количество голосов [8].

Такой вариант развития событий возможен, но не неизбежен, потому что сегодня у нас есть неоценимое преимущество /303/ исторического опыта, из которого мы знаем, что отдельное государство не может вырваться из глобальной западни собственными силами. Поэтому мы должны искать и использовать другие выходы из положения. Дабы не соскользнуть обратно в экономический национализм, необходимо регулировать единый рынок посредством восстановления государства всеобщего благоденствия, с тем чтобы огромные выигрыши в эффективности что-нибудь значили бы для каждого гражданина. Только таким образом можно будет обеспечивать высокую степень поддержки рыночной системы, открытой миру.

Надежды на то, что только в случае прихода к власти какой-либо «настоящей» партии в Германии или во Франции или в любой другой европейской стране некий политический волевой акт может восстановить экономическую и социальную стабильность, иллюзорны. Невозможно вернуться назад во времени в 1960-е или начало 1970-х, когда национальные правительства еще могли прибегать к налоговой политике, чтобы относительно независимо решать, какая степень распределения нужна их странам, и планировать инвестиции таким образом, чтобы смягчать конъюнктурные кризисы. Экономическая интеграция зашла с тех пор слишком далеко. В глобальной гонке за доли пирога мирового рынка отдельные страны мчатся по многополосной скоростной автостраде и могут развернуться во избежание всеобщей свалки, лишь рискуя собственным уничтожением.

Да и нежелательно поворачивать назад, ибо всемирная экономическая интеграция предоставляет и огромные возможности. Фантастический рост производительности можно было бы с равным успехом использовать для того, чтобы защищать все большее количество людей от бедности и финансировать экологические программы в пока что процветающих частях мира. Но тогда главная задача должна состоять в том, чтобы повернуть гонку мирового рынка с ее самоубийственного курса на социальные пути, отвечающие принципам демократии, и заменить глобализацию несправедливости развитием в направлении большего общественного равенства.

Планы и стратегии прекращения тенденции движения к обществу 20:80 уже существуют. Первым крупным шагом было бы ограничение политической власти участников финансовых рынков. Если обложить сделки с валютой и займы за рубежом налогом с оборота, то центральным банкам и правительствам /304/ стран «большой семерки» больше не придется безоговорочно уступать непомерным требованиям финансовых дилеров. Вместо замедления инвестиций чрезмерными ставками процента и борьбы с инфляцией, которая никому и не угрожает, они могли бы совместно снижать ставки центральных банков, способствуя тем самым расширению предпринимательской свободы, развитию производства и повышению занятости [9].

Очень важно сочетать это с экологически ориентированной налоговой реформой, которая систематически удорожала бы использование природных ресурсов и улучшала бы положение трудящихся за счет снижения затрат на социальное обеспечение. Это единственный способ остановить сверхэксплуатацию экологической базы всей экономической деятельности, которая лишает грядущие поколения шансов на выживание.

Помимо того, многие единодушно ратуют за необходимость расширения диапазона и повышение эффективности системы образования. Если верно, что на смену индустриальному обществу придет информационное, то нельзя игнорировать тот постыдный факт, что все больше молодых людей в Европе и Америке не получают должного образования, а университеты все больше приходят в упадок просто потому, что налоговый бойкот со стороны корпораций и богачей бьет по государственной казне.

Если бы большее количество людей получало образование и если бы создавалось больше рабочих мест за счет государственных капиталовложений в такие проекты, как, например, транспортная система, приносящая минимальный ущерб окружающей среде, то неизбежно появились бы новые источники бюджетных поступлений. Доход в виде процентов по вкладам больше не следовало бы освобождать от налогообложения, а более высокая ставка НДС на предметы роскоши обеспечивала бы более справедливое распределение налогового бремени.







Сейчас читают про: