double arrow

Усадьба как средство характеристики Плюшкина


Последним, кого навестил Чичиков, был Плюшкин. Гость сразу заметил какую-то ветхость на всех строениях: бревно на избах было старым и потемневшим, в крышах были дырки, окна были без стекол или заткнуты тряпкой, балкончики под крышами покосились и почернели. За избами тянулись огромные клади хлеба, явно долго застоявшиеся, цвет которых походил на плохо выжженный кирпичный; на их верхушке росла всякая дрянь, а сбоку прицепился кустарник. Из-за хлебных кладей виднелись две сельские церкви: «опустевшая деревянная и каменная, с желтенькими стенами, испятнанная, истрескавшаяся». Господский дом инвалидом выглядел как непомерно длинный замок, местами в этаж, местами в два, на темной крыше которого торчали два бельведера. Стены были с трещинами, «и, как видно, много потерпели от всяких непогод, дождей, вихрей и осенних перемен». Из всех окон открыты были только два, остальные же были заставлены ставнями или даже забиты досками; на одном из открытых окон темнел «наклеенный треугольник из синей сахарной бумаги». Дерево на ограде и воротах было покрыто зеленой плесенью, толпа строений наполняла двор, возле них справа и слева были видны ворота в другие дворы; «все говорило о том, что здесь когда-то хозяйство текло в обширном размере». А нынче все выглядело очень пасмурно и уныло. Ничего не оживляло картину, только главные ворота были отворены и только потому, что въехал мужик с телегою; в другое время, и они были заперты наглухо – в железной петле висел замок.




Позади дома тянулся старый, обширный сад, который переходил в поле и был «заросший и заглохлый», но он был единственным, что оживляло эту деревню. В нем деревья разрослись на свободе, «белый колоссальный ствол березы, лишенной верхушки, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна»; хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника, пробегал вверх и обвивал сломленную березу, а оттуда начал цеплять вершины других деревьев, «завязавши кольцами

свои тонкие цепкие крючья, легко колеблимые воздухом». Местами зеленые чащи расходились и показывали неосвещенное углубление, «зившее, как темная пасть»; оно было окинуто тенью, а в его темной глубине чуть-чуть мелькали бежавшая узкая дорожка, обрушенные перила, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник и молодая ветвь клена, «протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы». В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых осин «подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои вершины». У других осин некоторые ветви висели вниз с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, но как бывает только тогда, когда природа «пройдет окончательным резцом своим, облегчит тяжелые массы, даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности .



Тоской проникнуто описание деревни и усадьбы этого хозяина. Окна без стекол, заткнуты тряпкой, темно и старо бревно, сквозящие крыши… Барский дом похож на огромный могильный склеп, где заживо погребен человек. Только буйно растущий сад напоминает о жизни, о красоте, резко противопоставляемой безобразной жизни помещика. Создается впечатление, что жизнь покинула эту деревню.

Когда Чичиков вступил в дом, он увидел «темные широкие сени, от которых подуло холодом, как из погреба». Оттуда он попал в комнату, тоже темную, слегка озаренную светом, который попадал из-под широкой щели, что находилась внизу двери. Когда они вошли в эту дверь, наконец, появился свет, и Чичиков был поражен увиденным: казалось, «в доме происходило мытье полов и сюда на время нагромоздили всю мебель». На столе стоял сломанный стул, рядом с ним – часы с остановившимся маятником, оплетены паутиной; тут же находился шкаф со старинным серебром. Графинчиками и китайским фарфором. На бюро, «выложенном мозаикою, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем», лежало целое множество вещей: куча исписанных бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом, какая-то старинная книга в кожаном переплете, высохший лимон, размером с орех, отломанная ручка кресел, рюмка «с какой-то жидкостью и тремя мухами», накрытая письмом, кусок тряпки, два пера в чернилах, зубочистка столетней давности, «которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов». На стенах были бестолково навешаны несколько картин: «длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями», без стекла вставленный в раму из красного дерева с «тоненькими бронзовыми полосками и бронзовыми же кружками по углам». В ряд с ними была картина, занимающая полстены, вся почерневшая, писанная масляными красками, на которой были цветы, фрукты, разрезанный арбуз, кабанья морда и висевшая головою вниз утка. Со средины потолка висела люстра в холстинном мешке, которая от пыли сделалась похожею на «шелковый кокон, в котором сидит червяк». В углу комнаты на кучу было навалено все то, что «недостойно лежать на столах»; трудно было сказать, что именно в ней было, ибо там было столько пыли, что «руки всякого касавшегося становились похожими на перчатки». Можно было рассмотреть только отломленный кусок деревянной лопаты и старую подошву сапога, которые высовывались оттуда заметнее всего. Никак нельзя было сказать, что в этой комнате обитало живое существо, если бы не «старый поношенный колпак, лежавший на столе».



Накопление вещей, вещественных ценностей становится единственной целью жизни Плюшкина. Он раб вещей, а не их хозяин. Ненасытная страсть приобретательства привела к тому, что он утратил реальное представление о предметах, переставая отличать полезные вещи от ненужного хлама. При такой внутренней обесцененности предметного мира особую притягательность неизбежно приобретает малозначительное, несущественное, ничтожное, на чем он и сосредотачивает свое внимание. Добро, накопленное Плюшкиным, не принесло ему ни счастья, ни даже покоя. Постоянный страх за свою собственность превращает его жизнь в сущий ад и его самого доводит до грани психического распада. Плюшкин гноит зерно и хлеб, а сам трясется над маленьким кусочком кулича и бутылкой настойки, на которой сделал пометку, чтобы никто воровским образом ее не выпил. Жажда накопления толкает его на путь всяческих самоограничений. Боязнь что-либо упустить заставляет Плюшкина с неутомимой энергией собирать всякий хлам, всякую ерунду, все то, что давно перестало служить жизненным потребностям человека. Плюшкин превращается в преданного раба вещей, раба своей страсти. Окруженный вещами, он не испытывает одиночества и потребности общения с внешним миром. Это живой мертвец, человеконенавистник, который превратился в «прореху на человечестве».







Сейчас читают про: