double arrow

Глава 11


“А ну вперед, жопы! Вы что, хотите жить вечно?”

Неизвестный сержант

Первой мировой войны

Они прошли через Олдтаун около полуночи. Для Рэя Гэррети путь через город был сплошным полусонным кошмаром. Толпа вопила, не умолкая, пока крики не слились в единый нечленораздельный шум, нарастающий и утихающий, подобно рокоту прилива. Юпитеры превратили ночь в день, осветив все зловещим оранжевым светом, в котором даже самое дружелюбное лицо напоминало маску из фильма ужасов. Из окон летели конфетти, газеты, длинные полоски туалетной бумаги.

Как ни странно, в Олдтауне никто не погиб. Постепенно они отдалились от оранжевых огней и шума толпы к реке, где их встретил резкий запах бумажной фабрики - химикаты, горелое дерево, рак желудка. Горы опилок подымались выше городских зданий, а рядом, как египетские пирамиды, громоздились штабеля дров. Гэррети почудилось, что он уже не на земле, а в каком-то месте вечности, когда его вернул к действительности толчок под ребра. Это был Макфрис.

- Что такое?

- Выходим на магистраль. - Макфрис был возбужден. - Похоже, там собралось целое войско. Нас встретят салютом из четырехсот стволов. - Я слышал уже достаточно салютов из трех стволов, - проворчал Гэррети, отчаянно протирая глаза. - Ну их. Дай поспать.




- Погоди. Когда они закончат, мы устроим им свой салют.

- Какой?

- Из сорока шести задниц.

Гэррети улыбнулся. Улыбка казалась чужой на его губах.

- Да ты что?

- Ну... Из сорока. Шестеро уже на пределе. Гэррети вспомнил Олсона, Летучего Голландца.

- Возьмите меня в долю, - сказал он.

- Тогда подходи поближе.

Они подошли к Бейкеру, Абрахаму, Пирсону и Скрамму. Двое кожаных парней по-прежнему маячили впереди.

- А Баркович? - спросил Гэррети.

- Согласен. Сказал, что это лучшая в мире идея после платных туалетов. Они шли уже по шоссе. Гэррети видел справа уступчатую набережную, а впереди - призрачный свет фонарей, на этот раз не оранжевых, а мертвенно-белых.

- Кэти! - вскрикнул внезапно Скрамм. - Я еще не сдался, Кэти! - он окинул всех безумными глазами, не узнавая. Его губы обметало, лицо пылало.

- Совсем плох, - почему-то как будто извиняясь сказал Бейкер. - Мы все время даем ему воду, а она выходит с потом. Его фляжка пуста, и другую ему придется просить самому. Это правило.

- Скрамм! - позвал Гэррети.

- Кто это? - глаза Скрамма беспокойно метнулись.

- Я, Гэррети.

- А-а. Ты видел Кэти?

- Нет. Я...

- Вот и они, - сказал Макфрис. Крики толпы снова стали громче, и из темноты выступил светящийся зеленым указатель: "Шоссе 95 Огаста Портленд Портсмут юг".

- Юг, - прошептал Абрахам. - Господи, помоги нам!

Они вышли на шоссе. Его поверхность под ногами казалась более гладкой, и Гэррети испытал знакомое волнение.



У въезда, оттеснив толпу, стояли солдаты цветной гвардии, подняв ружья. По сравнению с их алыми мундирами запыленный камуфляж солдат на вездеходе казался тряпьем.

Шум толпы внезапно стих. Единственными звуками остались стук их шагов и хриплое дыхание. Алые гвардейцы молчали. Потом из темноты раздался четкий голос Майора:

- Го-о-товсь!

Ружья взметнулись к небу стальной аркой. Все инстинктивно сжались. У них, как у собак Павлова, выработался рефлекс - выстрелы обозначают смерть.

- Пли!

Четыреста ружей выпалили, раздирая барабанные перепонки.

Гэррети сдержался, чтобы не заткнуть уши.

- Пли!

Снова грохот и резкий запах пороха. В какой книге он читал, что в воду стреляют чтобы тело утопленника всплыло на поверхность?

- Моя голова, - простонал Скрамм. - О Боже, моя голова.

- Пли!

Последний залп.

Макфрис тут же повернулся и пошел задом. Покраснев от усилия, он во всю мочь крикнул:

- Готовсь!

Сорок языков облизали пересохшие губы. Гэррети поглубже вдохнул и... - Пли!

Это было жалко. Жалкий звук, потонувший в ночи. Неудачная, глупая шутка. Каменные лица солдат не изменили выражения.

- Черт! - Макфрис скривился и побрел дальше, опустив голову.

Мимо быстро проехал джип Майора. Они успели заметить отблеск холодного света на его черных очках, и толпа опять сомкнулась вокруг. Правда, теперь она была дальше: шоссе имело четыре полосы - пять, если считать траву посередине.

Гэррети поспешил на середину и пошел по подстриженной траве, чувствуя, как роса через треснувшие туфли приятно холодит его ноги. Кто-то получил предупреждение. Шоссе тянулось вперед, гладкое и однообразное, омытое светом фонарей. Тени идущих выделялись на бетоне четко, как при летней луне.



Гэррети отхлебнул из фляжки, закрутил ее и опять погрузился в дремоту.

До Огасты еще восемьдесят миль. Так приятно идти по мокрой траве... Он споткнулся, едва не упал и резко пробудился. Какой идиот сажает сосны на средней полосе? Конечно, это дерево штата, но почему бы не посадить его где-нибудь подальше?

Почему они не думают о тех, кто идет... Конечно, они не думают.

Гэррети перешел на левую сторону, по которой шли остальные. На шоссе к ним присоединились еще два вездехода, чтобы охватить увеличившуюся площадь, на которой разместились теперь сорок шесть участников. Постепенно Гэррети опять задремал. Его сознание начало блуждать отдельно от тела, как камера с заряженной пленкой, то там, то тут щелкая затвором. Он думал об отце, стягивающем с ног зеленые резиновые сапоги. Он думал о Джимми Оуэнсе, которого он ударил стволом ружья. Да, это придумал Джимми - раздеться и трогать друг друга. Ружье мелькнуло в воздухе, брызнула кровь ("Извини, Джим, тьфу ты, тут нужен бинт")... Он повел Джимми в дом, и тот кричал... Кричал... Гэррети огляделся, весь в поту, несмотря на ночную прохладу. Кто-то кричал. Ружья были нацелены на маленькую, сжавшуюся в ужасе фигурку. Похож на Барковича. Грянули выстрелы, и фигурка, стукнувшись о бетон, как мешок с мокрым бельем, обратила к небу бледное лицо. Это был не Баркович, а кто-то незнакомый.

Он подумал о том, что может пережить их всех, и тут же устыдился этой мысли. К тому же она казалась невероятной. Боль в ногах могла стать в два, в три раза сильнее, а она и сейчас временами была невыносима. И хуже боли в ногах была сама смерть, запах разложения, засевший у него в ноздрях. Под эти мысли он снова задремал, и на этот раз ему привиделась Джен. Он на какое-то время совсем забыл о ней и теперь терпеливо выстраивал в полусне ее образ. Ее маленькие ноги - толстоватые, но очень привлекательные, с тонкими икрами и полными крестьянскими бедрами. Стройная талия, круглые, гордо вздернутые груди. Мягкие черты ее лица. Ее длинные светлые волосы.

“Волосы шлюхи", - подумал он. Как-то он сказал ей это, просто вырвалось, и он думал, что она рассердится, но она промолчала. Он думал, что, может быть, ей это даже польстило... На этот раз его разбудила нарастающая тяжесть в кишечнике. На часах был час ночи. Он молча взмолился, чтобы Бог позволил ему не делать этого на глазах у толпы. "О Господи, сжалься, я дам тебе половину всего, что имею, только даруй мне запор. О Го...”

Кишечник сдавило опять, на этот раз сильнее. Может быть, это свидетельствовало о сохраняющемся здоровье его тела, но его это не очень утешало. Он шел, пока не вышел на сравнительно малолюдный участок; там он, спеша, расстегнул ремень, спустил штаны и присел, прикрывая рукой гениталии. Мускулы ног протестующе взвыли, и вместе с болью он исторг содержимое прямой кишки.

- Предупреждение! Предупреждение 47-му!

- Джон! Эй, Джонни, посмотри на этого беднягу!

Он наполовину видел, наполовину воображал уставленные в него пальцы.

Замигали вспышки, и Гэррети отвернулся. Это было самым худшим из всего, что с ним случилось. Самым худшим.

- Я видела! - возбужденный девичий голос. - Я видела его штуку!

Бейкер прошел мимо, не глядя на него.

Потом, с кряхтением, он привстал и пошел, застегивая на ходу штаны, оставив часть себя дымиться позади в темноте под вожделеющими взглядами толпы: "Возьми это! заверни в свой плащ! дерьмо человека, которого через двадцать минут застрелили. Я говорил тебе, Бесси, что нам достанется нечто особенное!”

Он догнал Макфриса и пошел рядом с ним.

- Хорошо? - спросил Макфрис.

- Еще бы. Только вот я забыл кое-что дома.

- Что?

- Туалетную бумагу.

Макфрис усмехнулся:

- Моя бабка в таких случаях говорила: "Шевели задницей - само высохнет".

Гэррети взорвался смехом - здоровым, без всякой истерики. Ему и правда было легче. Как бы там ни повернулись дела, через это пройти ему больше не придется.

- Ну вот, у тебя получилось, - сказал Бейкер, сбавляя шаг. - Да что это вас так удивляет? - Гэррети не мог сдержать изумления. - А то, что это не так уж просто перед мордами у этих обезьян, - без улыбки сказал Бейкер. - Знаешь, я тут слышал кое-что. Правда, не очень-то поверил.

- Что?

- Помнишь Джо и Майка? Ребят в кожаных куртках? Так вот, они эти индейцы. Скрамм пытался об этом сказать, но никто его не понял. Говорят, что они братья.

- Не может быть! - воскликнул Гэррети.

- Я сходил вперед и посмотрел на них. И черт меня побери, если они не выглядят, как братья!

- Это запрещено, - сердито сказал Макфрис. - Их родные, должно быть, обили все пороги в Эскадроне.

- Ты знал когда-нибудь индейцев? - спросил Бейкер.

- Только деревянных, а что?

- У нас возле города была резервация семинолов. Это странные люди. Они не думают, как мы, об "ответственности" и всяких таких вещах. Они очень гордые. И бедные. С хопи я не знаком, но, думаю, они похожи на семинолов. И они знают, что такое смерть.

- Теперь мы все это знаем, - заметил Макфрис.

- Они из Нью-Мексико, - сказал Бейкер.

- Ну и черт с ними, - подвел итог Макфрис, и Гэррети был склонен согласиться с ним.

Разговоры скоро замерли из-за поразительного однообразия пути. На шоссе уже не было резких подъемов и крутых спусков, и идущие дремали на ходу, забывая хоть на время о том страшном, что ждало их впереди. Маленькие группки разбивались на острова по одному, два, три человека.

Толпа не знала усталости. Она кричала что-то единым хриплым криком и махала нечитаемыми плакатами. Имя Гэррети повторялось постоянно, изредка всплывали имена Барковича, Пирсона, Уаймэна. Прочие упоминались редко и моментально уходили, как хлопья снега, проносящиеся перед телеэкраном. Ракеты взлетали и рассыпались искрами. Их свет выхватывал из толпы причудливые фрагменты. Женщина прижимала к объемистой груди клетку с большой нахохлившейся вороной. Ученики колледжа выстроили живую пирамиду.

Беззубый, с впалыми щеками старик в костюме дяди Сэма потрясал плакатом:

“Отберем Панамский канал у красных ниггеров!" Но в целом толпа была такой же скучной и однообразной, как дорога.

Гэррети опять задремал, и во сне низкий голос спрашивал его снова и снова: "Ты понял? Ты понял? Ты понял?" Он не знал, чей это голос - Стеббинса или Майора.







Сейчас читают про: