double arrow

Глава 6


САЛЬ‑СИ‑ПУЭДЕС [30]

Агуасеро[31]налетел в середине дня; небо, подернутое тучками, внезапно потемнело, шум ветра, доносившийся снаружи, резко усилился. Затем разразился шторм, по стеклу иллюминаторов застучал дождь, за стенами салона завыл ветер; судно стало беспорядочно раскачиваться, кренясь то в одну, то в другую сторону под переменчивыми шквалистыми порывами, и заплясало вокруг швартовой бочки, как бык, привязанный к столбу за продетое в ноздри кольцо.

Ночью все спали, хотя спалось им неважно и беспокойно. В салоне было жарко, душно и неудобно. Система кондиционирования работала, но при том, сколько человек набилось в салон и сколько тепла они вырабатывали, проку от кондиционера было мало. Марокканцы и алжирцы не расставались с сигаретой; курильщики постепенно сбились вместе в самом дальнем от бара углу, так что установилось нечто вроде расовой сегрегации. Но их дым плавал по всему помещению. Брукман несколько раз подходил посидеть с ними и, выкурив две сигары, оказавшиеся при нем, когда его забрали с «Накодо», начал стрелять сигареты у других курильщиков.

Хисако, как и Мари Булар, получила привилегированное место на диванчике. Некоторые устроились на подушках, снятых с диванчиков и кресел. Венсеристы принесли из кают сколько‑то одеял, простынь и подушек, так что большинству нашлось чем укрыться. Однако в салоне было так жарко, что одеяла никому не понадобились.

Глубокой ночью разбудили и увели одного рослого алжирца. Все проснулись и ждали, чтобы узнать, вернется ли он обратно. Он вернулся, неся на пару с капитаном Блевинсом носилки, на которых лежал Гордон Дженни. Впереди шла миссис Блевинс, шествие замыкали два венсериста. Дженни помахал с носилок рукой и во всеуслышание объявил, что чувствует себя хорошо. Его голова была забинтована; с правой стороны красовался громадный кровоподтек в пол‑лица. Они положили носилки на два стула, а для миссис Блевинс постелили на диванчике.

Убедившись, что жена хорошо устроена, капитан «Надии» присоединился к Филиппу и Эндо. Хисако сидела рядом с Филиппом; после приснившегося кошмара ей расхотелось спать. Рядом, укрывшись простыней, совсем по‑детски свернулся калачиком Брукман. Под другой простыней, лежа на спине, устроился господин Мандамус. Глядя на него, можно было подумать, что там лежит худой человечек, придавленный сверху большим мешком. Филипп и Эндо с помощью Хисако рассказали Блевинсу о том, что произошло на их судах.

– Значит, больше никто не пострадал? – спросил Б левинс.

– Нет, капитан, – ответил Филипп.

Они сидели недалеко от иллюминатора почти в самом углу зала на одной линии с баром, за которым возле установленного на полированной стойке пулемета метрах в пяти от них расположился, попивая «колу», венсерист.




Эндо подвинулся вперед и сел поближе к Блевинсу:

– Мистер Оррик… его с нами нет.

Он опять отодвинулся на прежнее место. Блевинс взглянул на Филиппа и Хисако:

– Его отсюда забрали?

– Нам кажется, они его не поймали, – сказала Хисако.

– Хм‑м. – Блевинс, глядя в ковер, устало потер затылок.

Хисако раньше не замечала, что он уже начал лысеть.

– И радисты, – сказал Филипп, – их тоже с нами нет.

– Да, их всех троих держат в нашей радиорубке, – сказал Блевинс. – Создают видимость, будто ничего не случилось, и каждый ведет переговоры как бы со своего корабля.

– А что с мистером Дженни? – шепотом спросила Хисако.

– Кажется, у него сотрясение, – пожал плечами Блевинс. – В нормальных условиях я отправил бы его в больницу.

– Вам сказали, для чего все это? – спросил Эндо.

– Нет, – Блевинс нахмурился. – Но… они, похоже, нервничают… обеспокоены чем‑то, что услышали в новостях. – Он опять почесал затылок. – Мы сидели в моей каюте, дверь была не закрыта… мы слышали, что происходит на мостике. Судя по всему, там они устроили свой командный пункт… логично, если подумать. Так вот, они слушали «Си‑эн‑эн»… или, может, восьмой канал. В общем, не важно. Но похоже было, что передают новости. И вот где‑то на середине возникло ощущение… знаете, как бывает в баре, когда местная команда проигрывает.

На лице Эндо отразилось полное непонимание, Филипп тоже наморщил лоб. Хисако перевела для Эндо на японский, а капитан Блевинс пояснил для Филиппа, что он имел в виду.



– Было такое впечатление, что они услышали плохие новости, – продолжал Блевинс. – И еще… – Он откинулся назад, потянулся, но одновременно бросил взгляд на охранника за стойкой бара. – После этого они с кем‑то переговаривались. Между собой они связываются по своим рациям… несколько человек из их группы находятся на «Накодо», но… вы знаете, что они все покинули «Ле Серкль»?

Блевинс взглянул на Филиппа, тот кивнул:

– Я сосчитал их, когда они были все вместе; к тому же два человека из моей команды видели их в лодке, их было шестеро. Все шестеро перешли с нами на «Надию».

– То есть их две группы… плюс начальство, или, там, прямой командир – эти, как я догадываюсь, на берегу. С ними они говорят иначе.

– В каком смысле – иначе? – поинтересовался Филипп.

– Не знаю; медленнее, что ли.

– Может быть, венсеристов где‑нибудь разбили, – предположила Хисако, не глядя на мужчин.

– Что вы хотите сказать, мэм? – поинтересовался Блевинс.

– Ну как же! Ведь они были расстроены, после того как услышали новости. Может быть, они проиграли сражение, или кто‑то из их начальников попал в плен или убит?

– Возможно, – согласился Блевинс.

– А если это… конгрессмены? – спросил Эндо, немного запнувшись на последнем слове.

– А при чем тут… – Блевинс, который сидел, придвинув лицо к Эндо, чтобы лучше его слышать, замолк на полуслове и только кивнул: – Хм‑м.

– Да, – сказала Хисако, обратив взгляд к Филиппу. – Они должны были пролететь завтра. – Она хотела взглянуть на свои часы, чтобы определить, миновала ли полночь, но, конечно же, не обнаружила их на месте. По крайней мере, это ей не приснилось. – То есть сегодня, если сейчас уже за полночь. – Она осмотрела собравшихся: – Так за полночь или нет?

– Сейчас около половины пятого утра, – кивнул Филипп. – По‑моему, часовые сменяются каждые четыре часа, последняя смена была совсем недавно.

– Значит, сегодня, – сказал Блевинс, постукав указательным пальцем по ковру. – Самолет должен пролететь сегодня. – Он взглянул на Эндо и Филиппа. – Ну, что скажете? РЗВ?

Pardon? [32]

Wakarimasen [33].

Хисако перевела для Эндо, что такое ракета «земля – воздух»; для Филиппа Блевинс расшифровал сокращение сам. Оба кивнули, лица у них стали тревожными.

– Я не видел никаких э… эрзеве, – сказал Эндо Блевинсу.

– Я тоже, – согласился Филипп. – Я видел их оружие – это… пистолеты, автоматы, гранаты.

– То же самое и здесь, – сказал Блевинс и взглянул на Хисако. – Это просто наши соображения. Но если они действительно задумали что‑то такое – наверняка постарались бы не показывать ракеты, запрятать их подальше.

– На «Накодо»? – высказала предположение Хисако.

– Мм‑хмм, – зевнул Блевинс и кивнул. – Да, скорее уж на «Накодо», чем на «Ле Серкле». Оттуда безопаснее запускать ракеты, чем с танкера, полного нефти.

– Вы думаете, они сбивать самолет? – спокойно спросил Эндо.

– Может быть, – ответил Блевинс.

– Думаю, это очень опасно, – нахмурился Филипп.

– Вполне может спровоцировать Третью мировую, мистер Линьи, – заметил Блевинс, согласно кивая. – Да, я бы тоже сказал, что это опасно. Если только они задумали именно это. – Он потер глаза и фыркнул. – Кто‑нибудь уже подумывал о планах побега?

– Нет, – ответил Филипп.

– Хм‑м. На этот счет, как мне кажется, они действуют очень продуманно. – Он опять потянулся, на мгновение кинув взгляд назад. – Предоставив нам сравнительную свободу, они сделали нам щедрый подарок; в результате нам есть что терять. А с этими табуретами перед стойкой скрутить пулеметчика нереально… если только мы не готовы потерять десяток человек. Можно придумать отвлекающий маневр, хотя… Как мне кажется, в кино это выглядит гораздо проще, чем в действительности.

– Что, только это? – вырвалось у Хисако, и она тут же прижала к губам ладонь.

– Да нет, конечно, не только. – Он начал подниматься. – Нас вроде бы пускают до ветру?

– Да, – сказала Хисако, в то время как мужчины смотрели непонимающе.

Филипп понял. Он покачал головой:

– Я все там осмотрел, капитан; по‑моему, это ничего не даст.

Вставая, Блевинс улыбнулся:

– Я так и думал, Филипп. Просто я предпочитаю включить помпу, пока переборки еще держат. Так что прошу меня извинить.

Он кивнул им и пошел прочь, слегка раскачивая при ходьбе руками, по очереди выдвигая вперед плечи. Минуя стойку, он изобразил некое подобие воинского салюта, венсерист в ответ махнул бутылкой «колы».

Тодай – это серьезно; он – самый лучший, Тодай – это японский Гарвард, Оксбридж; это фактически гарант работы на дипломатическом поприще, в правительственных учреждениях, в какой‑нибудь всесильной дзайбацу[34]. Япония одержима идеей образования, как ни одна другая страна в мире, и окончить Токийский университет – это предел всех мечтаний. Но ее кораблик выдержал и это плавание. Хисако подросла; в последний момент вдруг вытянулась, ненадолго превратившись в нескладного долговязого подростка, – опять сказалась ее айнская наследственность. До гайдзинов она не доросла, однако привыкла смотреть на среднего японского мужчину сверху вниз. Она занималась плаванием, ходила в походы, несколько раз пробовала летать на дельтаплане и при случае ходила под парусом. Не бросала она и японских видов спорта: путь уступчивости, пустая рука[35], стрельба из лука, кендо. Деньги на эти занятия она зарабатывала благодаря струнному квартету, который помогла создать; они были популярны и, чтобы снизить спрос, постоянно поднимали расценки. Она понимала, что недостаточно упражняется на виолончели и порой сдавала экзамены на арапа, прекрасно зная, что, будь студент хоть трижды умником и готовым трудиться не жалея сил, в сутках все равно только двадцать четыре часа. Всегда, и тогда и после, ей это представлялось как удачное плавание, и она ни разу не проводила перед экзаменами бессонных ночей, не пожертвовала даже ни одним часом сна, в то время как ее подруги и многие другие студенты вокруг получали более высокие оценки и доводили себя до полного изнурения.

Она просто знала, что ей не стоит беспокоиться; она проплывет сквозь любые штормы, ее все равно откроют, а ее финал будет таким мощным, что сотрясет горы. Такие мысли посещали ее иногда в самые безумные моменты, после того как ей случалось в дружеской компании перебрать пива. Она выживет; всегда будет выживать, что бы ни случилось. В конце концов, она умна и сильна и, владея словами гайдзинов или гайдзинской музыкальной шкатулкой, так или иначе все преодолеет.

Некоторое время у нее было три проблемы. Две из них она разрешила в одну ночь. Придя после долгих раздумий к выводу, что ей не нужна любовь в том смысле, в котором говорят или думают о ней большинство людей, то есть другая любовь, чем та, которую ты не можешь получить от матери и от друзей и которую испытываешь к музыкальному произведению или к отечеству, она решила, что даст себя соблазнить и соблазнителем будет гайдзин.

Его звали Бертил, и он был швед из Мальме, на пару лет старше ее. Он проходил в Токио годичную языковую стажировку и был блондин, что ей нравилось, а под налетом некоторой скандинавской угрюмости в нем обнаружилось много забавного и веселого. Тогда она все еще выщипывала свои брови и брила ноги и руки, так как считала ужасным быть такой волосатой, но когда они пришли в «отель любви» в Сэндзоку и он ее раздел – она предупредила его о том, что она девственница, и только думала, как бы он не испугался, заметив ее дрожь, – то погладил волосы у нее на лобке (она внезапно подумала: «О господи! Это единственное место, которое я не брею! Там же целый лес!») и сказал… ну, тогда она была в слишком растрепанных чувствах, чтобы запомнить точные слова, но это были слова восторга и восхищения… однако одно слово она не смогла забыть – слово, которое даже спустя четверть столетия не может слышать без дрожи; слово, которое превратилось почти в синоним того чувства, стало чувственным поглаживанием, это было английское слово – как приятно даже думать о нем – luxuriant…

Через неделю Бертил должен был возвращаться в Швецию; прощание вызвало бурю горьких и сладостных чувств. Бритву она выбросила.

После этого осталась всего лишь одна проблема: ей была невыносима самая мысль о полетах. Она иногда подъезжала в Нариту и смотрела, как взлетают и садятся самолеты. Она наслаждалась этим, это было вовсе не трудно. Но сама мысль очутиться внутри самолета наполняла ее ужасом.

Она прошла прослушивание в NHK, в том самом оркестре, который слышала в Саппоро, когда была еще совсем маленькой девочкой и после чего решила, что ей нужна виолончель. Тут уж пришлось понервничать.

Но ее судьба неудержимо набирала ход. Выпускные экзамены в университете были преодолены так же, как она преодолевала все остальные трудности, но это как‑никак был важный рубеж. А затем, не успев хорошенько отпраздновать это событие, она получила письмо из NHK. За день до того, как должна была прибыть из Саппоро ее мать, она снова пошла на голую вершину холма, расположенного к северу от пяти озер Фудзи. Села в своей штормовке, скрестив ноги, прислушиваясь, как с деревьев падают капли дождя прямо ей на капюшон, и наблюдая облака, которые, словно оборки юбки, плавали у подножья Фудзи. Раза два или три она доставала письмо и перечитывала его. Оно снова и снова говорило: да, ты принята, это место твое. Она продолжала думать, что должно произойти что‑то нехорошее, и молилась, чтобы ее мать в последний момент не передумала и не отказалась от своего экстравагантного полета в Токио.

– На Карибах, – сказал господин Манда‑мус в самый разгар шторма, – если вы находитесь на плоском островке или на побережье, нужно опасаться медленных волн. Обычно волны накатываются на берег семь‑восемь раз в минуту, но если эта частота снизится до четырех или пяти, надо бежать со всех ног или готовиться к встрече с Создателем. Сначала небо становится безоблачным и окрашивается в латунный цвет, а ветер падает до нуля и повисает гнетущая жара. Море принимает странный маслянистый вид, оно делается гладким и тихим и только катит длинные, неторопливые волны; никакой ряби. Прибой набегает на берег с медленной монотонностью, в механическом ритме, бездушно и машинально.

Потом – небо; полосы высоких облаков ложатся на него, как сияние темного солнца, словно их излучает какая‑то точка над горизонтом. Они расползаются над головой, а под ними, вдалеке, начинают собираться тучи, солнце просвечивает сквозь туманную пелену, и вокруг него появляется пепельный ореол, оно становится похожим на глаз.

Постепенно солнце скрывается за облаками и наступает сумрак; быстрые темные облака затягивают середину неба, а от горизонта надвигается стена туч, поглощая небо. Поначалу стена эта медного цвета. Надвигаясь, она вырастает и темнеет, из коричневой становится черной, и вот уже она закрывает полнеба. Кажется, словно наползает невероятно гигантская стена мрака, гигантская, как ночь; ветер пока все еще слабый и нерешительный, но прибой с грохотом накатывает на берег медленно и тяжко, как биение сердца жестокого и могучего бога.

Обрушивается мрак, ветер бьет, как молот, дождь хлещет так, будто с неба низвергся целый океан; волны встают стеной.

Глядя, как море вдруг отхлынет и, поглощаемое пучиной бушующего мрака, отступает от берега гораздо дальше самой низкой линии прилива, вы подумаете, если вы еще живы и способны думать, что хуже быть просто не может. И тут океан возвращается, возвращается в виде волны, которая превосходит по своим размерам все предыдущие волны; утес, черная гора накатывается на сушу, как конец света.

Возможно, вам приходилось видеть фотографии ураганов, сделанные со спутников; из космоса глаз урагана представляет собой маленькую черную точку на перистом белом фоне урагана. Он выглядит слишком маленьким, слишком черным и таким идеально круглым, что кажется чем‑то ненастоящим; кажется, что это какое‑то загрязнение на пленке. Ураганы с виду очень похожи на галактики, у которых, как я слышал, тоже в центре есть черная дыра. В диаметре глаз составляет километров тридцать. Атмосферное давление в нем может быть настолько низким, что, по словам моряков, иногда изо рта идет кровь и болят барабанные перепонки. Вода на дне глаза вспучивается на три метра выше уровня океана. По рассказам тех, кто побывал в центре урагана, с палубы корабля кажется, что ты находишься в кипящем котле, по краям кружится вихрем сплошная стена мрака, но в самом глазу урагана не чувствуется ветра, там влажно и страшно жарко. Со всех сторон ревет, крутясь, ураган. Вокруг беспорядочно ходят пенистые волны, вскипая и налетая со всех сторон, сталкиваясь и рассыпаясь высокими фонтанами брызг, которые высоко взлетают в неподвижном, горячем, как кипяток, воздухе. Часто истрепанные, обессиленные птицы, которых еще не убил ураган, нечаянно залетают в его глаз; растерянные и истерзанные, они наполняют его стонущий воздух своими криками. Круг чистого неба над головой напоминает вид Земли из космоса – он такой же голубой, далекий и нереальный; солнце и звезды просвечивают, словно сквозь тонкую пелену, как нездешние видения. Затем снова начинается завывание ветра, кромешная тьма и потоки дождя.

– Неужели вы побывали в урагане, Мандамус? – спросил Брукман.

– Нет, слава богу, – покачал своей большой головой Мандамус. – Но я об этом читал.

Прислушиваясь к звукам агуасеро, завывающего снаружи, Хисако подумала, что Мандамус, кажется, из тех людей, которые в самолете, попавшем в полосу воздушных ям, будут говорить об авиакатастрофах, утешая испуганных пассажиров тем, что они, скорее всего, ничего не почувствуют.

Шторм, как это обычно бывает, когда дует агуасеро, прошел очень быстро. За задернутыми занавесками салона, похоже, наступил погожий денек.

Гордон Дженни спал плохо, и речь его была невнятной. Миссис Блевинс меняла повязку на его голове. Ее муж еще крепко спал на полу. За стойкой бара постоянно находилось два или три венсериста. Один из них читал комикс про супермена по‑испански.

Затем венсеристы увели одного кока; спустя некоторое время он вернулся, неся поднос с бутербродами, картошкой и салатом. Охранники, наблюдавшие, как они едят, передали им несколько бутылок с водой и «колой».

Миссис Блевинс уговорила майора Сукре, чтобы он разрешил ей собрать несколько тюбиков с зубной пастой, несколько зубных щеток и бутылку с антисептиком. Прежде чем уйти, она поинтересовалась у Мари и Хисако, не нуждаются ли они в каких‑нибудь средствах личной гигиены, но ни той, ни другой ничего не требовалось.

– Господи, наверное, так оно и есть, – сказал Брукман, вытирая одной рукой губы.

Филипп, Эндо и Хисако рассказали ему о своем предположении, что венсеристы собираются сбить самолет. Храп, который издавал господин Мандамус во время своего послеобеденного сна, заглушал любые звуки, которые они могли бы издавать, кроме разве что крика.

– Это всего лишь предположение, – сказал Филипп.

– Самолет лететь сегодня, – подтвердил Эндо.

– Сумасшедшие! Зачем им это нужно?

– Может, это просто нам уже начинает мерещиться всякое, – сказала Хисако. – Впрочем, теперь уж скоро узнаем.

– Это если они действительно сегодня полетят, – произнес Брукман. – Во вчерашних новостях говорили о каких‑то проблемах, возникших в последнюю минуту; может быть, полет и отложили.

– Серьезно? – Хисако посмотрела на Филиппа и Эндо.

Нет, они не слыхали.

– Да, по «Си‑эн‑эн», как раз перед тем, как появились наши друзья.

У Филиппа сделалось встревоженное лицо.

– Капитан Блевинс; он говорил, что венсеристы… расстроились? Расстроились, когда услышали что‑то по радио. Это было вчера вечером.

– Черт, – сказал Брукман, – похоже, все сходится, не так ли? – Он потер свою заросшую щеку. – Не думал, что венсеристы настолько охренели.

– Надо как‑то добраться до радио, – сказал Филипп.

– Как мы это сделаем? – спросил Брукман, похлопывая себя по карманам комбинезона в поисках сигар, которых там уже не было. – Напасть на парня за стойкой – чистое самоубийство, а в результате мы только получим один или два ствола да парочку гранат, а все остальные поднимутся по тревоге. Если бы у нас было время и отвертка, то мы могли бы развинтить иллюминаторы, – он легонько кивнул в сторону занавесок, – если они не заржавели. Но для этого мы должны отвлечь их минут на десять, а то и больше. Из туалетов выхода наружу нет, больше ниоткуда нет. Есть другой вариант: кто‑то из нас может под каким‑нибудь предлогом добиться, чтобы его выпустили отсюда, и попробовать избавиться от того, кого с ним пошлют. Возможно, это самый реальный вариант. Но они, скорее всего, это тоже понимают.

– И какой же предлог ты можешь придумать? – пожал плечами Филипп.

– Убедить их, что нам надо что‑то сделать с судном; например, что надо включить трюмные насосы, иначе мы затонем, или подкачать топливо к генераторам, а то мы останемся без энергии; что‑нибудь в этом роде.

– Думаешь, они поверят?

– Нет, – мотнул головой Брукман.

– Значит, никакой надежды?

– Этого я не говорил, – снова мотнул головой Брукман. – Попытаться всегда стоит. Может, нам и повезет. До сих пор они были довольно беспечны; может быть, они не такие уж и профессионалы, какими хотят казаться; может, они обычные разгильдяи. – Брукман взъерошил рукой волосы и взглянул туда, где лежал капитан «Надии»; одной рукой тот прикрывал лицо, защищаясь от света. – . Стоило бы посвятить в это дело Блевинса, ведь это его судно мы можем погубить в случае неудачи. Разбудим его сейчас или дождемся, пока он сам проснется?

Хисако обратилась к Эндо, чтобы убедиться, что он понял вопрос.

– Пусть спит, – сказал Эндо.

Дверь в каюту открылась. В проеме появился Сукре, его рука с пистолетом указывала на Хисако.

– Сеньора Онода! – позвал он.

При звуке его голоса Блевинс пошевелился во сне. Мандамус продолжал громко храпеть и бормотать что‑то по‑арабски. Хисако поднялась и очутилась в облаке сигаретного дыма, пахнущего «жиганом».

– Да? – спросила она, чувствуя, что все внимание обращено на нее.

– Пойдемте со мной, – махнул пистолетом Сукре.

Он отступил в сторону от двери, за его спиной в коридоре стоял еще один боец.

Филипп тоже сделал движение, чтобы встать, но она остановила его, придержав за плечо.

– Все в порядке, Филипп‑сан. Он сжал ее руку.

– Хисако, не надо… – начал он.

Но она быстрым шагом уже удалялась.

– Это всего лишь телефонный звонок, сеньора Онода, – сказал Сукре по дороге в радиорубку.

Он был примерно одного с ней роста, хотя гораздо мускулистей. На его свежевыбритых, медно‑оливковых щеках теперь не было камуфляжной краски. Пахло от него одеколоном, и, глядя на его черные кудри, Хисако невольно подумала, что они подстрижены, а может быть, даже завиты под Че Гевару.

– Господин Мория?

– Кажется, да, – согласился Сукре, ведя ее по проходу.

Она прикинула, нельзя ли убежать: сбить Сукре ударом ноги и отнять у него пистолет. Нет, лучше подождать, пока они не окажутся в радиорубке. У нее снова пересохло во рту, но в то же время появилось такое ощущение, как будто по губам и зубам пробежал какой‑то странный электрический разряд, оставив во рту резкий металлический привкус. Когда они шли по главному коридору, который вел на мостик, в каюты старших офицеров и в радиорубку, у нее немного дрожали ноги. Один венсерист стоял в коридоре, прислонившись к стенке перед входом на мостик. Она снова почувствовала запах табачного дыма – сигары или сигарильо.

Тут Сукре остановил ее, схватив за локоть, и резко повернул к себе лицом; пошатнувшись, она отлетела к стенке. Он прижал ее к металлической переборке, в его руке опять был пистолет, который он наводил на нее вчера вечером. Он приставил пистолет ей под подбородок. Она откинула голову назад, глядя в его черные глаза.

– Сеньора… – начал он.

– Сеньорита, – поправила она его и тут же пожалела об этом.

– Ишь ты, какая отчаянная, – усмехнулся Сукре.

Он сделал движение большим пальцем. Раздался громкий щелчок, звук которого она уловила не только в ушах, но ощутила телом, как он отдается в шее и челюсти.

– Слыхала, сеньорита?

Она медленно кивнула головой.

– На этот раз никакого предохранителя. Остается только нажать курок. Попробуй только сказать что‑нибудь по радио, и я вышибу тебе мозги, а двух других женщин отдам своим ребятам. Мы очень долго просидели в джунглях, понятно? А после этого я отрежу cojones у твоего француза.

Он ухватил ее между ног, смяв тонкий материал юкаты. Его лицо расплылось в широкой ухмылке. Сердце Хисако громко стучало. Она почувствовала, что может потерять контроль над своим кишечником. Пистолет больно вдавился под челюсть, вызывая удушье и рвоту.

– Поняла? – поинтересовался Сукре.

– Да.

– Хорошо. И говори покороче.

– Он захочет разговаривать по‑японски, – сказала она.

Вызывая ее, Мория должен был воспользоваться английским, но, говоря с ней, естественно, перейдет на японский.

На лице Сукре отразилось удивление, затем раздражение. Но он тут же расплылся в улыбке:

– Скажи ему, что твой француз хочет послушать ваш разговор.

Она послушно кивнула:

– Хорошо.

Он убрал свою руку, отступил назад и махнул ей в сторону радиорубки.

Радиооператор «Надии» уступил ей свое место. Сукре сел справа, лицом к Хисако и приставил ей пистолет к правому уху.

– Давай, – приказал он, не сводя с нее глаз.

Она взяла трубку и приложила ее к левому уху. Это было для нее непривычно и вызывало странное чувство.

– Алло, – сказала она, проглотив комок в горле.

– Хисако? Почему за тобой так долго ходили? Где ты запропастилась? Впрочем, не важно. Знаешь, это уже становится просто смешно!…

– Господин Мория, господин Мория…

– Да?

– Говорите, пожалуйста, по‑английски. Со мной здесь друг, он не знает японского.

– Что?… ‑ спросил Мория по‑японски, затем продолжал, перейдя на английский. – О… Хисако… Это обязательно?

– Да, прошу вас! Ради меня!

– Очень хорошо. Очень хорошо. Так вот что я хотел сказать… У нас, кажется, все отменяется. Они по‑прежнему… по‑прежнему надеются услышать когда‑нибудь твое выступление, но… Ах, прости меня, пожалуйста! Я был так невежлив! Как ты поживаешь?

– Отлично. А как вы?

– Ну вот! Ты даже не хочешь говорить со мной! Я знаю, раз ты говоришь так односложно, это значит, что ты на меня сердишься. Прости! Я, конечно, виноват!

– У меня все в порядке, Мория‑сан, все хорошо, – повторила Хисако. – Как дела у вас?

– С тобой действительно все в порядке? У тебя какой‑то не такой голос.

Сукре так вдавил пистолет ей в ухо, что она невольно наклонила голову влево. Она закрыла глаза.

– Господин Мория, – сказала она как можно спокойней. – Пожалуйста, поверьте мне, со мной все хорошо. Зачем вы мне позвонили? Пожалуйста, мне пора уходить…

Глазам стало горячо от подступивших слез.

– Я просто хотел спросить, что там у вас делается. Не случилось ли чего‑нибудь? Хм… Так как там у вас? «Си‑эн‑эн» сообщает, что венсеристы, возможно, будут штурмовать столицу. Это правда? Тебе надо во что бы то ни стало выбираться оттуда! Тебе надо уезжать!

Давление на ее ухо слегка ослабилось, и она немного распрямила шею, подвинув от себя пистолет и бросив сердитый взгляд в сторону Сукре, который, уже без ухмылок, сверлил ее взглядом.

Она поморгала глазами и шмыгнула носом, чтобы прогнать непрошеные слезы, которых ей было стыдно.

– Нет, – сказала она господину Мории. – Может быть, позднее. Скорее всего, позднее. Сейчас я не могу выбраться отсюда. Извините!

Она обязательно что‑нибудь скажет, решила Хисако. Не для того, чтобы сообщить об опасности, а чтобы кое‑что разузнать. Надо как‑то сказать, что они ожидают самолета с конгрессменами. Теперь ее сердце колотилось в груди сильнее, чем тогда, когда Сукре приставил ей пистолет к подбородку. Она начала мысленно составлять такую фразу, чтобы в ответ на нее господин Мория должен был сказать, полетит самолет или нет. И хорошо бы спросить его так, чтобы ей не вышибли за это мозги.

– Ты подумай, – сказал господин Мория. – Я позвоню позже, когда мы сможем поговорить наедине. А так все‑таки неудобно. Хорошо?

– Я… ну, да, – сказала она, ее внезапно затрясло, и она поняла, что не способна ясно соображать.

Рука, в которой она держала трубку, болела; она поняла, что вцепилась в нее, как за край отвесной скалы перед падением в бездну.

– До свидания, Хисако, – сказал господин Мория.

– Д‑да, до свидания… сайонара…

Она не могла справиться с дрожью. Глаза у нее были закрыты. На линии послышались щелчки. Кто‑то забрал у нее трубку, разжав ее пальцы; она расслабила их, как только почувствовала прикосновение чужой руки. Открыла глаза уже в тот момент, когда Сукре вешал трубку на место.

– Ты вела себя хорошо, – сказал он ей. – Все в порядке. Теперь пойдем обратно.

Потом, когда в ее ушах еще стоял звон, она обнаружила, что ей очень трудно по порядку восстановить в памяти все, что случилось. Ей казалось, будто это происходило бессвязно и беспорядочно, словно насилие совершалось в другой реальности со своим особым микроклиматом.

Все еще дрожа, она шла по коридору; за спиной у нее топал Сукре. В дальнем конце коридора, который вел из надстройки на открытую палубу, ей почудилось какое‑то движение. Но она не обратила на это внимания, поглощенная мыслями о том, что надо было сказать господину Мории, и чувством вины за то облегчение, которое она испытала, не успев ничего сказать и таким образом избежав смертельной опасности.

Они уже подходили к трапу, по которому можно было спуститься на нижние палубы, как вдруг в противоположном конце коридора раздался приглушенный возглас. Она подняла голову. Тут резко и оглушительно грянул выстрел. Она замерла. Сукре что‑то сказал, но она не поняла его слов. Еще один выстрел. Ее толкнули в спину. Трап был справа.

Из дверей каюты напротив, как чертик из табакерки, выскочил одетый в пляжные шорты Стив Оррик, в руках у него были пистолет и автомат «узи». Она почувствовала, как у нее отвисла челюсть. Его глаза расширились. Подняв ствол автомата, он нацелился куда‑то через ее плечо. Толчок в спину отбросил ее на поручни трапа с такой силой, что она чуть было не перелетела через них в лестничный пролет. Она обернулась и успела увидеть искаженное гримасой лицо Оррика, безрезультатно щелкающего курком по‑бульдожьи тупорылого «узи». Сукре уже поднимал пистолет.

Она ударила ногой по автомату Сукре. Очередь ушла в потолок, наполнив замкнутое пространство коридора оглушительным грохотом. К этому моменту Хисако поймала равновесие и с размаху ударила Сукре поперек горла ребром ладони, но тот уже успел отодвинуться. В ее жизни это был второй случай, когда она в ярости наносила удар человеку. Сукре отступал, пока не уперся спиной в дальнюю стенку прохода, вид у него был скорее удивленный, чем испуганный. Оррик возился с пистолетом. Наконец он пригнулся и начал стрелять, направив автомат между ней и Сукре, через коридор в сторону мостика. В ушах стоял оглушительный звон. «Узи» издавал звук, похожий на треск разрываемой ткани, только в сто раз громче. В коридоре раздались ответные выстрелы; Оррик нырнул в ту же дверь, из которой выскочил. Что‑то дернуло ее за подол юкаты. Она обернулась к трапу и увидела наводящего на нее автомат венсериста. Пригнувшись, она метнулась на другую сторону коридора и вскочила в каюту к Оррику.

В каюте было темно, шторы опущены. Кислый запах порохового дыма наполнял помещение. На кровати лежал мертвый мужчина. За спиной опять поднялась стрельба, она вздрогнула; Оррик, встав на колено около двери, выглядывал в коридор и стрелял короткими очередями.

Она узнала мертвеца. Это был один из тех охранников, которые стерегли их прошлой ночью. Тот, который махнул бутылкой Блевинсу. У него отсутствовала большая часть левой стороны головы, а на белой простыне вокруг его поясницы влажно блестело большое темное пятно. Треск автоматных очередей отдавался в каюте, наполняя ее грохотом. Ей стало плохо, и она вынуждена была присесть на полу между койкой и Орриком. Широкая, взмокшая спина Оррика закрывала весь дверной проем. На шортах у него был небольшой ремешок, на котором висели ножны с большим ножом. Она вспомнила эти шорты, они были на нем во время одного из пикников на…

Она потрясла головой. Оррик стрелял из пистолета, «узи» лежал у него на коленях. Она оглядела каюту. Магазины от «узи» лежали на низком столике рядом с открытым номером «Хастлера». Она схватила их и вывалила на пол рядом с Орриком, толкнула его в бок и поднялась на ноги. «Узи» снова пронзительно застрекотал.

С этой стороны надстройка находилась вровень с нижней палубой, но, чтобы убедиться в этом, она перегнулась через кровать и выглянула в иллюминатор. Прикидывая, сумеет ли протиснуться через иллюминатор, она начала откручивать барашки, крепящие стекла.

– Граната! – заорал Оррик, отскакивая от двери и падая на пол.

Он попытался ударом ноги захлопнуть дверь и отчасти в этом преуспел. Взрыв распахнул ее снова, и в каюту ворвалось облако дыма, Хисако показалось, что удар отозвался в каждом атоме ее тела.

Она упала и лежала на чем‑то влажном и липком, ее юката пропиталась кровью. Хисако отползла от покойника, каюта гудела, как колокол. За спиной возобновилась стрельба, Оррик уже вернулся к двери. Ее взгляд, метавшийся по каюте, остановился на камуфляжной куртке покойника. Она схватила куртку и, ощутив ее тяжесть, обыскала с обеих сторон. Вот и гранаты! Она сорвала их с застежек‑«липучек». Оррик, судя по всему, целый и невредимый, снова занимал прежнюю позицию у двери. Она подползла на четвереньках и, ткнув его в бок, протянула ему гранаты. Увидев гранаты, он, не переставая стрелять, схватил одну, другую положил на пол рядом с собой. Он что‑то крикнул.

– … Отсюда!… ‑ услышала она.

Ей казалось, что прямо в ушах у нее гремят отбойные молотки. Она замотала головой.

– … Иди первой!… ‑ крикнул Оррик.

Он взглянул на гранату в своей руке, взялся зубами за кольцо и дернул. Получилось! Он швырнул гранату в коридор в сторону мостика, схватил с пола вторую и магазин от «узи». Выпустив вслед за первой гранатой длинную автоматную очередь, он, к удивлению Хисако, выскочил в коридор и умчался в сторону кормы; там неожиданно блеснул свет, затем опять тьма и стук захлопнувшейся металлической двери. Тотчас же взорвалась граната; впереди вспыхнуло и загрохотало.

В ушах стоял шум, напоминающий водопад. Она обнаружила, что сидит на полу. Голова кружилась; все было каким‑то серым и водянистым, реальность растворилась в слоистом дыме и оглушительном грохоте.

Она почувствовала, что валится назад и вбок, причем ее рука описывала дугу, двигаясь как в замедленной съемке, словно погружалась в густой сироп, в то время как тело рассекало воздух. Она рухнула на пол.

Темнота.

Она знала, что должна умереть. Возможно, они все умрут. И первым, может быть, умер Сукре. Никто, наверно, так и не узнает, что это она его убила.

Перед глазами у нее стояло лицо Сукре; такое гладкое и блестящее; аккуратная темная полевая форма, совсем не такая, как если бы он провел в джунглях (в джунглях?) несколько недель: лихо заломленный черный берет с щегольской красной эмблемой, эти черные кудри… Лицо наверху то расплывалось, то снова становилось четким. На этот раз без берета. Кудри растрепались. Он смотрит на нее сверху вниз, рот искривлен.

Он нагнулся к ней, поднял рывком. Оказалось, он настоящий – настоящий и живой.

Вот и все. Это моя смерть.

Ее вышвырнули в коридор, она с размаху налетела на стенку. Затем вытолкали на солнечный свет. Она зажмурилась, ослепленная нестерпимым блеском. Внизу видны были кормовые люки «Надии», а еще ниже сверкала вода, окружавшая зеленый тенистый островок. Сукре подтолкнул ее к борту. Люди бежали по кормовой палубе к ахтерштевню. У всех автоматы.

Оказавшись у леера, она посмотрела вниз и увидела вертикальной стеной уходящий в воду корпус корабля. Несколько боевиков, перевесившись через поручни нижней палубы, стреляли в воду под кормой. На полпути между носом и кормой, возле нижней площадки трапа «Надии», бултыхался на воде обмякший, переломившийся пополам надувной катамаран. Она вспомнила про большой нож, висевший на шортах у Оррика.

Люди, бежавшие к корме, время от времени останавливались, перегибались через леер, нацеливая свои автоматы вниз, иногда стреляли.

Сукре так высоко заломил ее руку за спину, что она невольно приподнялась на цыпочки, кряхтя от боли. Он что‑то крикнул людям на корме. Те перекинули автоматы через плечо и достали гранаты.

Она перегнулась через леер, чтобы ослабить боль в руке. Да, на воде еще не улеглась рябь. Должно быть, Оррик прыгнул в воду и, стараясь как можно дольше держаться под водой, поплыл в сторону кормы, где нависающий ахтерштевень мог защитить его от автоматов. Но не от гранат.

Она видела, как они со всплеском упали за кормой. Подняла глаза к голубому, покрытому легкими облачками небу. Никаких признаков самолета. «Какой прекрасный день для того, чтобы умереть!» – подумала она. За ее спиной Сукре все еще что‑то кричал. Мужчины! Сколько от них шума!

Внезапно сразу в десятке мест за кормой вспучились огромные белые пузыри, как будто вода покрылась нарывами. Нарывы полопались; белые струи воды взметнулись фонтанами и опали в сверкании солнечных брызг. Звука почти не было. От взрывов леер, на котором грудью лежала Хисако, заходил ходуном.

Сукре опять что‑то прокричал. Затем наступила тишина. Она почувствовала прикосновение солнечных лучей к шее и локтям, ощутила доносившийся издалека запах суши. Сквозь непрекращающийся звон в ушах пробивалось жужжание какого‑то насекомого.

Тело Оррика всплыло через минуту; оно белесо колыхалось в воде лицом вниз, распластавшись, как парашютист в свободном падении. Венсеристы разразились победными воплями и стали палить из автоматов длинными очередями, поднимая над мертвым телом целые заросли белых и красных фонтанчиков. Это продолжалось, пока Сукре не приказал прекратить стрельбу.

Он рванул ее за руку, повернул к себе лицом. Она увидела, что он остался цел и невредим, хотя заметно было, что он взволнован и встревожен. Он вынул из кобуры пистолет.

Надо было что‑то делать, но она не могла. В ней не осталось сил для борьбы. Я не закрою глаза. Я не закрою глаза.

Сукре поднес пистолет к ее лицу, к самым глазам, прижал его. Она закрыла глаза. Дуло ствола давило на веко, заставляя откинуть голову назад. Она видела светлый ореол вокруг размытого коричнево‑черного отпечатка дула и, казалось, могла различить винтовые нарезы.

Пистолет убрали. Пощечина заставила ее голову дернуться сначала в одну сторону, потом в другую. В голове загудело так, словно к оркестру внутренних шумов, которые переполняли ее череп, добавился еще один инструмент.

Она открыла глаза. Перед ней осклабился в ухмылке Сукре.

– Да уж, сеньорита, ты и впрямь отчаянная – сказал он и махнул пистолетом, который сверкнул на солнце. – Будь ты мужчина, я бы тебя убил. – Он засунул пистолет в кобуру, обернулся к корме, набрал воздуху и присвистнул: – Фюить, ничего себе, а?

Она сглотнула кровавую слюну и кивнула.

Затем сзади из открытой двери послышались автоматные очереди; откуда‑то снизу, из внутренних помещений.

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про: