double arrow

Глава 17


Вечером Лиза и Катя купали Сашу. Как всегда было много визгу, красивых, радужных пузырей, лужи на полу ванной и вымокшая с ног до головы Катя. Малыш забавлялся во всю. Купание всегда было его любимым занятием. Наконец, с ревом, но они вытащили Сашу из ванной, закутали в большое теплое полотенце, с изображенными на нем зайцами и медвежатами, и отнесли в детскую. Лиза насухо обтерла Сашу другим полотенцем, а Катя переодела его. Он несколько угомонился. Осталось напоить его на ночь водичкой и уложить спать. Катя поцеловала брата, пожелала им доброй ночи, и ушла к себе.

Лиза осталась одна. Она продолжала держать сына на руках. Глаза его закрывались, но Саша продолжал сонно таращить их и тянуть ее за ночную рубашку: просил грудь. Но она кормила его теперь один раз в день, утром, чтобы не капризничал, а через неделю должна была прекратить подкармливать грудью вовсе. Все это делалось по настоянию Зинаиды Тимофеевны, но Лизе было жаль малыша, и иногда ночью она все же давала ему грудь, чтобы он не разбудил криками весь дом.

В комнате горел только ночник, а под ним на столе ее дожидалась новая книга. Она купила ее в универмаге в книжном отделе. Фамилия автора ей ничего не говорила: современных книг она не читала. Но Катя втайне от Зинаиды Тимофеевны зачитывалась подобной литературой и заставила Лизу купить именно эту книгу. Но читать ей не хотелось. Полная луна заглядывала в окно. И Лиза знала, что сегодня долго не заснет. Приближался Новый год, семейный праздник! Она ждала его со страхом, почему-то ей казалось, что тридцать первое декабря и есть тот рубеж, который она никогда не переступит.




Именно в этот день накануне Нового года, только семь лет назад она познакомилась с Олегом. Его привезли в госпиталь с осколочным ранением плеча. Он громко ругался и требовал вернуть его в часть, иначе сорвется важная военная операция. Но врач приказал ему не драть глотку, заткнуться и дожидаться операции на плече, иначе он выкинет его к чертям собачьим из палатки на улицу. Госпиталь был полевым, и с ранеными, которые задерживались в нем не больше, чем на пару дней, здесь не слишком церемонилось. Их было слишком много таких же громкоголосых, самонадеянных офицеров, как Олег Варламов, а начальник госпиталя – один, и врачей раз-два и обчелся на всю эту ораву стонущих, матерящихся, только что прооперированных или ждущих своей очереди мужиков.

Всех надо было кормить, переодевать, обмывать, помогать справлять нужду, и между делом ухитряться стирать халаты, простыни, полотенца, выбрасывать грязные бинты, вату, сжигать использованные шприцы и мыть баночки из-под майонеза. В них раненые сдавали мочу на анализ… Подремать Лизе удавалось часа четыре от силы пять за сутки, и то урывками, на тюках с грязным бельем или на жесткой кушетке в санпропускнике.



Молчаливая, исполнительная, она, если и была в курсе местных, не слишком скрываемых секретов, в интриги никогда не встревала. Но всегда была готова по первому зову, врача или больного, броситься на помощь. Редко кто видел, как она ест, пьет или спит. Ни в одну из тесных компаний она не входила, на междусобойчики ее не приглашали, так как не были уверены, что Лиза сумеет поддержать компанию. С первых дней за ней прочно закрепилось прозвище Волчица, другое просто бы не приклеилось.

Больные к ней не приставали, побаивались ее взгляда и тяжелой руки. Как-то два бравых контрактника попробовали подкараулить ее возле походной бани, где она стирала операционные костюмы хирургов. После этого оба надолго забыли об амурах, и с тех пор обходили Лизу стороной. Обязанности прачки она совмещала по просьбе начальника госпиталя, с той же целью: больше заработать и поехать в Нижний Тагил, чтобы отыскать могилу матери. Лиза знала, что ее года два как нет в живых, но отчего она умерла, где похоронена? Это было ей неизвестно, так как в Тагиле она не появлялась лет десять, с тех пор как уехала учиться на ткачиху в Иваново.

С Олегом она вступила в контры, как только тот очнулся от наркоза. Что-то не так она подала или объяснила, а для Варламова не было на войне различий: женщина то или мужик. Надел военную форму, значит, выполняй приказы. Одного не учел Олег, вернее, не знал, что в то время Лиза не служила в армии, была вольнонаемной, и ее контракт заканчивался через два месяца…



Нельзя сказать, что Лиза пользовалась всеобщим уважением в госпитале, таких, как она, скромных санитарок принято небрежно не замечать, или столь же небрежно заигрывать с ними. Лиза не позволяла ни того, ни другого. Без особого напряжения, она добилась единственного, что не должно было осложнять ее жизнь, и оказалось не слишком утомительным, но весьма полезным для закрепления собственного статуса: с ней считались. И врачи, и медсестры, и больные. Остальных санитаров набирали из солдат срочной службы, и в этой среде она пользовалась бесспорным авторитетом. Поэтому Лизу очень удивило отношение к ней раненого офицера. Первое его замечание она вынесла молча, второе едва стерпела, третье же смахивало на пустую, должную вывести из себя придирку, и она заметила, что он ведет себя, как обожравшийся ишак, громко орет и сильно воняет.

Олег на время потерял дар речи. Будь перед ним мужчина, непременно случилась бы драка. Раненное плечо для Варламова было не помехой. Но его оскорбила женщина, даже в ярости он рассмотрел, что она молода и хороша собой. И она добилась, чего хотела. Он заткнулся, на минуту, не больше, но этого хватило, чтобы Лиза перехватила инициативу. После столь оскорбительной тирады, она очень мило предложила Олегу проводить его в перевязочную. И он, удивительное дело, согласился…

А ночью на госпиталь напали боевики. В упор расстреляли блокпост, пробили грузовиком ограждение… Полегли бы многие, но Олег очень умело организовал оборону. И они плечом к плечу с Лизой отстреливались от дюжины бандитов, пытавшихся захватить одну из палаток с только что прооперированными ранеными. Во время боя они перекинулись едва ли десятком фраз, но Олег сразу понял, что санитарка способна на большее. На ее счету оказалось восемь боевиков. Все с дырками в переносице. Лиза стреляла без промаха. Она же первой заметила, как два боевика проникли в палатку начальника и вывели его оттуда, заломив ему руки за спину. Они пытались им прикрыться на время отхода, когда поняли, что налет на госпиталь не удался.

– Не стреляй! – закричал отчаянно Олег, когда заметил, что Лиза прицелилась в них из автомата. Но она дважды нажала на спусковой крючок. Оба бандита упали, как подкошенные, но рядом с ними на землю повалился начальник госпиталя. Как позже выяснилось, от пережитого волнения.

На следующий день Олег уехал долечиваться в Ростов. Он ничего не сказал Лизе, не извинился, не поблагодарил. Варламов никогда не был щедр на комплименты. Только спросил, где она научилась стрелять. А через два месяца приехал за ней в госпиталь. За это время он успел узнать про нее все, что можно, и так как контракт в госпитале заканчивался, вопреки протестам главного хирурга и начальника госпиталя забрал Лизу в свою часть. Через несколько дней она стала полноправным бойцом его подразделения, вскоре прошла курсы снайперов, и пошло-покатилось…

На людях Варламов был строг и официален, и никогда не показывал, что испытывает к Лизе теплые чувства. Но после случая с московским штабистом пришел к ней ночью и сообщил, что два месяца как развелся с женой, и хотел бы, чтобы она вышла за него замуж. Это предложение застало Лизу врасплох. Чего скрывать, Олег был красивым мужчиной, сильным, резким, взрывным. Но она никогда не задумывалась о том, что способна кого-то полюбить, выйти замуж, родить, наконец, ребенка… И она ему отказала!

Еще полгода, Варламов, уязвленный ее отказом, пытался сломить ее сопротивление. Завоевание шло с переменным успехом, но, наконец, Лиза сдалась. По правде, она влюбилась в него не сразу. С детства она опасалась людей громкоголосых, агрессивных, напористых… У нее немедленно шло отторжение, ведь она на дух не переносила грубиянов, сквернословов и пьяниц. Но что удивительно, в обращении с ней Олег оказался нежным и покладистым, впрочем, позже Лиза поняла, что на самом деле он свирепел лишь при проявлениях тупости и нежелания понимать ситуацию, что свойственно было вышестоящему начальству. В своем же подразделении, в отношении своих бойцов и офицеров, был строг, но справедлив. Любил выпить, но во время операций, продолжайся они хоть месяц, хоть два, не брал в рот ни капли спиртного

Поначалу Лиза никак не могла привыкнуть к ласковым словам и проявлениям нежности. И в постель с ним легла только после того, как они официально оформили свой брак…

Возможно, последствия контузии и перенесенный шок сказались как-то на ее эмоциональном восприятии, но Лиза в последнее время вспоминала Олега без прежней боли и чувства безысходности. В тайге ее мысли были заняты тем, как выжить и как уберечь Сашу, в доме Морозова она чувствовала себя в безопасности, но занималась практически тем же – выживанием, в несколько облегченном варианте, но все же выживанием. И на воспоминания о прежней жизни совсем не оставалось времени.

Забота о Саше отодвинула на задний план тоску о муже, а вторгшийся в ее жизнь новый мужчина, наполнил ее жизнь новыми ощущениями, абсолютно несовместимыми с тоской и горестными размышлениями. Вернее, она тосковала, и размышляла, и укоряла себя, но все это не было связано с Олегом. Воспоминания о муже расплывались, растворялись, исчезали в прошлом, так исчезает корабль в серой дымке на горизонте. Еще немного жаль, щемит и ноет сердце от предчувствия долгого расставания, но мысли текут уже в другом направлении, и в них нет места прошлому, только настоящее – заботы, дела, проблемы. Конечно, чувство вины не покидало ее. Слишком быстро она забыла Олега. Но разве она виновата в том, что смерть их разлучила? И кто виноват, что встретился на ее пути человек, которого она полюбила?

Тут Лиза спохватилась, что сидит с закрытыми глазами, а Саша перестал теребить ее и успокоился. Господи, она не заметила даже, как он уснул. Лиза встала и хотела переложить сына в кроватку, но сделала это неловко, оттого, что затекла рука. Саша выскользнул из ее рук и упал на постельку, отчего проснулся и обиженно захныкал.

– Тише, тише! – прошептала ласково Лиза и взяла малыша на руки. – Разбудишь весь дом!

Некоторое время она ходила с ним по комнате, убаюкивая и успокаивая. Но малыш капризничал, не хотел в кроватку. Скорее всего, у него резались новые зубы, потому что, когда она дала ему грудь, Саша весьма чувствительно прижал сосок зубками. Но, поев, он не угомонился, продолжал ерзать в кроватке и тянуться к Лизе руками. Не помогали ни колыбельные, которые она ему пела, ни умывание прохладной водичкой. Продолжалось это довольно долго, пока Лиза не стала валиться с ног от усталости. Тогда она решительно разделась, и легла в постель, уложив Сашу рядом с собой. Малыш вновь закапризничал, и Лиза дала ему грудь…

Проснулась она, точно от резкого тычка под ребра. Открыла глаза и чуть не вскрикнула от неожиданности. Виталий сидел на стуле рядом с кроватью и пристально ее разглядывал. Лиза села, пытаясь одновременно прикрыть обнаженную при кормлении грудь и натянуть короткую ночную сорочку на бедра.

– Что вы здесь делаете? – спросила она сердито, когда привела свой туалет в более-менее целомудренное состояние. – Как вы сюда попали?

– Обыкновенно, через дверь, – ответил он спокойно, но глаза смотрели настороженно, словно он опасался, что Лиза набросится на него с кулаками. Поэтому, видно, счел нужным объяснить: – Она была приоткрыта…

– Потрудитесь отсюда выйти! – Сказала сердито Лиза. Ей удалось натянуть на себя одеяло, и теперь она чувствовала себя более защищено.

– По-моему, мы перешли на «ты», или что-то изменилось? – спросил он тихо и отвел при этом глаза в сторону.

Она пожала плечами и не ответила.

– Ты обиделась? – спросил Виталий и, вытащив из кармана домашней куртки зажигалку, принялся вертеть ее в руках. Заметив ее взгляд, виновато улыбнулся: – Вот опять закурил. Почти год продержался, но… – Он махнул рукой. – Видно, поздно уже… – Он в упор посмотрел на Лизу. – Скажи, ты подумала, что я испугался? Сбежал? Прятался?

– Ничего я не думала, и думать не хочу! – она резко оборвала его. – Это твои дела, и тебе решать, как нужно поступать.

– Теперь это не только мои дела! – Его взгляд стал тверже, а голос ровнее, но зажигалку он не оставлял в покое, и Лизу стало раздражать это бессмысленное верчение.

– Прекрати! – приказала она, и, поймав его недоуменный взгляд, уточнила: – Прекрати крутить зажигалку!

– Ну да, – сказал он рассеянно и вернул зажигалку на место, затем поднялся со стула.

Лиза думала, что он сейчас уйдет, и ей стало вдруг так тошно, просто до отчаяния тошно, что она на мгновение закрыла глаза, чтобы не видеть, как за ним закрывается дверь.

– Что с тобой? Тебе плохо? – раздался его голос.

Она тотчас открыла глаза.

Виталий склонился над ней.

– В чем дело? Ты побледнела…

В чем дело! Не в чем, а в ком! Он стоял так близко от нее, что она ощущала запах его лосьона, и видела, как бьется жилка на его виске. И тогда она протянула руку и коснулась этой жилки пальцем. Легко, едва заметным касанием. И тут же отдернула руку и, потянув на себя одеяло, затравленно посмотрела на Виталия.

– Уходи! Прошу тебя!

Его глаза сузились. Виталий ничего не ответил, но внезапно взял Сашу на руки и перенес его в кроватку.

Лиза молча наблюдала за ним.

Виталий заботливо накрыл сына одеяльцем, погладил его подушечками пальцев по щечке. Мальчик не проснулся. Тогда Виталий повернулся и, похоже, ободряюще, улыбнулся ей.

– Так-то будет лучше!

– Отчего лучше? – хмуро спросила она.

Но Виталий не ответил, просто подошел к двери и повернул ключ, запирая ее на замок. Затем обернулся к Лизе.

– Нам следует поговорить!

– Ты боишься, что я сбегу от твоих разговоров?

– Нет, не сбежишь, – сказал он тихо. Подошел и сел рядом с ней на кровать. Полез было в карман, Лиза догадалась: за зажигалкой, но спохватился и не достал ее.

– Да, я испугался, – сказал он, уставившись взглядом в пол. – Но не тебя, себя, в первую очередь. Я оказался не готов… Поверь, все эти дни я был страшно занят. Я вертелся, как белка в колесе. Я старался избавиться от чувства вины. Мне казалось, что я кого-то подвел, обманул, посмеялся… И все эти дни я не переставал думать о тебе. Нет, я не думал, как устроить твою судьбу, хотя, каюсь, я пытался найти твоих родственников. Но опять же не оттого, что хотел от тебя избавиться… Я хотел, чтобы ты почувствовала, что у тебя есть близкие люди, что ты нужна им. Потом понял, что это лишь повод в некотором роде оправдать себя, реабилитировать… – Виталий придвинулся совсем близко и взял ее руки в свои. – Прости, что говорю это, но каждую свободную минуту я вспоминал тебя, хотя вру, я вспоминал тебя даже тогда, когда это в принципе было невозможно. Если кто-то сумел бы проникнуть в мои мысли, он бы крайне удивился, какая там творилась каша. Вместо того, чтобы разбираться в условиях контракта, я сидел, тупо уставившись в бумаги, и представлял, что целую тебя, или… – он махнул рукой и обреченно произнес: – Или, или, или… Я мечтал, как пацан, очутиться с тобой в одной постели, и не смог переступить через свой страх. Второй раз уже опасно! Во второй раз ты дашь повод подумать… А готов ли ты к этому? И не повлечет ли за собой твой опрометчивый поступок более печальные последствия? Я размышлял, сопоставлял, анализировал твое и свое поведение, каждое из тех слов, что мы успели сказать друг другу… Всякий раз результат получался плачевный. И я снова подсчитывал, расставлял по полочкам, старался предугадать, но и в этом случае ничего хорошего не выходило, не получалось, не складывалось.

– Хороший же ты математик, – горько усмехнулась она, – не можешь свести концы с концами.

– Я их свел, – ответил он тихо. – Я тебя обманул. Я пришел сюда специально. Мне хотелось увидеть сына, но я понимал, если я не увижу тебя, эта ночь превратится в сплошной кошмар. Я буду лежать, пялиться в темноту, и представлять, что ты сейчас лежишь в своей постели, всего в десятке метров от меня, и мне ничего не стоит войти в твою комнату. Я мучился, подыскивал слова, которыми объясню свое появление, но все получилось проще простого. Я лишь слегка нажал на ручку, дверь отворилась, и я увидел тебя и Сашу. Ты даже не заметила, а я так долго стоял и смотрел, как Саша сосет твою грудь. И сердце мое зашлось от нежности. – Виталий прижал руку к сердцу. – Я не подозревал, что способен на подобные монологи. Ты молчишь, а я говорю, говорю, хочу заполнить пустоту, и не могу. Ты молчишь… Почему ты молчишь? Тебе неприятно то, что я говорю?

– Я молчу, потому что не знаю, что сказать, – Лиза покачала головой. – Мне никто и никогда не говорил подобных слов. Мне хочется плакать. Такое впечатление, что ты прощаешься со мной. Скоро Новый год, через несколько дней Саше исполнится год. Я перестану кормить его грудью, и стану ему не нужна…

И тогда он обнял ее. Тонкая сорочка была слишком ненадежной защитой от того жара, который исходил от него. Лиза почувствовала, как пересохли губы, что ей нечем дышать. Она лишь слабо вскрикнула, когда его губы буквально впились в ее рот. Не прикоснулись, не прильнули… Они у него дрожали, точно так же, как дрожали руки, стягивающие с нее рубашку. Впрочем, ее трясло не меньше.

– Сашу разбудим! – прошептала она встревожено, и тут же забыла об этом.

Кровать под ними ходила ходуном и грозила развалиться. Лиза не подозревала, что она может так скрипеть. А в почти отключившемся сознании промелькнула короткая мысль, что ее спальня над комнатой Зои, и та, вероятно, слышит, что в детской творится что-то невообразимое. Но мысль промелькнула и исчезла. Честно сказать, в такие мгновения немудрено забыть обо всем на свете…

Господи, что с ней происходило в эти минуты! Она обнимала Виталия за шею, мокрую от пота. Ее руки шарили по его спине, щипали ее, царапали и ласково гладили… Лиза в исступлении прижималась к нему всем телом и молила об одном, то ли вслух, то ли про себя:

– Еще! Еще! Еще!

А он столь же иступлено целовал ее тело, и так же задыхаясь, лихорадочно повторял:

– Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Она думала, что это безумство – верх блаженства, верх тех ощущений, которые ей прежде удалось испытать, но в следующее мгновение чуть не потеряла сознание от ощущения небывалого восторга, того редкостного состояния, которое позволено испытать немногим, лишь искренне любящим друг друга людям. Подобные мгновения необычайно редки, как необычайна и исключительна сама любовь. По-настоящему взаимная любовь .

Некоторое время они лежали молча, прижавшись друг к другу. Наконец, Виталий мягко коснулся ее лба губами.

– Лиза, выходи за меня! Это глупо что-то объяснять. Судьба нас свела неслучайно. Ты же видишь, нам очень хорошо вдвоем.

Лиза напряглась и слегка отодвинулась.

– Что такое? – насторожился Виталий. – Ты против?

– Нет, – сказала она тихо, – не против. Но ты слишком плохо знаешь меня! Я не хочу, чтобы ты жалел о том, что взял меня в жены. Я думаю, следует подождать!

– Я не хочу ждать! – ответил он нетерпеливо. – Я не хочу красться в твою спальню, аки тать в нощи. Я хочу знать, что меня ждут, что меня любят…

– Я буду ждать! И днем, и ночью! И если ты, в конце концов, передумаешь, я тоже пойму…

– Ничего я не передумаю, – Виталий снова обнял ее и положил ладонь на ее грудь. – Знаешь, я собственник, и хочу, чтобы ты принадлежала не только Сашке, но и мне. – И склонившись к ее груди, лизнул ее сосок. – М-м, сладко как! – произнес он, улыбаясь и жмурясь, как кот. И тут же ухватил сосок губами и втянул его в рот.

Лиза застонала и обняла его за плечи, желая одного, чтобы не отпускать его вечно.

Виталий ушел под утро. Он так спешил миновать коридор, что не заметил приоткрытую дверь в комнату тещи. Зинаида Тимофеевна в четыре часа спускалась в столовую выпить кефиру. Она насторожилась, различив странный шум в детской. И когда, подкравшись ближе, поняла, что он означает, чуть не лишилась чувств от негодования. Она нажала рукой на дверную створку, но та не поддалась. Дверь была заперта, но из-за нее продолжали доноситься однозначно понятные звуки. Зинаида Тимофеевна забыла о кефире.

Некоторое время она в полной растерянности стояла возле детской, а затем обреченно махнула рукой и, сгорбившись, побрела в свою спальню. Там она долго не могла заснуть, пила валокардин, что-то шептала сизыми губами перед иконами, осеняла себя крестом, и даже зажгла свечу перед одной из них. Она узнала торопливые шаги Виталия, но впервые не бросилась в атаку, а, горестно покачав головой, осталась в своей комнате. То, чего она боялась, все равно случилось. Зинаида Тимофеевна проиграла, но, странное дело, восприняла это более спокойно, чем сама от себя ожидала.







Сейчас читают про: