double arrow

ВДРУГ ПОКРАСНЕВ


ОБРАЗУЕТСЯ

ПОПРОБОВАТЬ ХОТИТЕ

МЕЖДУ ДЛИННЫМИ КУДРЯВЫМИ БАКЕНБАРДАМИ

АННА АРКАДЬЕВНА, ДАРЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА

ОТ ХОЗЯИНА ИЗВОЗЧИКИ ПРИХОДИЛИ

IL MIO TESORO

АЛАБИН, ДАРМШТАДТ, АМЕРИКА

ВСЕ СМЕШАЛОСЬ В ДОМЕ ОБЛОНСКИХ

Комментарии

Имена

У воспитанных русских людей наиболее распространенная и нейтральная форма обращения не имя, а имя-отчество: Иван Иванович или Нина Ивановна. Крестьянин может окликнуть другого Иваном или Ванькой, но вообще только кровные родственники, друзья детства или люди, служившие в одном полку, называют друг друга по имени. Я знал многих русских, с которыми дружил десятилетиями, но никогда бы не рискнул называть их иначе, чем Иван Иванович или Борис Петрович; поэтому та легкость, с которой степенные американцы становятся друг для друга Гарри или Биллами после двух стаканов виски, кажется бывшему Ивану Ивановичу совершенно немыслимой. <…>

Слово дом (в доме, домочадцы, дома) повторяется восемь раз в шести предложениях. Этот тяжеловатый и торжественный повтор дом, дом, дом, звучащий как погребальный звон над обреченной семейной жизнью (одна из главных тем книги), — откровенный стилистический прием (с. 23).[22]




Облонский с несколькими друзьями, в том числе Вронским и, вероятно, Алабиным, дает обед в честь знаменитой певицы (см. прим. 75); эти приятные планы окутывают его сон и переплетаются с последними газетными новостями: он большой любитель политической мешанины. В это время (февраль 1872 г.) кельнская газета, выходившая в Дармштадте (столица Великого герцогства Гессенского, входившего в состав Германской империи в 1866 г.), уделяла большое внимание так называемому Алабамскому вопросу (этим термином обозначали американские претензии к Великобритании после Гражданской войны, в ходе которой был нанесен урон американскому морскому флоту). В результате Дармштадт, Алабин и Америка смешались в сне Облонского (с. 23).

«Мое сокровище». Слова из оперы Моцарта «Дон Жуан» (1787), которые поет Дон Оттавио, персонаж, значительно более нравственный по отношению к женщинам, чем Облонский (с. 23).

№ 4. НО ВЕДЬ ПОКА ОНА БЫЛА У НАС В ДОМЕ, Я НЕ ПОЗВОЛЯЛ СЕБЕ НИЧЕГО. И ХУЖЕ ВСЕГО ТО, ЧТО ОНА УЖЕ…

Первое местоимение «она» относится к m-lle Roland, второе — к жене Облонского Долли, которая находится на восьмом месяце беременности (Долли родит девочку в конце зимы, в марте) (с. 25).

У которого Облонский брал экипаж и пристяжную. Теперь нужно платить за них.

Говоря с камердинером, Облонский называет сестру и жену по имени-отчеству. Вместо Дарья Александровна он мог бы сказать княгиня или барыня.

Модными в 70-е гг. в Европе и Америке.



Матвей понимает, что хозяин хочет проверить реакцию жены после ссоры (с. 27).

Старый слуга выражается простонародно, уютным, хотя и с оттенком фатализма, словом (с. 27).

№ 10. ЛЮБИ КАТАТЬСЯ…

Няня цитирует известную русскую пословицу: «Любишь кататься, люби и саночки возить» (с. 27).

Герои романа удивительно часто краснеют, пунцовеют, багровеют, покрываются румянцем и т. д. (и, наоборот, бледнеют), что вообще было свойственно литературе этого времени. Можно было бы специально поговорить о том, что люди 19 в. могли краснеть и бледнеть охотней и заметней, чем ныне, ибо человечество было моложе. На самом же деле, Толстой всего лишь следует старинной литературной традиции, в которой внезапный румянец служил своего рода кодом или знаком душевного волнения. Но все равно автор слегка перебарщивает, и прием обнаруживает явное несоответствие с отрывками, где эта особенность обретает ценность и реальность индивидуальной черты (например, у Анны).

Этот штрих можно сравнить с другим оборотом, которым злоупотребляет Толстой: «слабая улыбка» — передающая множество оттенков чувств: насмешливую снисходительность, вежливую симпатию, озорное дружелюбие (с. 27).







Сейчас читают про: