double arrow

Лирика 37-41 года


Лирика 1836—1841 гг., хотя ее гораздо меньше, намного разнообразнее, несводима к нескольким темам. Меньше стало любовных стихов, меньше авторского "я" (которое теперь соотносится с образом поколения), появляется ирония, разрабатывается иносказательная "повествовательная" лирика, внешний мир изображается в ней и в поэмах гораздо отчетливее и детальнее, без прежних штампов. Имитируется устное высказыва­ние, обращенность к широкой аудитории; предполагается и некий отклик — либо враждебный, либо сочувственный. В стихотворе­ниях "Валерик", "Завещание", "Родина", "Свиданье", стихотворной записи "Любил и я в былые годы..." в альбоме С.Н. Ка­рамзиной очевидна реалистическая установка, так же как в поэмах "Сашка" (1835—1836), "Тамбовская казначейша" (1838), "Сказка для детей" (1840), романе "Герой нашего времени". Но преобладают у Лермонтова романтические лирика и поэмы, вклю­чая выросшие из раннего творчества "Демон" и "Мцыри". Даже в произведениях, бесспорно приближающихся к реализму, представлен романтический историзм, акцентирующий не законо­мерную связь, а разрыв, противопоставление эпох. Так и в "Бороди­не" (1837), основную идею которого В.Г. Белинский отождеств­лял с идеей "Песни про царя Ивана Васильевича..." ("Да, были люди в наше время..."), и в "Думе", и в "Поэте" (оба — 1838), и в других социально-критических стихотворениях.




В зрелой лирике Лермонтова возникают мотивы умиротворен­ности, приятия жизни (даже умиленного). Однако они чередуются с прежними мотивами бунтарства, непримиримости (Д.С. Мереж­ковский даже полагал, что "один-единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся, —Лермонтов", трагической разобщенности разных миров: "умиротворенные" стихотворения 1837 г. "Ветка Палестины", "Когда волнуется жел­теющая нива...", «Молитва» ( лирический герой молиться о счастье любимой женщины) написаны между страстной инвективой "Смерть поэта" ( на смерть Пушкина) и гражданско-обличительными "Думой"( обличение поколения, дети заменили дело чтением, перед опасностью постыдно малодушны, и перед властию – презренные рабы. Ошибки отцов – поздний ум) и "Поэтом" ( поэт – осмеянный пророк, кинжал – игрушка, но потом – оружие поэта, железный стих) 1841 г. после "Родины" ( написанная тем, кто отказывал Лермонтову в патриотизме) написано "Прощай, немытая Россия...", а самые последние произведения Лермонтова — фило­софски умудренное "Выхожу один я на дорогу..", баллада "Мор­ская царевна" о столкновении разных миров, печальном для них обоих, и "Пророк", полемичный по отношению к "Пророку" Пушкина, — о пророке отвергнутом, гонимом и презираемом людьми, но не оставленном Богом. Теперь он не горд, однако он остаётся пророком и тогда, когда ему не верят, но именно в этой перспективе ценность пророка для автора несомненна.



У Лермонтова завершается начатый Г.Р. Державиным и продол­женный Пушкиным процесс ликвидации жанровых границ в поэ­зии. Большинство его поэтических текстов — "стихотворения" вообще, часто синтезирующие особенности разных жанров.

Стиль Лермонтова подчинен огромному эмоциональному напряжению и потому зачастую неточен даже в зрелом творчестве: Мцыри "вслушиваться стал / К волшебным странным голосам" (вместо "прислушиваться"), Демон, произнося свою речь перед Тамарой, не "прикоснулся к", а "коснулся жаркими губами / Ее трепещущим губам", Терек в этой доведенной до совершенства поэме прыгает, "как львица / С косматой гривой на хребте". Но читатель, захваченный эмоциональной волной, как правило, не замечает подобных огрехов. В зрелом творчестве Лермонтова выработался во многом новый стиль ("Валерик", "Родина", "Спор" 1841) при котором слова взаимно освещают друг друга, достигается точность нового качества, несводимая к точности отдельных слов и выражений, определяемая сложным художест­венным единством целого.

№35-36 «Демон», «Мцыри»

«Демон». Поэму “Демон” можно назвать венцом всего творчества Лермонтова. Поэт работал над нею десять лет, поэма имеет восемь редакций. В ее основу положен библейский миф о падшем ангеле, восставшем против Бога, изгнанном за это из рая и превращенном в духа зла. В поэме Лермонтов отразил тираноборческий пафос. Бог в поэме — это самый сильный из всех тиранов мира, а Демон — враг этого тирана. В понятие добра и зла Лермонтов вкладывал смысл, противоположный тому, какой они имеют в традиционной христианской морали, где добро означает покорность Богу, а зло — неповиновение ему. Демон не пугал Лермонтова: он был его певцом. "Гордая вражда с небом, презрение рока и предчувствие его неизбежности" — вот что характерно для его поэзии. Это самые верные слова из всех, которые когда-либо были сказаны про историческое значение Лермонтова.. Против монастырской святости, против небесного начала направлены горячие протесты любимых детей его фантазии, в защиту иных законов — законов сердца, они же законы человеческой крови и плоти. Отрицательное отношение к монастырю и во всех очерках "Демона", не исключая даже последних: в стенах святой обители он заставляет демона соблазнить свою возлюбленную. Так намечается все глубже и глубже эта изначальная антитеза: земля и небо. Неминуема борьба между ними, полем битвы является человеческая душа. Демон ближе, родственнее Лермонтову, чем ангел; земные мотивы в его поэзии кажутся более существенными, более органическими, чем небесные. С ангелами, и в самые возвышенные мгновения, он только встречается; с демоном же Лермонтов отождествляет себя с самого начала. Здесь причина его трагедии, которую он не властен устранить, — таким создал его творец. В этом именно направлении идет у Лермонтова прояснение образа демона. Нужно было порвать прежде всего с традиционным представлением о нем как об абсолютном воплощении исконно грешного начала; с таким демоном у Лермонтова было бы очень мало общего. Уж в первом очерке 1829 года Демон назван печальным; он тяготится своим изгнанием и весь во власти сладостных воспоминаний, когда он не был еще злым и "глядел на славу Бога, не отверзаясь от него». Демон — такой же мученик, такой же страдалец душевных контрастов, как и сам Лермонтов. Демон не однороден; угрюмый, непокорный, он бродит всегда "один среди миров, не смешиваясь с толпою грозной злых духов". Он равно далек как от света, так и от тьмы, не потому, что он не свет и не тьма, а потому, что в нем не все свет и не все тьма; в нем, как во всяком человеке — и прежде всего как в душе самого Лермонтова, — "встретилось священное с порочным", и порочное победило, но не окончательно, ибо "забвенья (о священном) не дал Бог, да он и не взял бы забвенья". В тех четырех очерках "Демона", которые относятся к первому периоду творчества Лермонтова, сюжет построен всецело на идее возможного возрождения через любовь. Жительница кельи, святая дева — все же не ангел, и она не противостоит ему, как непримиримая противоположность. Она скорее поймет его душевные муки и, быть может, исцелит его, даст ему часть своих сил для победы над злом, не отрекаясь при этом окончательно от земного начала. Демон нарушает "клятвы роковые", любит чистой любовью, отказывается "от мщения, ненависти и злобы" — он уже хотел "на путь спасенья возвратиться, забыть толпу недобрых дел". Но одно начальный ангел, стоявший на страже абсолютной чистоты, не поняв его, снова возбудил в нем его мрачные, холодные мысли, вызвал к действию его злобу. Любовь, по вине ангела, не спасла демона, и он, неискупленный, остался со своими прежними затемненными страданиями. В горькой улыбке, которой демон "упрекнул посла потерянного рая", Лермонтов лишний раз отражает свой протест против пассивности совершенства. Демон не раскаялся, не смирился перед Богом; для этого он был слишком горд, слишком считал себя правым. Не его вина, что душа его такая двойственная



Литератор 40-х годов, В.П.Боткин, сразу понял эту силу стоического отчаяния, протеста и отрицания: "Какое хладнокровное, спокойное презрение всяческой патриархальности, авторитетных, привычных условий, обратившихся в рутину... Дух анализа, сомнения и отрицания, составляющих теперь характер современного движения, есть не что иное, как тот диавол, демон... Лермонтов смело взглянул ему прямо в глаза, сдружился с ним и сделал его царем своей фантазии, которая, как древний понтийский царь, питалась ядами".

Однако если бы поэзия Лермонтова этим образом исчерпывалась бы и объяснялась, то мы имели бы русского Гейне или очередного Мефистофеля, не более того. Гений Лермонтова несравненно выше и богаче. Да, поэт говорил: "Мной овладел демон поэзии". Но в лирике его нет мрачного демонизма, есть образ надежды — "луч зари, прекрасный, чистый и живой, как счастье жизни молодой". Такие лучи поэтической памяти о близком, но невозможном счастье пронизывают любую тьму, этим светом, воспоминанием о небесной лазури и райских звуках живет вечно молодая лермонтовская лирика. Она все время стремится вверх, движимая небывалой по силе творческой энергией и жаждой жизненной деятельности.

Другое дело, что в холодном мире обыденной жестокости, где человек с умом и сердцем унижен и раздавлен, оказался в жизненном тупике, лирический герой запоздалой романтической поэзии не может быть ангелом, он постоянно ощущает давление "общего зла" и тьмы, отсюда его стоическое отчаяние и спокойная тоска, разуверение во всем, гордое презрение и сознательный демонизм всеобщего отрицания. И потому в стихотворении "Мой демон" сказано со значением: "Собранье зол его стихия".

Чувство правды было подавлено и оскорблено в сердце целого поколения. Люди эти остались одни, без ангелов и надежды, им открылось "море зла", в душе их родились разуверение и "сердечная пустота". Стоит ли удивляться явлению демонов... Но именно Лермонтов и его поэзия — великолепное доказательство того очевидного обстоятельства, что "потерянное" поколение послепушкинской молодежи не пожелало быть таковым, не отступило, не смирилось с навязываемой ему жизненной ролью вечных неудачников, мелких бесов и "шалунов". За "Демоном" у него неизбежно следует "Ангел". Иначе поэт не стал бы судьей этого поколения. Иначе не появилось бы великое и вечное "Бородино", поэма истинно народная по языку и мысли, которую каждый русский начинает именно "учить" в школе и помнит потом, хотя иногда и весьма смутно, всю жизнь.

"Настоящее кажется жалким и ничтожным, — верно сказал Лермонтов и добавил: — В грядущем счастия так мало". Он стал выразителем и главным поэтом этого поколения и этой эпохи. Именно Лермонтов написал о языке поэзии: "Как дикарь, свободе лишь послушный, не гнется гордый наш язык". Таков сам поэт, таков его лирический герой, выразивший душу и мысли "потерянного" поколения молодежи.

«Мцыри». Лермонтов написал 29 законченных и незаконченных поэм, но в "Стихотворения М. Лермонтова" оказались включены лишь две поэмы: "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашни­кова" (1837) и "Мцыри" (1839). "Мцыри" — последняя романтическая поэма Лермонтова, но в «ее вошли многие стихи из его ранних поэм "Исповедь" и "Боярин Орша". В той и другой романтический герой — испанец в первой, русский молодой человек времен Иоанна Грозного во второй — судим монастыр­ским судом (монастырь для Лермонтова практически всегда тюрь­ма) за нарушение норм поведения своего круга. Перенос дейст­вия на Кавказ с его географическими и этническими признаками в недалекое от повествователя время позволил создать "реалисти­ческий" фон для сильнейшей общечеловеческой страсти, владеющей героем, — любви к свободе и потерянной родине. "Имя темное" героя остается читателю неизвестным, а экзотичес­кое наименование, использованное только в заглавии, Лермонто­вым объяснено в примечании: «Мцыри — на грузинском языке значит "неслужащий монах", нечто вроде "послушника"». В грузинский православный монастырь "ребенок пленный", принадлежащий к воинственному кавказскому племени, попал, будучи увезен из какого-то горного аула. Он вовсе не "демоничен" в отличие от его прямых предшественников у Лермонтова. Этот "естественный" человек сродни природе. Он бежал из монастыря перед принятием монашеского обета во время грозы, когда испуганные монахи "ниц лежали на земле". В нем очевиден кавказский горский темперамент. Но на нем "печать свою тюрьма / Оставила...". Он признается: "Да, заслужил я жребий мой", — ставя себе в пример могучего коня, который и без седока "на родину издалека / Найдет прямой и краткий путь". Мцыри вырос взаперти, неприспособленным к жизни на воле. Пораженный видом девуш­ки-грузинки, он не решился, однако, войти в ее дом и утолить голод, а "дорогою прямой / Пустился, робкий и немой", в сторону гор и скоро потерял дорогу в лесу. Возвращенный в монастырь, он вспоминает счастье "трех блаженных дней", но это предсмертное восприятие. Блаженным после грозовой ночи было лишь начало первого дня, когда герой попал в "Божий сад" и увидел грузинку у потока. Потом, "трудами ночи изнурен", он засыпает, а следующей ночью блуж­дает по лесу и рыдает на земле от отчаяния. Лишь встреча и бой с барсом пробуждают в нем отвагу предков. Израненный, он уже наутро выходит обратно к монастырю и, вновь в отчаянии, впадает в беспамятство, в котором находится около суток, пока его не обнаруживают " без чувств". Так что никаких "трех блаженных дней" не было. Но герою не до подсчетов. Еще в начале исповеди он говорил, что променял бы две жизни "в плену" "за одну, / Но только полную тревог", а в конце, когда мгновений жизни осталось совсем мало, не воодушевленный ожидаемым "приютом" души в раю, Мцыри заявляет монаху: "Увы! — за несколько минут / Между крутых и темных скал, / Где я в ребячестве играл, / Я б рай и вечность променял..." Антиподом монастырю представлена вольная природа, образы которой, зачастую очеловеченные заполняют собой почти всю поэму. Мцыри не боится змеи, потому что "сам, как зверь, был чужд людей / И полз и прятался как змей". Барс с его "взором кровавым", грызущий "сырую кость", в то же время мотает "ласково хвос­том", а в бою Мцыри и барс взаимно уподобляются и борются, "обнявшись крепче двух друзей". Отдавая должное противнику, герой даже говорит о себе в третьем лице, становится на "точку зрения" барса. Этот бой — момент наивысшего подъема сил и духа героя, преодолевающего слабость усталого тела. Способность к такому самоутверждению была в нем изначально. Еще в ребенке "мучительный недуг / Развил тогда могучий дух / Его отцов", "даже слабый стон / Из детских губ не вылетал, / Он знаком пищу отвергал / И тихо, гордо умирал". В монастыре молодой горец не утратил ни свободолюбия, ни муже­ства, ни памяти о родине, ни нежного, трепетного отношения к природе. "Но тщетно спорил я с судьбой; / Она смеялась надо мной!" — восклицает Мцыри. Орудием судьбы выступает та же природа, для общения с которой у героя нет никаких навыков. Напоследок она дает о себе знать "песней рыбки", которая грезится изможденно­му юноше в бреду и соблазняет его вечным покоем. Мцыри не нужно покоя и мало даже свободы. Он энергично мыслящий и чувствующий человек. Исповедь определяет и композицию поэмы, занимая весь ее текст, кроме двух главок, двух авторских экспозиций: в одной главке говорится о монастыре и о присоединении Грузии к Рос­сии, в другой, более обстоятельной, — о "пленном" ребенке, обо всей его жизни в монастыре, о побеге, возвращении и начале исповеди. Мцыри просит перед смертью перенести его в сад. Там, среди природы, в виду Кавказа, он рассчитывает на какой-нибудь "привет прощальный" с родины, которой так и не достиг: "И с этой мыслью я засну, / И никого не прокляну!.." Лермонтоведы объясняют последние слова поэмы тем, что персонально никто не виноват в трагичес­ком исходе борьбы Мцыри с судьбой. Да, конечно, мцыри умирает, как барс, достойно проиграв в борьбе, перед лицом "торжествующего врага" — судьбы, и здесь он — личность, "я", поэма кончается глаголами в первом лице. Проклинать ему здесь действительно некого, наоборот, монахам он обязан жизнью: "в плен" его взял русский генерал, а монахи выходили больного ребенка. Но тогда зачем было заговаривать о проклятии? Очевид­но, дело в том, что монахи пока ни в чем не виноваты, но мятежный Мцыри предупреждает их о возможности проклятия, если они не выполнят его последнюю просьбу и оставят провинив­шегося собрата умирать в тесной и душной келье. Герою не было дано и несколько минут побыть "среди крутых и темных скал" на родине, так напоследок нужно хотя бы видеть Кавказ издали. Ни малейшего смирения в этих словах нет, больше того — есть угроза, есть мятеж, продолжающийся даже после победы судьбы.

"Этот четырехстопный ямб с одними мужскими окончания­ми... — писал Белинский о стихе "Мцыри", — звучит и отрывис­то падает, как удар меча, поражающего свою жертву.»







Сейчас читают про: