double arrow
Восточные славяне до образования Древнерусского государства

Государство и управление церковными землями. 2. — Значение вопроса о церковном зем­левладении. 3. — Дониконовские опыты в исправлении книг. 4. — Исправление книг при пат­риархе Никоне. 5. - Характер и личность патриарха Никона. 6. - Влияние раскола на пет­ровские преобразования.

РАСКОЛ

События, предшествовавшие унии. 2. — Подготовка унии. 3. — Значение казачества. 4. — Деятельность по сохранению Православия на Украине. 5. ~ Войны гайдамаков. 6. — Вос­соединение Украины с Россией и его последствия.

Понять историю XVII века очень сложно, если игнорировать события, связанные с распространением унии на украинской территории, и события, связанные с расколом. Сегодня я постараюсь связать вопро­сы истории борьбы с унией и события русской истории, которые нельзя, на мой взгляд, рассматривать в отрыве от украинских событий. А на следующем занятии речь пойдет о значении раскола для русского государства.

Итак, события в Малороссии до 1617 года. И здесь я должен сказать, что уния возникает не сразу. Великое княжество Литовское появилось значительно позже России, русские земли были включены в со­став Литовского княжества тоже постепенно. И на протяжении довольно долгого времени государствен­ным языком Литвы, языком делопроизводства, оставался русский язык, а Православие было господ­ствующей религий, и даже великие князья литовские были православными.

Уния конца XIV столетия, когда великий князь литовский Ягелло принял католичество и женился на польской королеве, была первым шагом в деле распространения католичества на православных терри­ториях. Затем последовала Городельская уния, когда Литва получила практически те же гражданские права, которые были и в Польше, когда польская шляхта получила права в Литве и наоборот. А дальше этот процесс становится постепенно почти необратимым. Когда начал распространяться протестантизм, он попал и в Литву, где довольно быстро пустил корни, но окрепнуть он там не успел, поскольку в Лит­ве оказались иезуиты — специалисты по борьбе с протестантством. Протестантизм там быстро заглох, но коль скоро иезуиты там остались, то для них представилось более широкое поле деятельности — Право­славие, которое они решили искоренить.




Укажу узловые моменты событий, о которых необходимо сказать. Не буду касаться вопроса об исто­рии раскола на католиков и православных, истории, связанной с Флорентийской унией, но скажу о том, что было в XVI-XVII веках, что затрагивало русские интересы.



Отношения с Литвой в XVI веке были очень не простыми. Из Литвы на Русь уезжало немало право­славных людей, которые терпели там притеснения от католиков. Часто эти люди были весьма богатыми и владели большими землями. Таким образом их земли присоединялись к нашему государству, и россий­ское правительство это всячески поощряло. Создавался своеобразный прецедент, а когда эти земли не могли войти в состав русского государства, то население там оставалось православным и не утрачивало связей с Россией. Но вследствие политики Ивана Грозного, когда начался опричный террор, возник об­ратный процесс: спасая свои головы, люди бежали в Литву. Они готовы были на что угодно, только бы ноги унести, и их можно понять. Литва усиливалась за счет такого притока людей из России. Достаточно вспомнить, что даже первопечатник Иван Федоров вынужден был уехать из Москвы. И если первая кни­га — московский "Апостол", то точно такая же выходит во Львове. Почему он там оказался? Мы не зна­ем подробностей, но отъезд его был вскоре после выхода московского "Апостола", а это совпадает по времени с началом опричнины.

Это очень показательно: политика Ивана Грозного ослабила в значительной степени позиции право­славного народа на литовско-польских территориях. Дальше Люблинская уния 1569 года практически стирает различия между Литвой и Польшей, а раз так, то земли, населенные православным русским на­селением, которые традиционно считались в составе Литовского княжества, начинают испытывать осо­бенно сильный гнет со стороны Польши и католиков.

Один из героев Голсуорси произносит фразу: "Религия ужасно разжигает страсти". К сожалению, это бывает, хотя на самом деле так не должно быть. В Польше подобная угроза существовала всегда: раз ты поляк, значит ты католик; раз ты католик, то ты можешь быть только поляком. Это странно звучит для православных, которые никогда не стремились никого затаскивать в свою веру насильно. Но тем не менее там это произошло, и вот русское население начинает испытывать гнет не только национальный, но и религиозный, еще более страшный и тяжелый.

Дело тем не менее не движется, потому что простое население упорно держится за свои традиции. И тогда в головах иезуитов созревает мысль о том, что нужно создать своеобразное переходное состоя­ние. Они убеждаются, что просто перекрестить людей из Православия в католичество нет никакой воз­можности. Тогда надо делать это постепенно, и вот таким переходным этапом должна быть уния, когда будет сохранен православный обряд, но внесена католическая догматика. Это чисто искусственное из­мышление, абсолютно не жизненное, тем не менее нашло горячих адептов, и творцом унии можно счи­тать вполне обоснованно того самого короля Сигизмунда, от которого было так много неприятностей для России в Смутное время.

В конце XVI века в Бресте западнорусские архиереи, практически все без исключения, кроме двух человек, провозглашают унию. Они говорят от лица всего населения, всей Церкви; они заведомо лгут,

потому что никто им не давал таких полномочий, но они делают то, что нужно католической Польше. Если бы Сигизмунд и вообще поляки думали бы о цельности и могуществе своего государства, то ничего подобного бы не сделали, потому что они таким образом сеяли семена будущих раздоров и бунтов, они сеяли тот ветер, который породил ураган, способствовавший в известной степени уничтожению Польши как государства в XVIII веке. Но об этом никто не думал. Маниакальная идея искоренить Православие господствовала в умах польских правителей, и они всеми способами, вполне в духе своих учителей ие­зуитов, шли к этой цели.

Что происходит дальше?

Население хочет оставаться православным, иерархия насаждает унию, эту унию поддерживает като­лическая церковь, иезуиты, ее поддерживает королевская власть, причем не просто материально. Конфи­сковываются православные храмы и создаются униатства, конфисковывается имущество, арестовываются православные священники — т.е. происходит самое настоящее гонение на Православную Церковь. Меж­ду прочим, именно тогда и возникает на Украине то отвратительное явление, которое потом так широко распространится. В тех случаях, когда не хватало униатов, конфискованные церкви отдавали в аренду евреям, которых в Польше было довольно много. И таким образом православный священник за пользо­вание храмом должен был платить аренду хозяину-еврею. Часто храм превращается в трактир, зафикси­рованы случаи, когда из конфискованного церковного облачения шьются юбки для трактирщиц. Возни­кает явление, которое мы называем антисемитизмом, которое укоренится на Украине и даст ужасные всходы, получит огромное распространение. И когда Малороссия войдет в состав России, то именно на этих территориях и будет процветать антисемитизм, который Запад впоследстви станет приписывать всей Великороссии, хотя у нас ничего подобного никогда не было, нет и, даст Бог, не будет.

Так вот, получается следующая картина. Польское государство было неоднородным в национальном отношении (поляки, литовцы, хотя и имеющие одинаковые права, украинцы, или малороссы) плюс ре­лигиозный элемент: католицизм, униатство и Православие. Как известно, сила любого организма, и госу­дарства в том числе, в его единстве. Поляки сделали все, чтобы это единство уничтожить.

Начинается борьба, с одной стороны, католиков и униатов против Православия, с другой стороны, борьба православных за выживание против католиков и униатов. В это время возникают братства — доб­ровольные объединения вокруг приходов и монастырей, где все стараются принести пользу друг другу, работают на общее дело и помогают в каких-то частных случаях. При братствах возникают типографии, школы, больницы. Поскольку в Польше существовал довольно любопытный обычай (все-таки она была страной аристократической, и королевская власть была выборной) — там существовали определенные свободы, и братства могли печатать то, что считали нужным. Поэтому защита интересов Православия могла быть публичной. Пусть суды все решают не в пользу православных, пусть идет открытое гонение, пусть конфисковывают храмы, но опубликовать полемическую книгу, текст, просто издать религиозную литературу можно (если, конечно, есть связи).

Огромную роль на землях, которые в этот момент уже принадлежали Польше, играло казачество. Об истории его, о том, как формировалось это своеобразное сословие, хорошо сказано у С.М.Соловьева. Это были беглые люди, которые уходили от непосильных налогов, от крепости к земле; люди, которые совершили какое-то преступление и не хотели нести ответственности. Короче говоря, это были энергич­ные люди, способные на многое, которые уходили на окраины русского государства, где была более или менее вольная жизнь, и служили часто в войске, но в войске нерегулярном. Их использовали для охраны границ, несения сторожевой службы.

Казачество в Малороссии состояло как бы ид двух частей: казаками считали себя просто очень мно­гие жители деревень, хуторов; поскольку они мыслили себя людьми вооруженными, они объединялись в какие-то команды, но представляли собой достаточно анархическую силу. Во было еще и регулярное казачье войско, так называемые реестровые казаки, которые числились на службе у польской короны. Эти казаки сами по себе представляли серьезную силу, потому что были хорошо организованными. Ка­зачьим войском командовал гетман (от немецкого Hauptmann — атаман, капитан), во главе стояли стар­шина, войсковой судья, войсковой писарь, полковники. Казаки были переписаны и обязаны были слу­жить польской короне. В основном их использовали для борьбы против Турции. Особенностью казачьего войска было то, что все оно было сплошь православным. И когда на православных началось гонение, то именно казаки объявили себя защитниками православной веры.

Возникла своеобразная коммуна, центр казачества — Запорожская Сечь, куда вход не-казакам был заказан. Они жили своим весьма своеобразным миром, который все-таки не вполне адекватен изобра­женному на известном полотне Репина "Казаки пишут письмо турецкому султану". Хотя письмо такое написано было. Когда его издают, то делают это с большими купюрами — все, что там содержится, печа­тать просто неудобно.

Поначалу казаки занимают позицию достаточно пассивную. Они подданные короля и бунтовать от­крыто не собираются. Но они требуют, чтобы Православие не подвергалось гонению, чтобы права, кото­рыми обладает католическая церковь, были и у православных. Естественно, эти требования никто удов­летворять не собирается. Отсюда — протест, который рано или поздно приведет к взрыву.

В это время существовала опасность уничтожения иерархии. Коль скоро епископы уклонились в унию, то надежда была только на тех, которые остались, и таких было всего два человека, но и те вскоре умерли. Таким образом, полякам нужно было просто дождаться, когда вымрут православные священники,

и дело будет кончено. Но Иерусалимский патриарх Феофан, приехав в Польшу, тайно рукоположил но­вых епископов, которые так же тайно начали рукополагать священников. Иерархия была восстановлена, и это был колоссальный шаг. Хотя польское правительство объявило Феофана шпионом Турции, а но­вых епископов незаконными (они подлежали аресту, как и все те священник!', которых они рукополо­жат), но дело было уже сделано. Кроме того, оставалась столица Малороссии Киев, где поляки распо­ряжаться не могли, потому что это был центр казачьего войска. Там православные чувствовали себя в полной безопасности. Там же возникает и центр просвещения — Киево-Могилянская академия, назван­ная так по имени ее основателя Петра Могилы. "Могила" по-украински означает "холм" ("могила" в нашем понимании по-украински называется "домовына"). Поэтому фамилию Могила у нас, вероятно, перевели бы как Холмский или Курганский.

Митрополит Петр Могила, который управлял западнорусской Церковью более 10 лет, оставил уди­вительную о себе память, потому что непрерывно заботился о подготовке кадров образованных людей. Иезуиты обрушили на православное население поток пропагандистской литературы. Отвечать на это бы­ло необходимо, но это было трудно, поскольку у нас такой полемикой никогда не занимались. В братст­вах сразу же начинают готовить первые апологетические сочинения, но особое развитие это получает во время управления церковью митрополитом Петром, который сам составляет немало выдающихся трудов, не утративших значения и по сей день. Может быть, самая знаменитая его книга — "Камень веры". Это развернутая апология Православия. Знаменит и Большой Требник, где он чрезвычайно тщательно собрал все чинопоследования Православной Церкви. Он задумал, как известно, издание Миней Четий, которое осуществил уже святитель Димитрий Ростовский.

Короче говоря, Могила видел в распространении просвещения одно из самых верных средств защи­ты Православия. И для нас это тем более важно, что именно из Киево-Могилянской академии к нам и поедут в середине XVII века первые учителя, а первые московские школы откроют именно киевские ученые монахи. И не случайно именно оттуда приедут потом действительно выдающиеся просветители XVII века, имена которых мы всегда чтим и, надеюсь, никогда не забудем: Симеон Полоцкий, Димитрий Ростовский и многие другие.

Получается, что оборона Православия шла по линии распространения серьезного просвещения и пу­тем, если хотите, активизации деятельности казаков. Это хорошо разобрано у А.В.Карташева: на каких сеймах какие законы принимались, как вынуждали польское правительство идти на попятный, как все то, что принимали, тут же пересматривали; как неистовствовала польская- шляхта; какое было отврати­тельное насилие над православным населением; какие безумства чинили униаты. Здесь достаточно упо­мянуть знаменитого униатского епископа Иосафата Кунцевича, который у них почитается святым. Он был убит в Витебске толпой после насилия, которое учинил над православным священником.

Кунцевич прославился тем, что приказывал выкапывать тела православных людей из могил и бро­сать их на съедение собакам в порядке идейной борьбы с Православием. Это обычный уровень униатов, это то, что видело православное население: нельзя было крестить детей, венчаться, отпевать покойников, да и просто служить в храме, потому что храма не было, а служили в шалашах — вот что такое уния при поддержке иезуитов.

Надо сказать, что сами поляки к униатству относились очень скептически. Польская шляхта по от­ношению к униатам задирала нос и называли униатство "вярой хлопской", т.е. верой холопов, в отличие от католической религии, которая называлась "вярой господской", т.е. верой благородных.

Но иезуиты просчитались. Воображая, что униатство станет своеобразной ступенькой при переходе от Православия к католицизму, они не учли, что униатство укоренится в мозгах иных людей в качестве самостоятельного варианта религии, и его адепты не захотят переходить ни в Православие, ни в католи­цизм. Дойдет до того, что наиболее серьезные польские политики уже не будут знать, кула им деваться от этих безумных униатов, потому что они, так сказать, сотрясали славянские государства в самый не­подходящий момент, создавая дополнительное напряжение.

Когда после очередного сейма права православных в очередной раз были нарушены, когда вольных малороссов стали прикреплять к земле, когда началась очередная волна репрессий, начались восстания. Они вспыхивали в отдельных районах, и до сих пор на Украине называют имена Наливайко и других. Все это называлось гайдаматчиной, т.е. восстанием гайдамаков, и изобиловало безумными зверствами с обеих сторон, как всякая гражданская война. Казаки люто расправлялись с католиками и униатами и в ответ по­лучали то же самое. Казаки считали себя мстителями, потому что им действительно было за что мстить, а те карали казаков как государственных изменников. Это было прелюдией к тому, что должно было про­изойти, но вряд ли кто-нибудь предвидел это в угаре борьбы.

И вот войсковой писарь (второй или третий человек в казачьем войске) Богдан Хмельницкий, доста­точно законопослушный человек (он должен был соблюдать польские законы уже вследствие своего по­ложения), после того, как польский шляхтич убил его малолетнего сына, отправился подавать жалобу королю. Жалоба не была принята, обидчик, хоть он и был известен, наказан не был. Тогда Хмельницкий начинает действовать, и в 1648 году разгорается настоящая казацкая война, которая первоначально при­носит казакам большие успехи. Польское войско разбито, коронный гетман попадает в плен, Богдан Хмельницкий продает его туркам в Крым, таким образом сразу как бы ублажая своих союзников и вме­сте с тем проявляя гуманность по отношению к гетману (турки тоже не собираются его убивать, потому что за него можно получить очень приличный выкуп).

По Зборовскому миру поляки должны пойти на очень большие уступки. Во-первых, число реестровых казаков увеличивается до 40 тысяч; фактически Украина благодаря такому войску становится автономной, потому что справиться с ним очень сложно. А учитывая, что на каждого реестрового казака приходится 1-2 нереестровых, это войско становится и того больше. Во-вторых, Киев и область полностью переходят под контроль казаков, и они добиваются обязательства польского правительства убрать евреев со всех террито­рий, занятых казаками. Конечно, не притеснять Православие и прочая и прочая.

Но поляки понимают, что не могут уступить, и военные действия продолжаются. На этот раз они удачны для Польши, и после поражения Хмельницкого по Белоцерковскому миру количество реестровых казаков сокращается в два раза. Православие не имеет никаких прав и признается только вследствие давних обычаев. А дальше будет издан универсал, по которому всякий подданный, исповедующий ересь, или схизму, должен преследоваться по закону.

В этих условиях Хмельницкий прекрасно понимает, что сам он ни освободить Малороссию от поля­ков, ни сокрушить Польшу не может. Значит, надо обращаться на Восток, в Москву. Неофициальные переговоры с Москвой велись практически на протяжении всех 20-х, 30-х и 40-х годов. Сначала Москва не собиралась никого поддерживать, потому что не было возможностей. Но к середине XVII века такие возможности постепенно появляются, и Москве надо решить вопрос: воссоединение Украины с Россией означает войну с Польшей.

И вот на земском соборе 1653 года принято решение о воссоединении Украины с Россией; в 1654 го­ду это объявляется и в Москве на соборе, и на раде в Переяславле, и начинается война с Польшей. Она будет продолжаться (с перемирием где-то посередине) до 1667 года. Война будет успешной для России; Хмельницкий будет хранить верность своим новым друзьям, потому что он получил большие права и со­хранил определенную автономию. Единственное, на что он не имел права, это вести самостоятельно ди­пломатические переговоры с Польшей. Налоги, которые украинцы должны были платить в Москву, бы­ли весьма щадящими, поэтому простой народ приветствовал то, что произошло.

Но вот Хмельницкий умирает. С.М.Соловьев очень правильно отметил, что поскольку польская шляхта стала мгновенно уходить на запад, на территорию собственно Польши, то здесь уже местная казацкая аристократия стала занимать ее место, стремясь сохранить ту же анархическую свободу, к ко­торой уже привыкла в период своего польского подданства. Именно старшина казацкая тянула в Польшу, потому что там было больше свободы. Москва все-таки предпочитала централизацию и не позволяла слишком сильно, как говорится, высовываться. Поэтому практически все гетманы, за ис­ключением одного-двух, на словах подданные московского царя, а на деле — изменники. И Выгов-ской, и сын Хмельницкого Юрий сначала объявляют себя подданными московского государя, а потом переходят на польскую сторону.

Кончается это очень просто: Украина делится на две части — на лево- и правобережную. Левобе­режная начинает тянуть к Москве по-настоящему и выбирает своего гетмана. Здесь фактически начинает­ся процесс слияния с Московским государством, тогда как правобережная Украина пытается созидать нечто самостоятельное. Из этого ничего не выходит, потому что очень скоро турецкий султан идет вой­ной и на Польшу, и на Украину, и вообще на весь Юг, с тем чтобы прибрать их к рукам.

Андрусовский мир 1667 года очень выгоден для России: вся левобережная Украина отходит к Рос­сии, и Киев тоже. А Киев стоит на правом берегу. Вероятно, Польшу можно было, как говорится, до­жать и значительно больше, потому что она в это время была атакована шведами, которые хозяйничали там, как у себя дома. Но Москва умудрилась в этот благоприятный момент поссориться со шведами из-за Лифляндии. Хотя поляки потеряли далеко не все, что могли потерять, они все-таки расплатились за всю ту мерзость, которую учинили в XVI-XVII веках: за все унии, за издевательство над православными и т.д. С этого момента начинается закат Польши как серьезного государства, который будет продолжаться на протяжении конца XVII и всего XVIII века. И кончится это тем, что в конце XVIII века ее просто разделят на три части между Пруссией, Австрией и Россией. Польша перестанет существовать как госу­дарство до 1917 года. В 1917 деду, в результате распада Российской империи она воскреснет, но нена­долго. В 1939 году ее поделят еще раз, на этот раз уже на две части: до Буга, скажет Гитлер, это мое; за Бугом, скажет Сталин, это мое. Сохранилась контурная карта, где это показано. Потом Польша будет восстановлена уже в куда более скромных границах в результате второй мировой войны, и границы эти сейчас всем хорошо известны. Значение Польши как европейского государства весьма невелико и вряд ли когда-нибудь будет больше, и надо сказать, что это прямое следствие того, что поляки делали в те времена, о которых у нас идет речь.

Что касается униатства, то в XVIII веке оно постепенно не уничтожалось, чо изживалось. Репрессий со стороны русского правительства не было. Была продуманная политика, и постепенно число униатов было сведено к очень небольшому количеству. Но советская власть сделала все, чтобы униаты появи­лись: их стали гнать. Я был в командировке во Львове в 70-х годах и своими глазами видел афиши, рас­клеенные по городу, в которых сообщалось, что в клубе какого-то завода состоится лекция на тему: "Униатство — идеология фашизма". Если бы я был местным жителем, то после такой лекции стал бы униатом. Во Львове, где униатские традиции всегда были достаточно сильны, читать такие лекции мог только сумасшедший.

Это надо представлять, потому что все, что завязалось мертвым узлом тогда, будет оказывать влия­ние на события XVIII, XIX и XX века. Вся неурядица с Украиной, Севастополем, Одессой и прочим

на самом деле является продолжением всех этих дел. Проведите голосование на левобережной Украине, и вам скажут, что им совершенно не нужна самостийность. Но мнение в других частях Украины будет совершенно иное.

Как относились к украинцам у нас в России? Они имели те же права, что и русские. Достаточно сказать, что иерархия у нас очень быстро пополнялась за счет выходцев как раз из Малороссии. Я уже говорил, что -Димитрий Ростовский — святитель, которого очень чтут на Руси, это украинский писатель Дмитрий Туптало, как его называют (на Украине его одно время квалифицировали как писателя). Я уж не буду говорить о Феофане Прокоповиче и других. Если говорить о светских государственных деяте­лях, то надо вспомнить канцлера России в XVIII веке князя Безбородко, знаменитого дипломата времен Екатерины, знаменитого графа Кочубея, тоже выдающегося дипломата, и многих других.

Теперь, я думаю, понятно, что именно эти взаимоотношения, эти процессы, происходившие в XVII веке, и обусловили очень своеобразный вариант западного влияния на Русь. Оно во многом шло через Украину. Нельзя сказать, что целиком оттуда, но ведь оттуда шли книги. Кто написал "Грамматику"? Мелетий Смотрицкий (между прочим, он перешел к униатам. Но "Грамматика" все равно очень хоро­шая). "Арифметика" — Магницкий, и т.д. Я уж не говорю о чисто бытовых сторонах жизни: Ломоносов одевался в свитку какого-то там черкасского покроя, такой факт известен. Влияние, таким образом, было и бытовым, и культурным, да и богословие, если хотите, в XVII веке — это богословие выходцев с Ук­раины. Они создавали предпосылки для развития серьезных знаний. В конце XVII века и у нас началось систематическое светско-богословское образование, потому что при царе Федоре Алексеевиче была соз­дана Славяно-греко-латинская академия.

Когда мы говорим о западном влиянии, то самая большая ошибка, которую можно сделать, самая большая нелепость, которую иногда утверждают, — это то, что Петр нас повернул к Западу, а до этого мы были сами по себе и ни на кого не смотрели. Петр сам — продукт западного влияния. Будучи ребен­ком, он уже видел так много и бытовых, и учебных, и книжных и всяких иных новаций чисто западного происхождения, иногда напрямую привезенных с Запада, а иногда позаимствованных из Малороссии, что это во многом определило его психологию государственного деятеля. Другое дело, что он внес в ре­формы свой личный темперамент, что у него были свои личные идеи, личные впечатления от поездок на Запад. Но его подготовил XVII век. Поэтому когда нашу историю делят на петровскую и допетровскую, это деление чисто условное. Вся петровская Русь выходит из XVII века, и не случайно петровские пре­образования выходят из XVII, а не из XVIII века. Поэтому попытка выделить Петра как нечто инород­ное, неестественное — это ошибка, но ошибка распространенная. Лично я считаю такой взгляд невер­ным, неправильным. И мне кажется, что если вы вздумаете отстаивать это мнение, то вы должны его очень тщательно аргументировать. Я прошу не ссылаться на книгу Солоневича "Народная монархия". Солоневич был прекрасный человек, замечательный русский патриот, человек, любивший свое Отечество и много делавший для того, чтобы не просто сохранить в среде эмиграции память о России —- он старал­ся принести России много пользы. Но книга его как историческое исследование не выдерживает критики. Она поверхностна, и я прошу к ней так и относиться. Когда я ее прочитал, у меня возникло двойствен­ное впечатление об авторе: Солоневич как патриот, замечательный человек, и Солоневич как публицист, у которого мы видим много пристрастия, но не видим систематического анализа, потому что он не на­блюдает естественной взаимосвязи России XVII века и России при Петре Первом.

На будущий год я буду читать вам лекции о Петре, а сейчас коснусь темы, которую у нас иногда трактуют своеобразно. Известно, что Петр создал "всешутейший Собор" — какую-то конгрегацию пья­ниц, бесстыдников и безобразников и сам в этой компании принимал участие в совершенно непотребном веселии. У нас после романа А. Толстого любят изображать Петра этаким бесстыдником и богохульни­ком. Но "всешутейший Собор" пародировал католическую церковь. Я думаю, после нашего сегодняшнего разговора вам понятно, откуда идет желание пародировать католическую Церковь. Вся борьба с католи­ками на Украине была хорошо известна в России, и нелюбовь к католицизму была сюда привнесена с бо­гословием, с распространением знаний и т.д. Поэтому князь-папа, и конклав из кардиналов, и папские одежды на Никите Зотове — это московская сатира на католицизм. Это была внешняя пародия не на ре­лигию, не на Православную Церковь, а на католицизм, а иногда на отдельных лиц, о которых было из­вестно что-то крайне неприятное, крайне их порочащее.

Сама такая идея — пародировать Церковь — не могла родиться в голове человека, воспитанного в Православии. А Петр был православным человеком. Он пародировал католическую церковь, католи­ков он не любил. Даже его любовь к протестантам основана на его нелюбви к католикам. Поэтому еще раз подчеркиваю, что Петр — это выходец из XVII века, это человек того времени, воспитанный под влиянием тех западных новаций и заимствований, которые уже имели место. Поэтому для нас с вами деление на допетровскую и петровскую Русь — деление чисто условное, скорее дань традиции, и мы на этом настаивать не будем.

Лекция 21

Нашу последнюю лекцию я хотел бы посвятить так называемой проблеме патриарха Никона, но при этом отнюдь не отбивая хлеб у тех, кто ведет курс истории Русской Церкви.

Можно говорить о патриархе Никоне как о человеке, который применял или не применял те или иные каноны; можно рассматривать чисто церковную специфику его правления, его действий. Но на за­нятиях по русской истории нам важна проблема, связанная с позицией Никона в отношении церковных имуществ — все, что связано с главой из Уложения, которая называется "О монастырском приказе". Второй момент — политика Никона в отношении исправления и издания церковных книг. Это была про­блема общегосударственная, поэтому ее тоже необходимо коснуться. И третье: влияние никоновской дея­тельности, влияние раскола на последующие события.

Итак, о Соборном уложении и о монастырском приказе. Мы уже говорили о том, когда было напи­сано Уложение, сколько статей в главе о монастырском приказе, и здесь следует сразу заметить, что эта глава Соборного уложения не меняла принципиально политики государства в отношении Церкви. Оно давно уже проводило политику объединения страны, политику единого подхода к землям. В XVII веке активно идет процесс слияния дворянского поместья и боярской вотчины; мы знаем, что поместье начи­нает передаваться по наследству, как вотчина. Следовательно, церковное землевладение фактически в этом процессе является рудиментом феодальных отношений и представляет своеобразный церковный удел в общей массе земель, которые контролирует государственная власть. Значит, власть государствен­ная была заинтересована не в ограблении Церкви, а в упразднении удельной традиции распоряжения ог­ромными земельными имуществами, которые, находясь под юрисдикцией патриарха, представляли, та­ким образом, своеобразные самостоятельные владения или даже какие-то государственные начала.

В данном случае власть не шла против Церкви, никаких параллелей с изъятием церковных ценно­стей быть не может. Нужно понять простую вещь: монастырский приказ создавался для управления эти­ми землями. На этих землях должно было быть такое же управление, как и везде. Но учитывая то, что эти земли долгое время находились под управлением патриарших чиновников, создавалась специальная контора, учреждение, которое должно было привести все эти дела в соответствие с тем, что было вообще принято в стране. Вряд ли можно допустить мысль о том, что православное государство собиралось гра­бить Церковь.

Нужно также сказать, что патриарх Никон здесь усмотрел то, о чем иногда говорят: именно факт ограбления Церкви. Не просто политику какой-то государственной централизации, не просто объедине­ние, чисто экономически необходимое для страны (вспомните, в каком тяжелом состоянии была Россия после смуты). Он противопоставил Церковь и государство и увидел в этом факте попытку не просто уни­зить, а именно ограбить Церковь. Поэтому вся его борьба, чисто политическая, ведется против монастыр­ского приказа, и он добивается того, что приказ, объявленный законом, не действует.

Надо сказать, что власть тоже была непоследовательна. Алексей Михайлович в период своего распо­ложения к Никону дарил ему большие земельные угодья (не в личное, конечно, владение, а как патри­арху) и закрывал глаза на те случаи, и нередкие, когда Никон покупал новые земли. Существует пере­чень земель, которыми владел патриарх Московский. Надо сказать, что это нечто грандиозное, и в его правление чисто церковное земельное имущество резко увеличилось в объеме. То есть фактически он вел политику, направленную не просто на сохранение того порядка, который уже имел место, но на увеличе­ние чисто церковных территорий, ликвидацию какой бы то ни было государственной, светской власти на эти земли и таким образом противопоставлял Церковь и государство в экономическом, если хотите, ас­пекте. Никон постоянно ссылался на каноны, но понимал их весьма упрощенно. Я не буду говорить здесь ничего нового, а сошлюсь на тех, кто специально исследовал этот вопрос. Каноны несколько иначе квалифицируют эту историю, и можно прочитать у А.В.Карташева, и у Н.Ф.Каптерева интересные мне­ния по этому вопросу, который, я думаю, будет освещаться у вас в курсе истории Церкви. Это одна сто­рона вопроса. Вторая сторона — о том, что, собственно, собирались оставить за патриархом.

Монастырский приказ не должен был подобрать под себя все территории — оставалась собственно патриаршая область, которая сохраняла старое управление. Например, в настоящий момент Москвой управляет Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Он регулирует процесс назначений, снятий, передвижек. В то время была тоже собственно патриаршая территория, и там монастырский приказ не должен был действовать. Он распространялся вообще на церковные территории вне патриаршей области. Но Никон и этого не желал допускать.

Еще в бытность свою архиепископом Новгорода Великого он добился благодаря своим хорошим от­ношениям с царем Алексеем Михайловичем особых поблажек для своей епархии, для себя лично и когда стал патриархом, эта тенденция, естественно, усилилась. И здесь мы видим, что при Никоне церковная власть действовала откровенно против государственных законов, а государственные законы не действова­ли, и уж во всяком случае государственная власть была непоследовательна.

Мы уже говорили о том, что важнейшим фактором стабильности в России, ее успешного развития был всегда союз Церкви с государством. В данном случае в вопросе о территориях, об управлении этими территориями, а если хотите, о юрисдикции Никон как бы вбивает клин между церковной и светской властью. Конечно, можно сказать, что именно светская власть покушалась на церковные земли. Но дело все в том, что потом, после Никона, все равно этот процесс прошел именно так, а не иначе. Никон явно не чувствовал ход истории, а кроме того, его не лишали прав чисто канонических, а что касается свет­ского контроля за экономической стороной жизни, то его, бесспорно, хотели ввести. При чем здесь Мос­ковский патриарх, когда вопрос, связанный с теми или иными землями, должен разбираться в самом обычном суде на основании всеобщего государственного закона? И что это за страна, где два законода­тельства, два верховных правителя, две хозяйственные системы (государственные земли и церковные)? Ведь это же факторы нестабильности — и хозяйственной, и политической, и религиозной.

Никон этого не почувствовал, он расценил это как покушение на права — не свои личные, а права Церкви. Не знаю, как вы отнесетесь к вопросу о том, что Никон хотел доказать превосходство церковной власти над светской или не хотел уступать домогательствам светской власти в отношении к власти цер­ковной. Вопрос это не новый, и своих адептов имеют сторонники той и иной точки зрения, но бесспорно, что Никон своей политикой в отношении монастырского указа фактически как бы создавал еще одно го­сударство внутри России. Конечно, это вызвало резкий протест.

Всякое дело можно улучшить или испортить своими личными качествами, и в этом отношении Ни­кон — фигура совсем не простая. С одной стороны, истовый, способный на личные жертвы, бесспорно честный человек. С другой стороны, человек заносчивый, высокомерный, гневливый и в силу этих ка­честв способный на несправедливость по отношению к отдельным людям. Он внес во все вопросы, будь то вопрос о Монастырском приказе или об исправлении книг, свой личный темперамент, что дела не улучшило, а наоборот; во все времена люди легко обижались и обижали, а в вопросе, который стоял так остро, подобные вещи были недопустимы.

Церковная жизнь после смуты, конечно, была в определенном упадке. Это было неизбежно, потому что само государство было в упадке. В самом народе был разброд: поколения, которые выжили при сму­те, сформировались при смуте, не представляли из себя ничего особенно выдающегося. Они были сфор­мированы в период острейшей политической борьбы, острейшей опасности для государства, поэтому сре­ди них мы можем увидеть самые разные взгляды, в целом не всегда конструктивные. В таких случаях очень часто, не видя собственных корней, собственных истоков, собственных традиций (которые в пери­од смуты, естественно, были утрачены), обращаются к авторитетам, а на Руси уж так повелось, что во все времена мы искали авторитетов где-то "там". Сейчас ищем в Германии или в Америке, а тогда реши­ли поискать авторитета в Греции.

Когда-то, в XV столетии, когда устраивалась Флорентийская уния, несмотря на феодальную войну, у России нашлось достаточно здравого смысла, чтобы очень спокойно и твердо разрешить все эти проблемы и, не занимая опыта у греков, поставить все на свои собственные рельсы и совершенно точно с канонической точки зрения определить права Русской Церкви. Такое было время, когда была учреждена автокефалия. Зачем Никону понадобилось искать ума у греков, судить не берусь. Думаю, это происходило от того, что он сам был человеком неглубокого образования, очень поверхностного, начетнического.

Вы знаете, что печатный станок работал у нас с середины XVI века. Первая книга точно датирована выходными данными 1564 годом — это "Апостол" Ивана Федорова 1564 года. Незадолго перед этим вы­шло еще несколько анонимных изданий без выходных данных, хотя и высокого качества — выпускал их для пробы Иван Федоров или кто-то еще, судить не берусь. А дальше Иван Федоров, по-видимому, был вынужден бежать из любезного отечества, из столицы нашей родины — с одной стороны, начина­лась опричнина, а с другой стороны, если принять остроумную гипотезу А.В.Карташева, переписчики книг могли увидеть в печатном станке страшное орудие, которое разрушит их монополию, и, учитывая, что в условиях опричнины доносительство более чем поощрялось, постарались оклеветать Ивана Фе­дорова, и поэтому он вынужден был спасаться из Москвы бегством. Поражает тот факт, что когда за­работал печатный станок, тенденция к переписыванию книг сохранилась еще надолго. У нас писали рукописные сборники и в XVII, и в XVIII, и даже в XIX веке. Но тем не менее встал вопрос: что печа­тать и как печатать? И здесь классический пример являет Иван Федоров, который, находясь в Остроге у своего покровителя князя Константина Острожского, задумал напечатать Библию архиепископа Ген­надия Новгородского, которая хранилась в Москве. Несмотря на ужасные времена, он обратился за помощью, и в Острог прислали этот единственный уникальный экземпляр — на несколько лет! Она была не просто механически "перешлепана" с рукописи на печатный лист. Была произведена коррек­тура, редакционная правка, сличение отдельных частей с новыми переводами — короче говоря, к делу отнеслись серьезно, после чего и появилась знаменитая Острожская Библия, которую печатали факти­чески два года. А рукописный экземпляр благополучно вернулся в Москву, где он и хранится — в на­стоящее время в отделе рукописей Исторического музея.

Иван Федоров понимал, что слепо копировать любой рукописный текст, пусть даже и Библию, нель­зя: туда могут вкрасться и описки, и просто ошибки. В конце XVI — начале XVII веков печатное дело набирало темпы, а после смуты начинается систематическое печатание книг в довольно большом объеме. Патриарх Филарет не любил ни латинистов, ни латинской культуры, и это легко понять, если вспом­нить, что он провел в польском плену не один год. Поэтому он больше ориентировался на греков, но де­лал это достаточно сдержанно. Его преемники, Иоасаф и Иосиф, ничего принципиально нового в дело печатания книг не вносили, если не считать, что при Иосифе было выпущено несколько книг, которые очень чтут старообрядцы. Их издали без особой лишней справы по тем рукописям, которые, видимо, бы­ли под рукой, и оказалось, что это как раз то, что было нужно старообрядцам.

Так, вероятно, пошло бы и дальше, если бы Алексей Михайлович не задумал реформу церковных обрядов — не кардинальную, но направленную на некоторые улучшения. Дело в том, что у нас накопи­лась масса безобразий: многоголосное пение, не читались часы между службами, существовала масса мелких обрядовых нарушений, батюшки позволяли себе во время службы беседовать с прихожанами и т.д. Был составлен целый реестр всяких исправлений, в том числе надо было упорядочить и книги. Для Никона, который наследовал все эти проблемы, книги на первый план не вышли. Он должен был зани­маться вообще улучшением всего. И вот здесь вместо того, чтобы посмотреть всерьез, что же было у нас, собственно говоря, хорошего — ведь не все же было плохо, — он обратился к грекам. Те обрадовались случаю показать свое превосходство, и вот каждый, кто приезжает из Греции, начинает тыкать пальцем во все то, что "не по уставу" — т.е. не соответствует греческому образцу. И с ними тут же начинают во всем соглашаться, не думая, не проверяя, откуда у греков так, а не иначе, а почему у нас именно так по­лучилось, просто считают: раз греки советуют, значит, так и надо. При том, что формально Никон сде­лал очень много: была собрана колоссальная библиотека замечательных рукописей, которые свезли в Москву из разных монастырей. Арсений Суханов несколько раз ездил на Восток, на Афон, откуда привез горы ценнейших книг и рукописей. Все это надо было как следует переработать, а это было сде­лано довольно поверхностно.

Сам процесс исправления печатных книг имел несколько периодов. Такие известные в дальнейшем расколоучители, как протопоп Аввакум, Иван Миронов и другие, сначала всего лишь занимались прав­кой книг. Следовательно, сам критерий, по которому отбирали людей, чтобы вести книжную справу, был неустойчивым: занимались этим разные люди, в том числе и абсолютно случайные. Так, патриарх Никон приблизил к себе Арсения Грека, который в свое время перешел в католицизм, учился в католических университетах, затем вернулся в Православие, потом попал в плен к туркам, принял ислам, попал к нам в свите одного из греческих святителей. Тот не знал, что Арсений собой представляет, но на обратном пути сообразил и донес в Москву. Его тут же отправили на Соловки замаливать грехи, и по делом. Там он вкусил монастырского устава и жаловался на строгость содержания. Но вот туда за мощами митропо­лита Филиппа Колычева приехал Никон, тогда еще архиепископ Новгородский, взял его с собой в Мо­скву и приставил к делу — видимо, в качестве высокого научного авторитета. Арсений Грек имел, ко­нечно, массу различных сведений, почерпнутых из собственной фантастической биографии, но вряд ли он годился для серьезного дела. Очевидно, в самом процессе исправления книг не было никакого ясного, четкого подхода — что делать и как делать. Дилетантизм, импровизация и полное нежелание оценить последствия всей этой весьма, с позволения сказать, спазматической деятельноеги.

Все это продолжалось до тех пор, пока Никон "рукою властной" не ввел троеперстие, трегубую "аллилуйю" и все остальное, что все мы хорошо знаем. Вместо того, чтобы что-то объяснить, сказать, почему так, а не иначе, и сделать это поэтапно, мягко — просто разослали циркуляр по московским церквам и приказали делать так, как там указано, без каких бы то ни было объяснений. Но когда с рус­ским человеком так поступают, он, как известно, не склонен слушаться.

Начался раскол. Правление Никона — это 1652-1658 годы. Но ведь это время войны с Польшей. И вся эта история говорит о том, что интересы страны в целом, интересы православного населения Украи­ны были у Никона явно не на первом месте. Патриарха Русской Церкви интересовала совершенно иная сфера, он действовал вообще без учета того, что происходит со страной, как будто этого не существует.

Патриарх Никон очень любил парадные богослужения. Он заботился, конечно, не о своей личной персоне, а о величии Церкви. В Оружейной палате можно увидеть парадное облачение патриарха Ни­кона, которое полностью сохранилось. Полный патриарший убор весил более 40 кг. Он был атлет, на­стоящий атлет. И вот в этом облачении он совершал полным чином всю службу да еще ходил в крест­ных ходах. Тут во многом раскрывается характер Никона. Вот такое понятие о благочестии ему было свойственно. Приблизительно так же он воспринимал и все остальное: Чем больше будет жемчуга, зо­лота, драгоценных камней, тем лучше. При этом он был настоящим монахом, носил вериги. Эти кон­трасты, эти противоречия говорят о том, что сам по себе внутри он не был цельным человеком. Безум­но гневаясь, он потом приходил в противоположное состояние духа. Видимо, он очень переживал конфликт с царем. После нежной дружбы ("мой собинный друг" — так называл его царь), от печалования царю каждую пятницу за всех, кто подает царю челобитные, от покаяния, которое он принимал у царя — и вдруг такой афронт, что ты-де больше великим государем не пишись, а пишись просто патриархом, а царь на тебя гневается...

Что в таких случаях делать? Не в первый раз царь на него гневался. Зафиксированы случаи, когда царь оскорблял его за какие-то, по мнению царя, упущения в порядке службы. Ничего, находили потом общий язык и все как-то сходило спокойно на нет. А здесь Никон обиделся. А обидевшись, решил все вот так, с размаху: после службы в Успенском соборе облачился в простую монашескую рясу, взял клюку, заявил, что он-де недостоин, и двинулся в путь. Может Патриарх так уйти со своего стола? Здесь, в этом дерзком поведении, открывается и подход, который применялся и ко всем остальным делам. Конечно, Никон не хотел раскола, он просто о нем не думал. Подумаешь, какая проблема — ввести троеперстие вместо двуперстия. Правильно, никакой канонической разницы между двумя и тремя перстами нет — и те и другие православные. И он это понимал. Но не понимал, с кем имеет дело. Его это не волновало. Ах, его не слушаются?! И пошло... Патриарший приставы охотились по Москве, забирали в кутузки попов, которые вели себя несообразно, те начинали жаловаться на патриарших приказных. Естественно, все те, кто не любил Никона, воспользовались этими нестроениями. При дворе всегда были интриги.

И вот получилось, что, желая каких-то вполне разумных вещей, необходимых, по его мнению, для то­го, чтобы что-то упорядочить в Церкви, решая проблемы, унаследованные от своих предшественников, Ни­кон начал рубить сплеча, да так, что раскололось русское общество — в то время, когда оно только-только начинало срастаться. Да еще сделал это во время войны. А ведь присоединение Украины к России породи­ло немало проблем, куда более острых, чем вопрос о том, как крестятся греки и как — русские. С Украи­ны к нам шло очень сильное латинское влияние, и тут надо было вырабатывать совершенно определенный подход, а этого сделано не было.

Мы уже говорили об отношении Никона к земельным владениям церковным, которое он всячески от­стаивал. Он хотел не просто церковного владения какими-то землями — они и так принадлежали Церкви, но добивался права решать самостоятельно абсолютно все проблемы, с ними связанные, что приводило уже к созданию в стране параллельного законодательства и соответствующего параллельного аппарата.

Наконец, это был человек, у которого личные сиюминутные настроения как бы определяли под­ход к решению многих важных вопросов. Оказавшись на вершине пирамиды церковной иерархии, пат­риарх Никон не сумел представить себе все глобальные проблемы, как это сделал бы человек поистине государственный.

Прежде чем прийти к какому-то согласию, у нас принято сначала хорошенько подраться и разойтись в разные стороны, чтобы потом объединиться. Поэтому и к Никону у нас существуют два абсолютно раз­личных, полярных подхода. Таким же образом мы часто оцениваем личность и деятельность Петра, да и все на свете. Только полюса: юг или север, черное или белое. И вот одни читают Зызыкина, где нет никакого исторического анализа, а разбирается лишь канонический аспект, а другие считают, что нечего Церкви вообще соваться в государственное управление. И тем и другим рекомендую наиболее серьезное и теперь уже доступное исследование книгу проф. Н.Ф.Каптерева "Царь Алексей Михайлович и пат­риарх Никон"[24]. Книга эта очень солидная, с обширным приложением, где опубликованы очень интерес­ные документы, и написана очень хорошим языком. Чрезвычайно уважительное отношение к личности патриарха сочетается с очень объективным, на мой взгляд, анализом его деятельности как главы Право­славной Церкви Русского государства XVII столетия.

Перекидывая своеобразный мостик к последующей эпохе, обращаю ваше внимание на то, что пат­риарх Никон — это не только раскол в XVII веке и не только Монастырский приказ, не только пыш­ное богослужение и богатое облачение. Никон — это еще отчасти и история петровских преобразова­ний. Когда Петр после смерти патриарха Адриана на многие годы оставил Русскую Православную Церковь без предстоятеля, это было сделано не потому, что Петр был безбожником, и не потому, что он не понимал значения патриарха для Русской Церкви. Человек практического склада, Петр, несо­мненно, первое время искал подходящую кандидатуру. По его мнению, это должен был быть человек морально безупречный, понимающий масштаб его, петровских, деяний, помощник царя. Такого человека он, видимо, не нашел. И тогда он пришел к мысли о необходимости создания духовной коллегии, то есть Синода. Причем в данном случае — это зафиксировано в самом тексте Духовного регламента — имелось в виду не просто какое-то "министерство вероисповедания", а принцип соборности, хотя бы и в огра­ниченном объеме. Когда будут высказываться разные мнения по каким-то вопросам, можно будет по­нять, что надо и чего не надо. Для Петра история Никона была историей семейной. Дома он наслы­шался о Никоне столько и такого, что это во многом определило его отношение к патриаршеству вообще. Он не хотел, чтобы Русской Церковью теперь управляли в зависимости от личного темпера­мента. Петр вынужден был иметь очень много дел с раскольниками. Не всегда эти дела решались хо­рошо, удачно, спокойно. Именно в юности Петра начинаются знаменитые гари, причем горят не старо­обрядцы, а те раскольники, которые отпочковались от старообрядцев. Он должен был оценивать и это. Кто это все спровоцировал? Царь? Да нет, скорее наоборот. При этом Петр, повторяю, в своем "всешутейшем соборе" отнюдь не пародировал именно Никона и непосредственно русскую Православ­ную Церковь. Еще В.О.Ключевский говорил, что ни при какой цензуре это творение мысли Петра не будет опубликовано (потом его все-таки опубликовали, правда, с многоточиями). Там пародировалась скорее католическая Церковь — и понятно почему: нелюбовь ко всему латинскому была в крови у царей дома Романовых со времен основания династии. Впоследствии Петр I крайне цинично высказывался о Западе, и в первую очередь о католическом Западе. Но, вероятно, имело место какое-то пародирование конкретных лиц. Когда говорят о том, что Петр якобы сочинил какое-то безбожное антихристианское творение в виде своего "Собора", скажу, что нового он ничего не изобретал, потому что была "Служба

Кабаку", которая распространялась в бесконечном количестве списков, представляющая собой точне-хонькое воспроизведение чинопоследования малой вечерни, но речь там шла о водке, чарке, трактире и т.д. Это было чисто народное творчество. Когда иерархия не представляет собой большого авторитета, тогда появляются подобные вещи. А представлял ли собой Никон авторитет для православных — это уж решать православным. Не убежден, что мнение будет одинаковым. Поэтому мне кажется, что вопрос о патриархе Никоне надо решать исходя из вообще государственных проблем, оценивая русскую исто­рию как единый процесс, т.е. мы не должны тут ничего разделять: вот здесь у нас патриарх Никон, а здесь отдельно — Соборное уложение. Все это было в одно время.

Мне кажется, что эта проблема, которая вспыхивает у нас в обществе постоянно, должна быть реше­на, исходя из каких-то общих принципов, общего анализа развития России, общего подхода к проблемам ее истории. Искусственное деление на светскую и церковную историю невозможно, потому что все свя­щеннослужители и монахи когда-то были мирянами. И дети белого духовенства чаще всего оставались мирянами. Не надо забывать, что почти все дьяки и подьячие русских приказов XVI-XVII веков были поповичи. Они были грамотными, дети священников, и если не хотели идти по стезе своих отцов, то шли именно в бюрократию, так все было связано одно с другим. Никон эти естественные связи рубанул спле­ча. А дальше последовало то, что всем хорошо известно. Суриков ничего не выдумал в своей картине "Боярыня Морозова", он изобразил настоящий увоз боярыни Морозовой со двора. Даже композиция картины соответствует описанию. Он увлекся несколько, может быть, лишь в отношении узорчатой шали и платка до бровей. А все остальное так и было: двуперстие, калеки, ухмыляющиеся бояре. Белые и красные, почти гражданская война. Зачем, спрашивается? Из-за двуперстия? Из-за того, что греки что-то посоветовали? Все родилось из ничего. Потому что, как вы понимаете, никакие канонические про­блемы тут не затрагивались. Греки и сейчас носят рясы, скроенные иначе, чем у нас.

Наконец, несколько слов о Стоглаве, охаянном, оплеванном греческими "экспертами" в XVII ве­ке. Это очень интересный и чрезвычайно важный памятник русского законодательства, хотя там и раз­бираются вопросы чисто церковные. Самая замечательная глава, которая для всех важна и которая полностью сохранила свое значение по сей день — 43-я. В ней рассказывается о том, какими должны быть учителя иконописцев и как надо учить иконописи — не с точки зрения технической, а с точки зре­ния нравственной.

Что же касается двуперстия, которое утвердил Стоглав, оно было у нас изначально, с момента нашего крещения в X веке, и ничего нового здесь не изобретали. И если греки ввели у себя троеперстие — пожа­луйста, это их личное дело. Казалось бы, для русских Стоглав должен был 6ь:ть авторитетом в этом от­ношении. Но нет, греки на него набросились, и в результате этот памятник получил репутацию недосто­верного. Конечно, там есть всякие неточности, курьезы, без этого не бывает, но все это настолько невинно, что вызывает улыбку: например, там запрещается брить и стричь бороду, потому что так запо­ведал пророк Моисей. Хотя старообрядцы и это пытались соблюсти. Что касается написания имени "Иисус", двуперстия, тригубой и двугубой "аллилуйи", хождения по солнцу или против солнца и тому подобных вопросов, то все они носят чисто обрядовый характер. А ведь из-за таких вопросов Никон рас­колол русское общество, и последствия этого ощущаются как-то и по сей день.

К сожалению, популярной литературы на эту тему у нас нет. Я вам очень рекомендую прочитать А.В.Карташева. Там во втором томе прекрасно разобрана вся история с Никоном, с исправлением книг и с расколом. Это не исчерпывающее исследование, но достаточно подробное. О Карташеве говорят раз­ное, но это человек замечательно образованный, умный исследователь. Можно по-разному трактовать разные части его "Истории", но на сегодняшний день лучшего систематического изложения истории Рус­ской Церкви нет. Там, правда, отсутствует справочный аппарат, и это понятно: он писал эту книгу за границей. Но в свое время он был заведующим отделом Императорской Публичной библиотеки в Петер­бурге, благодаря ему был собран богатейший богословский фонд этой библиотеки, и в данном случае, ко­гда он писал свою "Историю" по лекциям, которые читал в Сергиевском институте в Париже, он не от­клонялся от фактов, хотя не всегда мог дать точные ссылки. Это надо учитывать. Поэтому, повторяю, это ваш путеводитель, хотя бы в данном вопросе.


[1] Татищев В.Н. История России в 7-ми томах. М., 1962-1968.

[2] Карамзин Н.М. История государства Российского в 12-ти томах. М., 1989.

[3] Соловьев С.М. История России с древнейших времен// Соловьев С.М. Сочинения в 18-ти томах. М., 1988.

[4] Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. М., 1993. Его же. Собрание сочине­ний в 9-ти томах. М., 1958.

[5] Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993.

[6] Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы XI- начала XII вв. М., 1978.

[7] Митрополит Макарий. История Русской церкви. М., 1995.

[8] Карташев А.В. Собрание сочинений в 2-х томах. Очерки по истории Русской церкви. М., 1993.

[9] Российское законодательство Х-ХХ веков. М.,1984. Т.1.

[10] Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М., 1948.

[11] Голубинский Е. История Русской церкви в 2-х томах. М., 1900-1904.

[12] Памятники литературы Древней Руси. XIII век. Вып. 3. М., 1981.

[13] Русская историческая библиотека. Памятники древнего русского канонического права. СПб., 1880. Т. 6. Ч. 1. (Памятники XI-XV веков).

[14] Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. (Обзор редакций и тексты). М., 1915.

[15] Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988.

[16] Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.-Л., 1947.

[17] Тихомиров М.Н. Пособие для изучения Русской правды. М., 1953.

[18] Федотов Н.М. Святые древней Руси. М., 1990.

[19] Послания Ивана Грозного// Памятники литературы Древней Руси.Вторая половина XVI века. М., 1986.

[20] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1981 (2-е изд. 1993). Или по кн.: Памятники литерату­ры Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986. С. 16-84.

[21] Андрей Курбский. История о великом князе Московском// Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986. С. 218-400.

[22] Послания Ивана Грозного// Памятники литературы Древней Руси.Вторая половина XVI века. М., 1986.

[23] "Соборное уложение" опубликовано в кн.: Российское законодательство Х-ХХ веков. М., 1985. Т. 3. (Акты земских соборов).

[24] Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909-1912. В 2-х томах. Его же. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. М., 1887.

(4 часа)

План.

  1. Древние источники по истории славян.
  2. происхождение и расселение славян.
  3. Язычество древних славян.

Источники и литература:

  1. Библиография русского летописания (составитель Дмитриева Р.П.) М-Л, 1962.
  2. Сборник документов по истории России с древнейших времен до II четверти XIX века. Для семинарских и практических занятий ( составитель Постников С.П.) Екатеринбург, 1993.
  3. Кузьмин А.Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. Рязань, 1989.
  4. Мавродин В.В. Происхождение русского народа. Л., 1978.
  5. Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973.
  6. Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1983.
  7. Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1994.
  8. Рыбаков Б.А. Язычество древних славян М., 1981.
  9. Рыбаков Б.А. Мир истории: начало века русской истории. М., 1984.
  10. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979.
  11. Тимощук Б.А. Восточнославянская община VI – IX вв. М., 1990.
  12. Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1981.
  13. Фроянов И.Я. Древняя Русь. М., СПб., 1995.
  14. Колчин Б.А. Древняя Русь. Ремесло. Город, замок, село. М., 1985.
  15. История России. Под. Редакцией Сахарова А.Н. и Новосельцева А.П. (в трех томах) М., 1997.
  16. Всемирная история Т. 1-2 М., 1956.

Тема 2.






Сейчас читают про: